Гиперборея

По одной из саамских легенд, рыбаки, уходя в море, оставляли часть своей души на берегу в каменном сейде, чтобы в случае их гибели её не заполучили тёмные силы.

Ледниковая теория формирования сейдов является недостаточной, так как не объясняет главного — избирательности процесса.

             Утром Рома поставил на плиту чайник, закурил в форточку. Дым привычно продрал горло, а прохладный воздух с улицы окатил долгожданной спасительной волной. Потому что ночью Рома едва не зажарился под одеялом. Странное дело — засыпал-то под тонким пледом. А проснулся потный, красный как варёный рак, в удушливом шерстяном коконе старого одеяла, заботливо подоткнутого со всех сторон так, что хер вылезешь.              Антон. Ночью. Пришёл и укрыл. Потому что ему самому было на диване спать холодно.       Но Роме-то холодно не было.       На душе стало странно. Тепло и горько одновременно. Рома усмехнулся, глядя, как за окном проезжает первая машина — посёлок просыпался. Это всё было так глупо, что даже уже не смешно. Наверное, оно никогда не исчезнет, это чувство. Чувство, что они два камня, которые, сталкиваясь, высекают искры, но, сколько не бейся, форму друг друга не примут и через тысячу лет. Хотя, какая там тысяча. У нормальных людей и полсотни на такую дурость нет.       Рома встал и тихо прошёл в спальню. Антон лежал на кровати, притянув колени к груди, и спал. Лицо у него во сне было совсем другое, почти детское, измученное какое-то. Или виноватое? Ни капли холодности или привычной отстранённости. Рома стоял в дверях, смотрел, как вздымается и опускается тонкий плед в такт дыханию, и думал: почему ты такой? Почему с тобой всё так сложно?       Потом вернулся на кухню.       Антон вышел через полчаса. Заспанный, в мятой футболке, с всклокоченными волосами. Сел за стол, молча взял кружку с чаем, которую Рома поставил перед ним.       — Спасибо, — сказал он хрипло.       — Вау, — поразился Рома. — За что? За чай?       — За всё, — Антон посмотрел на него.       Они помолчали. В тишине только тикали часы. Тик-так. А Рома думал: что, если бы тысяча лет всё-таки была у него в распоряжении? А что, если бы это была минимум тысяча лет?       — Я на работу, — наконец, сказал он, — Вернусь когда — не знаю. Может, к вечеру, может, позже. Тут ключи, — Рома положил на стол связку. — Запасные. Уходить будешь, закрывайся. В магазин сходи, тут через дорогу, ну, ты и сам знаешь. Деньги в тумбочке, возьми, сколько надо.       — Хорошо, — Антон неопределённо дёрнул подбородком.       — И ещё, — Рома помялся. — Ты бы сходил к Игорю. На весь день. Помоги ему там, пообщайся заодно. На Ветке поезди, привыкай. Он подскажет, если что.       Антон поднял глаза.       — Ты правда думаешь, что я пойду один?       — Не знаю, — честно ответил Рома. — Но готовиться надо. Вдруг передумаешь. Или я передумаю.       Антон усмехнулся.       — Ладно. Схожу.       Рома оделся, уже в дверях обернулся.       — Тош.       — М?       — Спасибо за одеяло.       И вышел, не дожидаясь ответа.              Участок встретил мигающей в тамбуре лампочкой и уже привычным запахом дешёвого табака. Тихонов сидел на месте, пил чай из эмалированной кружки и читал свою дурацкую газету.       — Явился, — сказал он, не поднимая головы.       Рома приветственно кивнул, прошёл к своему столу. Сел, включил компьютер. Тихонов больше ничего не сказал, только мельком глянул на него поверх газеты и снова уткнулся в чтение. Рома знал этот взгляд. Тихонов предупреждал: не лезь. И теперь делал вид, что дела Галкиной не существует. Будто нет никакой папки, никакой экспертизы, никакого тела с вырезанным знаком на лбу.       Ну и ладно.       Рома пощёлкал в компьютере, позвонил в дежурную часть, а потом сбегал туда же. Вернулся с экспертизой, которая, на удивление, пришла довольно быстро — ещё вчера вечером. Разложил листы на столе и стал читать.              