Гиперборея

      

Каждое утро лопари рассказывают друг другу свои сны и семейным советом объясняют то или другое значение его.

Когда душа во сне встречает душу другого, это происходит «на границе, в том пространстве, где индивидуальное становится общим».

                    Гора безмолвным истуканом стояла в белой туманной мгле, вершиной уходя в небо, которого не было. Рома откуда-то знал, что это Колокольня, хотя никогда не видел её так близко. Знание приходило из неоткуда и просто залезало под кожу, как холод.       Он постоял у подножия, задрав голову и смотря, как по склонам бегут тени. Они не были привязаны к камням или деревьям, просто текли вниз, как вода, как жидкий мрак, заливая расщелины и выползая обратно.       Рома хотел сделать шаг, но ноги не послушались. Он словно был прибит к месту тяжёлыми, свинцовыми, невидимыми гвоздями. А потом увидел Антона.       Тот шёл вверх по склону. Один. Без куртки, без рюкзака, босиком. Снег под его ногами не проваливался, лежал нетронутым, будто Антон не имел веса. Ступал, не оставляя следов.       Ледяной ужас ударил в затылок. По следам можно найти и догнать кого угодно, но Антон… Антон следов не оставлял, и Рома вдруг понял, что, если сейчас не закричать, не развернуть его, не взмолиться, он никогда его больше не увидит. Потому что Антон не оставлял следов.       Рома открыл было рот, но горло сдавило, и наружу вырвался только белый густой пар, мгновенно растаявший в морозном воздухе.       Антон не оборачивался.       Он поднимался всё выше, и тени обтекали его, изредка касаясь его ног, рук, лица — и тогда на коже оставались тёмные пятна, которые медленно исчезали, будто впитываясь.       Рома снова попытался крикнуть, и на это раз почти получилось, но ветер затолкал слова обратно в рот, и он закашлялся, слыша, как ветренный вой в расщелинах складывается в слова. На непонятном, тягучем языке.       Антон дошёл до огромного валуна, стоящего выше по склону. Сейд. Рома узнал его — тот самый, с поляны, только в сотни раз больше. Камень пульсировал слабым, золотистым, тёплым, как в печи, светом. Антон протянул руку и коснулся его, и камень заговорил, преломляя через себя непонятный до этого язык ветра, расставляя буквы в нужной последовательности.       Низкий, вибрирующий, древний голос шёл отовсюду — из земли, из воздуха, из самого Ромы. Теперь его можно было понять.       — Ты пришёл, — говорил камень. — Мы ждали.       Антон молчал. Стоял, прижав ладонь к шершавой поверхности, и свет струился по его руке вверх, к плечу, к лицу.       — Ты принёс с собой знак, — продолжал камень. — Кровь. Тех, кто был до. Тех, кто ушёл в лёд.       — Не знаю, — сказал Антон. Голос его был тихим, почти детским. — Я не помню.       — Вспомнишь, — ответил камень. — Когда врата откроются. Когда прольётся кровь.       Рома дёрнулся так, что чуть не упал.       — Нет! — заорал он. — Никакой крови нахуй! Антон!       Но Антон не слышал. Стоял, прижавшись лбом к камню, и свет заливал его целиком, делая прозрачным, как лёд, бестелесным, как утренний туман.       …Они не знали болезней, не знали смерти, и их кожа пахла утренним туманом…       — Ты проведёшь их, — продолжал камень. — Ты откроешь.       — Я не хочу, — прошептал Антон, и лицо его прочертили две мокрые дорожки. Блестящие капли сорвались вниз, и ветер унёс их, не дав достичь снега под ногами.       — Ты должен. Это твоя кровь. Твой путь.       Свет стал ярче, ослепил Рому на миг, а когда зрение вернулось, Антон стоял на коленях перед камнем, и из его ладони текла кровь — абсолютно чёрная в золотом свечении и густая, как дёготь. Она вязко струилась по камню, и сейд пульсировал сильнее, будто пил.       — Антон! — заорал Рома, срывая голос.       Антон вдруг обернулся.       Впервые за весь сон он посмотрел прямо на Рому. Глаза его были пусты — два озера замёрзшей воды, в которых ничего не отражалось. Но губы шевельнулись.       — Не смотри, — сказал он. — Отвернись.       А потом начал таять, как снег на весеннем солнце. Черты лица расплылись, руки стали совсем прозрачными, и сквозь них уже просвечивал камень.       — Нет! — заорал Рома, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью ещё больше, увлекая его вниз, под снег. — Только не снова, блядь!       Но Антон таял неумолимо. Уже через пару мгновений от него осталась только улыбка — странная, незнакомая, почти счастливая. А потом и она исчезла.       Рома даже от подножия горы видел, что снег на том месте, где только что стоял Антон, был чистым — ни следов, ни крови, ни-че-го. Только огромный и тёмный камень.              И вдруг камень открыл глаза.              Рома открыл глаза и схватился за шею. Тяжёлое, липкое сердце колотилось где-то в горле, ощутимо отдавая прямиком в корень языка, отчего тошнота не заставила себя долго ждать. Майка прилипла к спине, волосы на затылке мокрые, и во рту — привкус металла, крови или страха… Различить невозможно.       Он сел на диване, хватая ртом воздух. Комната поплыла перед глазами, тени цеплялись за углы, вытягивались и рвались, как тонкий капрон. Перед глазами стояли гора, камень… Антон, тающий в золотом свете.       Рома резко повернул голову туда, где Антон должен был быть. Они заснули вместе — после того, как Антон читал. После того, как говорил о сейдах, о знаках, о вратах. Рома помнил, как долго смотрел на его спину под одеялом, прежде чем закрыть глаза и продолжить чувствовать тепло. Рядом.       Но сейчас рядом было пусто.       Диван наполовину свободен. Подушка ещё хранила вмятину, одеяло сбито в ноги. Но Антона не было.       Рома вскочил так резко, что в глазах потемнело. Рванул в спальню, распахнул дверь — кровать пуста, покрывало всё также ровно застелено.       — Антон! — голос сорвался, вышел хриплым, чужим.       Тишина.       В коридоре темно. На кухне темно. Только полоска света из ванной — но дверь открыта, и там никого.       Рома заметался по квартире, как зверь в клетке. Заглянул под кровать — бред, но заглянул. Распахнул шкаф — только куртка. Снова вылетел в коридор, уже натягивая на ходу штаны, но зацепился взглядом за обувь — ботинки на месте. Замер. Значит, не ушёл?       Сердце колотилось так, что, казалось, грудная клетка не выдержит. Сквозь шум в ушах пробивался голос из сна: «Ты должен. Это твоя кровь. Твой путь.»       — Антон! — заорал он снова, уже не сдерживаясь. — Блядь, где ты?!       И вдруг увидел.       Тень у стола на кухне. Силуэт. Стеклянный стакан в руке, поднесённый к губам. Антон пил воду и смотрел на Рому огромными, расширенными от ужаса глазами.       Рома замер. Время схлопнулось в точку. Антон медленно опустил стакан, и губы его шевельнулись, но звука не последовало.       — Ром… — наконец, выдохнул он.       Рома сделал шаг, ещё один. Ноги не слушались, тело трясло мелкой дрожью. Он подошёл вплотную, схватил за плечи, сжал так, что пальцы, наверное, оставили синяки. Почувствовал, наконец, что он не прозрачный, не тает, а под тканью футболки тепло, пульс, живые мышцы.       — Ты здесь, — прохрипел Рома. — Ты здесь.       — Я здесь, — Антон не сопротивлялся, только смотрел настороженно, боясь пошевелиться, будто рядом с раненым диким зверем. — Чего ты… Кричал?       — Ты не слышал! — Рома тряхнул его. — Я тебя звал, а ты не слышал! Я звал, а ты…       — Я хотел пить, — Антон говорил медленно, осторожно, будто боясь спугнуть. — Ты спал, я не стал будить. Я только на минуту…       — Ты таял, — перебил Рома. Голос дрожал, срывался. — Как снег, блядь, и я не мог двинуться. Ты смотрел, и кровь текла из руки, а я не мог… И ты не оставлял следов…       Он замолчал, потому что в горле встал ком. Пальцы всё ещё сжимали плечи Антона, но убрать их он не мог: не разжимались, и всё тут. Антон стоял неподвижно, но стакан в его руке чуть заметно дрожал.       — Сядь, — сказал он тихо. — Сядь, Ром, ты весь белый, как мел.       Рома послушно сел, потому что ноги подкосились сами собой. Антон опустился рядом, поставил стакан на стол и повернулся к нему.       — Расскажи, — сказал он тихо. — Подробно. Что ты видел.       Рома смотрел на него, всё ещё не веря до конца. Свет от окна (уже начинало светать) падал на его лицо, делая почти таким же прозрачным, как во сне. Но глаза были живыми, беспокойными, тревожными. Не пустыми. Слава богу, не пустыми.       — Там была гора, — начал Рома, глотая слова. — Колокольня. Ты шёл по снегу босиком, не оставляя следов. Потом камень, сейд. Огромный. Светился. Ты коснулся, и он заговорил. Сказал, что ты вернулся, что должен открыть врата.       Антон слушал, не перебивая, и лицо его становилось всё бледнее.       — А потом из твоей руки потекла кровь, — продолжал Рома. — Ты посмотрел на меня, сказал: «Не смотри. Отвернись». И ты таял. На моих глазах таял, а я не мог сдвинуться с места.       Он замолчал. На кухне было тихо. Только мерно тикали часы.       — Это был сон, — сказал Антон тихо. — Страшный, но просто сон.       — Просто сон? — Рома усмехнулся, будто рот надорвали. — Ты таял. У меня не глазах, блядь. Я орал, а ты не слышал.       — Стресс, — пожал плечами Антон. — Расследование, трупы, недосып. Мозг перерабатывает впечатления, выдаёт такие картинки. Это нормально.       Он говорил ровно, спокойно, как читал: чуть нараспев, чуть отстранённо. «Стресс», «недосып», «мозг перерабатывает впечатления». Слова были правильные, гладкие, как морская галька, но Рома смотрел в его лицо и видел другое. Вот тень пробежала по губам. На долю секунды, быстрее, чем можно поймать сознанием. Вот взгляд ушёл в сторону, в окно, и вернулся обратно — слишком быстро, слишком контролируемо.       Рома видел такой взгляд сотню раз. Когда говорят одно, а думают другое. Когда врут уверенно, но глаза всё равно выдают. У Антона глаза не врали, они просто… закрывались. Становились чуть уже, темнее, будто он уходил внутрь себя и оттуда наблюдал.              Ты не веришь в то, что говоришь, — понял Рома. — Ты сам знаешь, что это не просто сон. Но не скажешь. Опять не скажешь.              — …и потом, ты сам говорил, что в последнее время много думаешь о расследовании. — продолжал Антон. — Трупы, знаки. Всё сложилось в один образ. Типичная работа подсознания.       Он говорил, а Рома смотрел на его руки, лежащие на коленях неподвижно. Пальцы ритмично, почти совсем незаметно подёргивались. Как будто он считал про себя.       — Антош, — перебил он. — Ты сам-то веришь в то, что несёшь?       Антон посмотрел на него чистым, открытым взглядом. Слишком открытым. Рома знал этот приём: когда хочешь убедить, смотри прямо и не моргай.       — Верю, — сказал Антон. — Потому что это логично.              — …Но память осталась.       — В книгах?       — В книгах. И не только. Во снах тоже.       Антон сказал это так просто, что, кажется, сам удивился. Какая-то тень промелькнула, накрыла лицо, но он быстро избавился от оцепенения и уткнулся обратно в книгу…              — Логично, — тихо повторил Рома. Встал, склонился, приблизил лицо. — Чего ж ты весь дёргаешься тогда, когда говоришь «просто сон»?       