Смерть наступила в результате механической асфиксии. На шее обнаружен странгуляционный след шириной 0,5 см, гладкий, без волокон. Орудие предположительно — кожаный ремень или сыромятная жила.              Рома перечитал два раза. Жила. Не верёвка, не шнур, не провод. Жила. Звериная, конечно. Такая, может, которой луки в старину стягивали?              На одежде потерпевшей обнаружены частицы грязи, соответствующей составу почвы в районе обнаружения тела. Также выявлены волокна шерсти чёрного цвета — предположительно овчина, ручного прядения.              Овчина ручного прядения. Не фабричная одежда. Самодельная. Такие вещи шьют себе те, кто живёт в лесу подолгу. Охотники, может? Ну или те, кому не нужно, чтобы их видели в нормальной одежде.       Рома выцепил из кармана телефон и нашёл в галерее фотографию следа. Рифлёная подошва. Хмыкнул. Люди это, люди. Никакие не духи. Облачение чёрное, из овчины ручного прядения, прям, нарочитый «натюрэль», орудие убийства не шнур, а жила, но ботинки — с современными резиновыми подошвами. Тут уж, как говорится, либо крестик снимите, либо трусы наденьте.       Рома отложил лист, достал следующий. Фотографии. Крупным планом след на шее. Ровный, без разрывов, без кровоподтёков по краям. Душили чем-то гладким, тонким, но очень прочным. Жила, да, похоже.       Рома откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Мысли путались. С одной стороны — факты, вещественные доказательства, протоколы. С другой — слова Бяшиного деда про чёрных людей, которых что-то держит.       — Люди это, — сказал Рома сам себе под нос. — Просто люди.       Но почему-то от этого всё равно не становилось легче.              Остаток утра прошёл в текучке. Рома ездил на вызовы — драка в магазине, кража в сарае, пьяный дебош у клуба. Заполнял бумаги, разговаривал с людьми, делал свою обычную работу. А в голове крутилось одно и то же. Тошнило уже от этого.       К обеду он вернулся в участок, но есть не хотелось. Посидел за столом, полистал папку по Галкиной ещё раз. Потом встал и вышел, накинув куртку, которую едва успел снять.       Слишком много в последние пару дней он стал слушать про охотников. За неимением других доступных вариантов, в голове сложился один-единственный, и теперь зудел там, как пчелиный улей.              Дом Харитона стоял на отшибе, у самого леса. Старый, крепкий, срубленный из толстых брёвен, с высокой крышей. За домом — баня, сараи, огород, уже начинающий чернеть оттаявшей землёй.       Рома остановился у калитки, закурил, хмуро обдумывая свой тошнотворный ком предположений. Не торопился. Идея прийти сюда вдруг показалась бредовой. Зачем? Дед старый, глухой, говорит с трудом. И что он может рассказать такого, чего Рома не знает? Но внутри сидело упрямое «надо».              — Зачем? — спросил он у Антона вчера утром.       — Затем, что надо. Затем, что я должен это сделать. — сказал Антон.       — Что сделать?       — Найти.              Рома усмехнулся. Да уж, то же мне, понапридумывал, что всё-то он знает. А коли б Бяша не обмолвился по людей в чёрном, о которых ему дед рассказывал, то что б сейчас делал?       Дверь открыла Полина. Увидела его, удивилась.       — Рома? Ты чего?       — Здорово, Полька, — Рома расслабленно кивнул, грея руки в карманах. — Дед твой дома?       — Дома, конечно. А зачем тебе?       — Да так, по старой памяти. Проведать зашёл.       Полина смотрела на него с сомнением, но калитку открыла.       — Заходи. Только он плохо слышит. И говорит с трудом.       — Я помню.       Они вошли в дом. Внутри пахло травами, старой кожей и дымом. Запах был густой, сложный, въедливый. Здесь было несколько комнат, и в первой, самой большой, которая была и кухней, и мастерской, и гостиной, стояла сложенная из дикого камня печь, огромная, грубая, обмазанная глиной кое-как. Харитон сидел у печи, в старом кресле, укутанный в одеяло. Лицо его было изрезано морщинами, как старая кора, глаза выцвели, но смотрели всё ещё остро.       — Деда, — громко позвала Полина. — Тут Рома к тебе, поговорить хочет.       Харитон повернул голову, прищурился. Потом кивнул.       — Садись, — сказал он. Голос скрипучий, хриплый, но разобрать можно.       Рома сел на табуретку напротив. Полина осталась стоять у двери, скрестив руки на груди. Рома немного напрягся, но ничего не сказал.       — Харитон Богданович, — начал он. — Я вот что хотел спросить. Вы в нашем лесу много лет уже. Разное, наверное, повидали.       — Видел, — старик кивнул.       — А людей… Странных? В чёрном? Не местных?       Харитон замер. Глаза его стали другими — настороженными, даже испуганными. Он долго молчал, потом перекрестился. Как-то по-старообрядчески, двумя перстами.       — Видел, — сказал он тихо. — Давно. Ещё когда молодой был.       — Кто они? — вопрос был глупым и слишком прямолинейным для обычной беседы, но Рома правда не знал, с какой стороны подойти.       Старик посмотрел куда-то мимо него, в окно, за которым темнел лес.       — Кто же их знает, — сказал он. — Ходят. Идут и идут, и никогда не останавливаются. Только с чего ты взял, что они не местные?       Рома застыл. Глаза старика теперь вцепились в него как-то хищно, испытующе. Горло стянуло железными обручами.       — Ни с чего, — наконец, выдавил он. — За что купил, за то и продаю. Говорят, не местные.       — «Говорят», — ухмыльнулся Харитон. — Мало ли, что говорят. Болтают без умолку, а в головах пусто. Лучше б помалкивали.       Рома нахмурился, потянулся почесать затылок, потому что в комнате вдруг стало невыносимо душно, и любое движение могло бы помочь, вырвать из оцепенения. Харитон пожевал губами. Полина стояла в дверях прозрачной тенью. И Рома вдруг понял, что задыхается, чувствуя себя абсолютно нелепым и незначительным. Что-то густое насытило воздух вокруг печи. Глина раскалилась, жадно облизываемая изнутри языками почти синего пламени.       — Так что вы про них знаете? — Рома провёл рукой по волосам, прерывая тревожное видение.       — Раньше была женщина, — Харитон закашлялся. Надрывно, с болезненным хрипом в груди. — Шаманка. Она знала. Про людей, про врата, про всё. Но умерла, унесла с собой.       — Где она жила?       — Здесь, в посёлке. Давно, ещё до войны. Её все боялись, но всё равно к ней ходили, если беда. Она лечила, советовала. А умерла — и всё. Никому не передала.       — О каких вратах речь?       — В нижний мир. Они хотят их открыть.       Рома молчал, переваривая внутри некоторое сожаление. Какая ещё шаманка, врата в нижний мир? Что за бредовые россказни?       — А чёрные люди, — наконец, спросил он, — Они опасны?       — Опасны. — Харитон вздохнул. — Если близко подойдёшь — заберут. Душу заберут. Или тело. Не знаю. Мне говорили: не смотри на них. Не приближайся. Проходи мимо.       Старик замолчал, уставившись в одну точку. Рома понял, что больше он ничего не скажет.       — Спасибо, Харитон Богданович, — сказал он, вставая. В горле отчего-то стало сухо. — За рассказ.       Харитон кивнул, но не ответил.              На крыльце его догнала Полина.       — Рома, постой.       — Чего? — он обернулся.       Она подошла ближе, встала рядом, глядя в сторону леса. Прикусила губу. Лицо у неё было бледное, беспокойное, густые тёмные волосы заплетены в тугую косу.       — Ты поэтому приходил? Из-за этих… Чёрных?       — Типа того.       — Случилось что-то?       Рома помолчал. Ничего нельзя рассказывать. Нельзя. Все эти сплетни, слухи, всё от этого. Полетит же сейчас по всему посёлку на сорочьих хвостах, а потом ходи да опрашивай тех, кто уже сам себе понапридумывал. Чёрных людей, врата и шаманок, бля.       — Работа, — ответил он коротко. — Лучше скажи, как сама? Как живешь?       Полина слабо улыбнулась.       — Да нормально. Дедом занимаюсь, огород. Работы тут, сам знаешь, нет. Так, перебиваемся.       Он вспомнил вдруг, не специально, просто картинка всплыла из школьных лет.              