Антон промолчал. Только чуть приподнял бровь — вопрос, отрицание, защита.       — Я же мент, не забыл? Я вижу, когда мне врут. Даже если врут красиво, даже если сами пытаются в это поверить.       — Я не вру.       — Врёшь, — Рома склонился ещё ближе. — Ты сам знаешь, что это не просто сон. Что это что-то другое. Но ты молчишь. Как всегда молчишь. Сидишь в своей раковине и носу не кажешь, сука.       Антон встал, шагнул было в сторону, но Рома схватил его за руку.       — Нет, нет, стой. Ты мне сейчас всё скажешь. Что ты видишь? Что ты знаешь? Почему у тебя такие же сны? Думаешь, я не замечаю? Может, думаешь, я слепой?       — Отпусти, — тихо сказал Антон.       — Нет уж, — Рома сжал пальцы крепче. — Я слишком много ждал. Ждал и не знал, жив ты или нет. А теперь ты здесь, опять прячешься. И я должен верить в твои сказки про стресс?       — Ром, мне больно.       — А мне — нет? — в глазах потеплело от нахлынувшей темноты. — Думаешь, мне — нет? Вроде, я не схожу с ума от того, что вижу тебя во сне исчезающим, истекающим кровью, а наяву ты сидишь и вешаешь мне лапшу на уши?       Антон дёрнул руку, и в следующую секунду стена будто сама впечаталась ему в спину. Рома навис, сжимая дрожащими от напряжения пальцами его плечи. Тот не сопротивлялся — только смотрел всё тем же спокойным, чуть настороженным взглядом.       — Легче уже стало? Или хочешь с кулака ещё добавить?       — Смени пластинку, — процедил Рома, усилием воли разжимая непослушные пальцы. — Пообещай, что не пойдёшь один.       — Я не могу этого обещать.       — Что?       — Я не могу ничего обещать. Потому что не знаю, как пойдёт. Это моё дело, моя жизнь. Моя… Одержимость. Если хочешь.       — Ты натурально ебнулся, — Рома закрыл лицо руками. — Там секта, которая душит людей и вырезает на них знаки! И ты хочешь переться туда один?       — Я хочу найти Гиперборею, — голос его звучал твёрдо. В отличие от слов про сон, здесь не было и подтона лжи. Только уверенность и правда. — Я ради этого сюда и вернулся. Я ради этого жил последние восемь лет.       — А я? — Рома почти заорал и со всей дури вдарил кулаком в стену у холодильника. Антон вздрогнул. Костяшки прострелила острая боль. — Я, блядь, не в счёт?       Антон молчал. Рома смотрел на него, и внутри всё кипело. Страх, злость, отчаяние — всё смешалось в один тягучий комок, который распирал грудную клетку.       — Знаешь, — сказал он тихо. — Я тоже не могу тебе обещать, что не буду тебя искать. Если ты уйдешь один — я пойду за тобой. Хоть в горы, хоть в тайгу, хоть к чёрту в зубы. И я сделаю всё, чтобы ты, нахуй, туда не дошёл. Не дошёл вовремя, разумеется, ничего такого. Но если ты уйдешь один, ты очень сильно пожалеешь. Тебе придётся ждать следующего астрономического окна, или какие у вас, ебанутых, там магические условности. Мне похуй.       Антон отмер и потёр краснеющее запястье.       — Мы оба знаем, — тихо проговорил он, — Что обещания не работают. Тогда мы тоже наобещали друг другу. И что?       — Ты уехал, — сказал Рома глухо.       — А ты не поехал за мной. И я уже… Пережил это. Но обещания… Они не гарантия. Это просто слова.       Рома стоял, опустив руки, и смотрел на него.       — И что теперь? — спросил он. — Просто будем делать вид, что ничего не изменилось?       — Нет, — Антон покачал головой. — Будем делать то, что должны. Ты — искать убийц. Я — искать Гиперборею. А там… Посмотрим.       Он шагнул к Роме, остановился в шаге.       — Но, если ты пойдёшь со мной — я не буду против. Это не обещание. Это предложение.       — Ещё бы, — сказал Рома, чувствуя, как в груди, наконец, отлегло. Резко, будто кто-то выдернул пробку из слива.       Они стояли друг напротив друга в сером утреннем свете.       — Ложись спать, — сказал Антон. — До рассвета ещё часа два.       — А ты?       — Мне есть чем заняться. Чтобы успеть попасть в астрономическое окно.       Рома хотел было возразить, но передумал. Кивнул, вернулся на диван, лёг. Смотрел, как Антон берёт знакомый блокнот из стопки книг, садится в кресло у окна, как светлеет его силуэт на фоне сереющего неба.       — Антон, — позвал он, закрывая глаза.       — М?       — Не вздумай, блядь, уйти без меня.       Антон только усмехнулся чуть слышно.              Утром Рома лежал на диване и смотрел в потолок, на трещину. Которая всё также шла от лампы в угол. Лежал и пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя нормально. Не как выжатый лимон.       Антон всё ещё сидел в кресле, сосредоточенно листая страницы своего блокнота. Глаза у него были уставшими, но азарт сверкал в них слишком очевидно. Совершенно нездоровый блеск. Он изредка вздыхал и грыз нижнюю губу, то и дело облизывая ранки.       — Ты не спал? — спросил Рома хрипло.       — Нет, — ответил Антон, не поднимая взгляда. Вот и поговорили.       Тихонов уже сидел на своём месте, когда Рома вошёл в кабинет. Читал какие-то бумаги.       — Корову нашу нашли, — сказал он.       — Какую корову? — не понял Рома, всё ещё не отделавшийся от ощущения прострации.       — Из Выселок. Которую украли. Нашли, живую, даже доиться не перестала. Мужик соседний участок перепутал, думал, своя. Отделался штрафом.       — Хоть какие-то хорошие новости, — Рома усмехнулся. — А то всё трупы да пьянки.       Тихонов протянул ему кружку с чаем. Рома сделал глоток, и горячий, крепкий чай обжёг горло, взбодрил, мысли немного прояснились.       — Ты чего такой кислый? — спросил Тихонов, вглядываясь ему в лицо. — Ночью спал вообще?       — Спал, — коротко ответил Рома. — Плохо.       — Галкина?       — Всё вместе.       Тихонов покачал головой, хотел что-то ещё сказать, но в этот момент в кабинет влетела дежурная — молодая девчушка, Ленка, с круглыми от испуга глазами.       — Товарищ старший лейтенант! — выпалила она. — Там женщина… Мать мальчика, который пропал, она… Она в истерике, говорит, сын звонил!       Рома вскочил, чуть не опрокинув стул.       — Где?       — В коридоре, я её в приёмную завела, но она…       Рома уже не слушал. Выбежал из кабинета, Тихонов за ним, кряхтя и матерясь сквозь зубы.       В приёмной на стуле сидела женщина лет тридцати пяти, худая, простоволосая, в старой куртке. Она тряслась, сжимая в руках старенький телефон с разбитым экраном, и что-то бормотала.       — Галина Ивановна, — Рома опустился перед ней на корточки. — Слышите меня? Что случилось?       Она подняла на него красные, опухшие, безумные глаза.       — Он звонил, — всхлипнула она. — Павлик. Звонил.       — Когда?       — Только что. Может, десять минут назад. — она задохнулась воздухом, закашлялась. — Я думала, показалось, думала, номер старый, а он… он живой, он…       — Что он сказал?       — Сказал, что он в горах. Что там холодно. Что он… Что он… — она замолчала, зажимая рот рукой.       Рома переглянулся с Тихоновым. Тот стоял с каменным лицом.       — Галина Ивановна, — мягко сказал Рома. — Дайте мне посмотреть телефон. Хорошо?       Она протянула ему трубку трясущимися руками. На экране был открыт журнал вызовов. Входящий — номер не определён. Время: восемь сорок семь.       — Вы уверены, что это был он? — он снова вгляделся ей в лицо.       — Вы что, не верите? — тихо спросила она, и глаза её расширились. — Думаете, я свой родной голос не узнаю?       В этот момент телефон в её руках снова зазвонил. Ритмично, настойчиво, дребезжа старым динамиком.       Рома замер. Женщина отдёрнула руку, будто обожглась, и телефон полетел бы на пол, если бы Рома не успел подхватить его на лету.       Экран горел: «Неизвестный номер».       Рома нажал кнопку приёма вызова и поднёс трубку к уху.       Тишина.       Сначала просто — глухая, ватная, как в лесу после снегопада. Потом далёкий шум. Ветер, или вода, или ещё что-то, что трудно распознать.       — Рома?       Сердце подпрыгнуло в горло и заткнуло приток воздуха. Он узнал бы этот голос из тысячи. Он уже слышал его. В своём телефоне. В самом начале, ещё до обнаружения тела Галкиной. Тихий, чуть хрипловатый, с той особенной интонацией, когда Антон произносил его имя.       — Рома, — повторил голос. — Забери меня отсюда. Пожалуйста. Здесь…       Помехи. Треск. И снова:       — …холодно.       — Антон? — одними губами прошептал Рома, чувствуя, как кровь схлынула от лица. — Где ты?       Тишина. Короткие гудки.       Рома отнял трубку от уха и смотрел на неё, не веря своим глазам. Пальцы дрожали. Внутри всё оборвалось и понеслось в пропасть.       — Пятифанов? — Тихонов тронул его за плечо. — Ты чего? Кто это?       Рома не ответил. Он уже выдрал из кармана свой телефон и судорожно искал тот же самый неизвестный номер в списке. Вдавил кнопку вызова с такой силой, что та едва не затрещала.       Гудок. Ещё один. Ещё.       «Абонент недоступен»       — Твою мать, — выдохнул Рома.       Он набрал снова. Тот же результат. Потом домашний — длинные гудки, но никто не взял.       — Пятифанов, — Тихонов повысил голос. — Что происходит?       Рома поднял на него глаза. Взгляд у него был такой, что Тихонов отступил на шаг.       — Ты сейчас с Галиной Ивановной, — наконец, сказал он. — Я потом. Мне надо кое-что выяснить. Срочно.       Он рванул к двери, не слыша, как Тихонов что-то буркает ему вслед, как Ленка ахает, как Галина Ивановна начинает плакать громче. Рома пролетел по коридору, сорвал куртку с крючка в кабинете, вывалился на улицу.       Всё вокруг затянуло удушливой плёнкой, и он, сделав лишь несколько шагов от участка, почувствовал, как она истончается под его весом и напором, как вытягивается, становится прозрачней. В висках — только оглушающий стук крови. И голос поверх: «Забери меня отсюда. Пожалуйста. Здесь… холодно.»       Рома сделал ещё шаг, и плёнка лопнула. Он покачнулся, останавливаясь. Мир вокруг вновь приобрёл чёткость. Рома снова поднёс телефон к лицу. Набрал другой номер.       Игорь ответил после второго гудка:       — Да, братан?       — Антон у тебя? — выпалил Рома, не здороваясь.       — Ага. Часа полтора назад пришёл. Помогает, чистим стойла. А чё?       Роме показалось, что кто-то вынул из ног колени, но он всё же устоял. Закрыл глаза свободной ладонью, глубоко вздохнул, до боли в лёгких.       — Дай ему трубку.       — Ща, секунду.       Шорох, голоса вдалеке, потом знакомое:       — Ром?       Голос Антона. Живой. Настоящий. Без помех.       — Ты где? — спросил Рома тупо.       — В каком смысле — «где»? — не понял Антон. — А ты куда звонишь, контрол-фрик?       — Ты звонил мне только что? — Рома проглотил шпильку, судорожно сжимая пальцами трубку у уха.       — Нет. Я даже телефон не смотрел. И вообще, у меня нет твоего номера. А что случилось?       Рома молчал. В голове не то, что не укладывалось. В голове просто орало благим матом.       — Ром? — Антон звучал почти обеспокоенно. Почти. — Что-то с тобой?       — Не со мной, — Рома сглотнул. — С тобой.