Они тогда курили на пятачке за школой всей компанией, а Полина стояла чуть поодаль, прислонившись к ржавой стене, и говорила по телефону. Голос у неё был звонкий, чистый, как у скрипки, на которой она играла.       — Я здесь задыхаюсь, — говорила она в трубку. — Ты не представляешь. Этот посёлок — как клетка. Все друг у друга на виду, все всё знают, все лезут. А дед... — она поморщилась, даже не заботясь, что её могут услышать. — Дед совсем с катушек съехал.       Рома тогда затянулся сигаретой и смотрел на неё сквозь дым. Полина была красива той холодной, отстранённой красотой, которая не греет, а завораживает. Длинные каштановые волосы, синие глаза, тонкая шея. Она всегда ходила в школу с футляром для скрипки, и все знали — она не такая, как они. Она из другого теста. Из теста, которое мечтает уехать.       — Мне нужно в консерваторию, — продолжала она, и голос её звенел от нетерпения. — Здесь я пропаду. Здесь все пропадают. Ты понимаешь? Если я не уеду сейчас, я останусь тут навсегда, буду таскать этого полоумного деда, слушать его сказки и сгнию заживо.       Она говорила это так, будто Харитон был не живым человеком, который её вырастил, а досадной помехой, тяжёлым мешком, который привязали к её тонкой ноге и не дают шагнуть в большое будущее. Она тогда даже не заметила, что её слышат. Развернулась и ушла, цокая каблучками по асфальту, а Рома смотрел ей вслед и думал: красивая, сволочь. И такая далёкая от всего этого — от гаражей, от дыма, от их компашки, от деда, который, может, и правда того.              — А в город не хочешь? — Рома вытащил из кармана сигареты и сощурился на неё. Сделал вид, что от серого солнца, едва пробивающегося из-под набрякших влагой туч, но на самом деле на неё. Что-то здесь не клеилось.       — Куда? В область? Или в Москву? — она покачала головой. — Чего ты спрашиваешь, знаешь же, что дед у меня, и все дела…       Рома кивнул. Интересно.       — Слушай, — Полина будто поняла, что он слишком сильно задумался, и поспешила перевести тему. — А правда, что Антон вернулся?       Рома внутренне напрягся.       — Правда.       Она посмотрела на него, и глаза у неё были синие, глубокие, как два колодца. Какие-то нехорошие. А может, просто уставшие.       — И как у него… дела? Зачем приехал?       — Работа, — также коротко ответил Рома, затягиваясь. — Фольклор. Тайга. Все дела. Точно не скажу, сам не знаю.              Ну или не хочу.              — Понятно, — понимающе покивала она. — Ну, ладно, прости, что задержала.       Они попрощались. Рома пошёл обратно, в посёлок. В голове крутилась уже привычная карусель образов, только теперь туда ещё добавились какие-то врата и старая шаманка. Которая знала всё. Всё, мать её, чтобы это ни значило.       Он вернулся в участок, сел за стол. Снова достал папку с делом Галкиной, разложил бумаги. Надо было работать. Работа лечила. Факты, цифры, протоколы.       Он посмотрел на снимок знака, вырезанного на коже. Эксперты написали: «повреждение нанесено острым предметом, предположительно ножом, посмертно».       Посмертно. Когда она уже не чувствовала боли.       — Зачем? — спросил Рома у пустоты. — Зачем резать мёртвого?              Домой он вернулся, когда уже стемнело. Антон сидел на диване, разложив свои блокноты и карты. Рядом — кружка с кофе, недоеденный бутерброд. Увидел Рому, поднял голову.       — Привет, — Рома разделся, прошёл на кухню, налил себе кофе. — Ты как? К Игорю ходил?       — Ходил, — Антон отложил блокнот. Тот самый, третий, который пытался расшифровать. — Хороший день. Ветка слушается. Игорь научил седлать, чистить. Много рассказывал.       — Про что?       Антон посмотрел на него слегка удивлённо, и Рома осёкся. Принёс допрос вместе с собой домой, молодец, блин. Работник месяца.       — Про лошадей, про тайгу, — наконец, сказал Антон и потянулся было закрыть блокнот, который отложил в сторону, но Рома шагнул вперёд, накрыл разворот ладонью. Антон непонимающе зыркнул исподлобья: — Ты чего?       — Кажется, у меня есть кое-что, что тебе понравится, — усмехнулся Рома, будто случайно скользнув нарочито незаинтересованным взглядом по старым страницам. Пометок явно прибавилось.       Антон настойчиво вытащил блокнот из-под его руки и всё-таки закрыл. Подложил под стопку книг, в самый низ.       — И что же?       Рома выпрямился, выудил из кармана телефон, пролистал галерею. Протянул. Антон забрал мобильник и долго рассматривал. Пальцы его чуть дрожали. Или показалось.       — Это…       — Солярный знак, — кивнул Рома. — Я помню, ты мне показывал. На камне.       Антон снова поднял глаза. Между бровей пролегла недоверчивая складка. Рома внутренне самодовольно усмехнулся. Не ожидал, выходит.       — Верно. Это очень древний символ. Но в таком исполнении, с тремя лучами вместо четырёх, встречается реже.       — Где встречается?       — В северных культурах. У саамов, ненцев. Этот вариант связывают с нижним миром, с загробным. Солнце с тремя лучами — это солнце мёртвых. Покажи, что ещё у тебя есть.       Рома почувствовал, как сердце радостно пропускает удар. Вот оно. Получилось. Глаза-то как засверкали сразу, теперь не соскочит.       — Не могу.       — Почему?       — Это закрытая информация. Я не имею права.       Антон смотрел на него долго. Понял, конечно. Вопрос только в том, станет ли он играть в эту игру. Рома чувствовал, как его прощупывают. Тонкие, острые, льдистые иголочки. Не крупнее инеевых хлопьев.       — Понимаю, — наконец, сказал Антон. — Но ты же хочешь знать больше. Я могу рассказать. Про знаки, про ритуалы, про всё.       Рома скучающе отвёл взгляд в окно. Сунул руки в карманы. Оттянул ткань большими пальцами.       — Ты торгуешься? — Антон откинулся на спинку дивана и сложил руки на груди.       — Ага, — Рома всё-таки не смог сдержать идиотской улыбки. Его сейчас от любого их взаимодействия, не похожего на ссору с битьём посуды, пёрло просто бесповоротно.       — И что ты хочешь взамен? — глаза у Антона сделались глубокими, тёмными из-за контраста света от настольной лампы и мягкой вечерней тени комнаты.       — Почитай мне, — сказал Рома. — Как тогда. Вслух.       Антон замер.       — Ты серьёзно?       — Серьёзнее некуда. — Рома усмехнулся. — Почитай мне, Тош. Я хочу услышать твой голос.       Комната погрузилась в оглушающе тихую паузу. В этой тишине долгий, бесконечно долгий взгляд Антона тянулся, как эластичное, горячее стекло, и Рома чувствовал этот жар. Да, стекло может принимать нужную форму, если знать, как с ним обращаться. Если точно знать технологию. И технику безопасности, конечно.       — Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я почитал?       Даже так. Рома подавил в себе желание слишком уж довольно оскалиться. Склонился над столом, по-свойски, медленно, с чувством перебрал книги Антона, внимательно рассматривая каждую обложку. Пальцы едва заметно подрагивали. Антон молча наблюдал за этим, и Рома мог поклясться, что он сдерживался, чтобы не подскочить и не прекратить этот процесс невежественного вмешательства в его внешний внутренний мир.       Рома пробежался пальцами по корешкам книг, по блокноту, и наконец вытащил то, что показалось более-менее подходящим. Протянул Антону. Приглашающе отодвинул стул от стола.       Антон взял книгу, встал и сел за стол. Открыл. Нашёл нужную страницу.       Рома медленно сел на диван. Пружины тихо, жалобно скрипнули под его тяжестью, и этот звук разорвал пространство, вспорол воздух кинжалом, притягивая в себя абсолютно все начавшие было формироваться молнии, и атмосфера разрядилась. Антон вслепую провёл пальцами по обложке с тиснёным названием: «Этнографические очерки Северной Евразии», и Рома прикрыл глаза, бесшумно втягивая воздух носом, улавливая до боли знакомые отголоски типографской краски, времени… И Антона.       Голова закружилась, будто он хлебнул чего-то крепкого.       — Это не просто… мифы, — сказал Антон, чуть помедлив. Голос у него стал тихим, вечерним, домашним. — Это исследовательская работа. Анализ погребальных комплексов и петроглифов.       Рома закрыл глаза. И время потекло назад.       — «Материалы раскопок в Ловозерских тундрах, датируемые IX–XIV веками, свидетельствуют о существовании устойчивого культа "священных камней" — сейдов. Сейдом может быть скала, валун, утёс. Иногда они напоминают людей или животных. Саамы приносили сейдам жертвы – рыбий жир, кости и кровь животных, предметы быта, – чтобы попросить у них хорошей добычи или, напротив, отблагодарить за нее.»       На внутренней стороне век сразу всплыло подходящее изображение. Круглая поляна. Камень, похожий на сидящего человека. Следы кострища. Птичьи кости. Нож с меткой на рукоятке.       Голос Антона лился, ровный, чуть нараспев — так он читал всегда, когда текст был для него по-настоящему важен. Слова падали в тишину комнаты, как камни в воду. Гулко, с едва различимой вибрацией.       — «В погребениях обнаружены костяные пластины с изображением оленя, несущего на рогах солярный диск. Археолог В.И. Кошечкин интерпретирует эти находки как маркеры шаманской практики: олень выступал проводником между мирами...»       Рома открыл глаза и посмотрел на Антона.       Тот читал, не отрываясь от книги, и свет от настольной лампы падал на его лицо, высвечивая тонкую кожу под глазами — синеватую, с мелкими морщинками, которых не было восемь лет назад. Кожа у него была матовой, как лунный свет, приглушённый тонкой облачной вуалью. Волосы падали на лоб, и свет от лампы делал их золотистыми, переливающимися.       Но дело было не в свете.       Рома, наконец, увидел. То, что желал увидеть больше всего на свете. Почти неуловимую горечь в уголках губ. Болезненную надсадность в складочке между бровей. Едва заметное дрожание голоса, когда он делал паузу, чтобы перевернуть страницу.              Он тоже скучает. Тоже помнит. Ему тоже больно.       Антон перевернул страницу.       — «...шаман, нойд, выполнял несколько функций в древнем социуме. С одной стороны, он был целителем и прорицателем — к нему обращались при болезнях, перед дальней дорогой, перед охотой. С другой — он был хранителем родовой памяти, посредником между живыми и умершими. Этнографические источники XIX века фиксируют: нойд впадал в транс, путешествуя по трём мирам. В верхний он отправлялся за советом к богам, в средний — за силой и здоровьем, в нижний — за тайными знаниями, которые могли как исцелить, так и убить...»       Рома смотрел на его руки, перелистывающие страницы, и видел, как напряжены мышцы предплечья. Как пальцы сжимают книгу чуть сильнее, чем нужно. Как на шее, под воротником футболки, бьётся синяя вена — часто-часто.              Он волнуется. Он тоже волнуется. Ему тоже страшно. И хорошо. И больно. Всё сразу.              — «Интересно, что в качестве помощников нойд использовал не только духов предков, но и животных. В петроглифах Карелии и Кольского полуострова часто встречаются изображения человека с оленьей головой — возможно, шаман в ритуальном облачении. Олень считался самым сильным проводником: он мог унести душу шамана в нижний мир и вернуть обратно. Конь выполнял сходную функцию, но в более поздних, степных культурах. Анализ захоронений показывает, что черепа оленей и коней укладывались особым образом — головой на север, к Полярной звезде, которую саамы называли "золотым гвоздём неба"...»       Вот почему он про маралов у Игоря спрашивал. Можно было и раньше догадаться.       Антон поднял глаза от книги.       — Ром… Ты слушаешь?       — Слушаю, — тихо сказал Рома. — Про сейды, про шаманов, про… Маралов. Всё слушаю.       — «Солярный знак — один из древнейших символов, известных человечеству. Его вариации встречаются повсеместно. Четырёхлучевой вариант, — коловрат, — обычно связывают с солнцем дневным, с движением светила по небосводу, с цикличностью времени и сменой сезонов. Это символ жизни, энергии, плодородия. Но трёхлучевой знак появляется в погребальных комплексах, на культовых камнях-сейдах, на предметах, связанных с ритуалами перехода.»       Рома посмотрел в потолок, прикусив щёку изнутри.       — Это значит, — Антон закрыл книгу, но пальцы так и остались лежать на обложке. — Что те, кто это сделал, знают древние ритуалы. Или думают, что знают. Они верят, что трёхлучевое солнце открывает врата. И что кровь, особенно добровольная, — лучший ключ.       Рома сел. Посмотрел на него долгим взглядом. В голове крутилось: можно? Нельзя? Тайна следствия, в конце концов, и все эти заморочки Антону чужды. Но в ответном взгляде не было праздного любопытства, только что-то сосредоточенное, почти такое же, как во время чтения.       — Что ж, — Рома встал, поднял рабочую сумку и достал папку с делом Галкиной. Помедлил секунду, потом всё же открыл и вытащил фотографии. Протянул Антону. — Взгляни. Это экспертиза. Тело Галкиной.       Антон взял фото, поднёс ближе к свету. Прищурился. Смотрел спокойно, не морщился. Рома знал эту его способность отключать эмоции ещё сильнее, когда нужно работать.       — След на шее, — сказал Рома, ткнув пальцем в снимок. — Видишь? Ровный, гладкий. Эксперты говорят, не верёвка. Жила. Сыромятная, звериная.       Антон поднял глаза.       — Жила?       — Ага. Как для лука или… Не знаю. Для чего-то ещё.       — Для ритуалов, — сказал Антон медленно. — Жила — это сила животного, переданная человеку. В некоторых культурах считалось, что, если убить врага жилой, его душа не сможет уйти, останется привязанной к месту.       — Откуда ты это знаешь?       — Ты задолбал этой своей манерой допросной, — огрызнулся Антон, поднимаясь со стула, приближая лицо и глядя ему прямо в глаза. — Из книг, из экспедиций. У северных народов много поверий, связанных с жилами. Верили, что жила сохраняет память животного. Что ещё?       Рома достал телефон, открыл фотографии с поляны, те, что сделал сам, ещё до того, как приехали эксперты. Крупный камень, кострище, россыпь мелких костей.       — Это я снял. Кострище у камня. Кости птиц и сам камень… Смотри.       Антон взял телефон, приблизил изображение. Долго рассматривал.       — Это сейд, — наконец, сказал он. — Настоящий, не рукотворный. Священное место.       — Тот самый? — переспросил Рома. — Из твоей книги?       — Тот самый, — Антон вернул телефон. — Ты же понимаешь, что это значит? Они использовали сейд для ритуала. Сейд — это не просто камень. Это вместилище духа. Портал.       — Портал? — насмешливо уточнил Рома, прищуриваясь. Антон стоял близко, и настольная лампа снова окантовывала его бледно-жёлтым контуром света.       — В нижний мир. В мир мёртвых. Саамы верили, что мир разделён на три части: верхний, средний и нижний. Верхний населяли боги, средний — люди, нижний — духи умерших и злые силы. — Антон заметил его пристальный взгляд и отшагнул назад, задвигался по комнате. — Они пришли туда, к сейду, развели огонь, принесли жертву — птиц, потом женщину. И вырезали на ней знак трёхлучевого солнца. Знак перехода.       Рома потёр лоб. Картинки, предстающие воображению, не внушали оптимизма.       — Хочешь сказать, что кто-то верит, что можно открыть какие-то там врата и… Повторяет ритуалы?       — Да, — Антон остановился, посмотрел на него. — Но, по правде сказать, это всё выглядит очень грубо и несуразно.       — В каком смысле? — не понял Рома.       — Слишком много ошибок, — Антон задумчиво пожевал щёку изнутри, глядя куда-то в стену. После продолжительного молчания всё же вспомнил о Роме, который терпеливо ждал дальнейших объяснений. Подошёл к столу, взял лист бумаги, начал рисовать. — Во-первых, птицы. В традиционных ритуалах жертва должна соответствовать цели. Птица — для верхнего мира, для богов. Они летают, они ближе к небу. Для нижнего мира нужны другие жертвы. Животные, связанные с землёй или подземным миром. Собаки, например.       Рома склонился над столом, разглядывая рисунки. Рука Антона выводила не столько какое-то осмысленное изображение, сколько интуитивные линии, лишь отдалённо напоминающие то, о чём он рассказывал. Кажется, так ему просто легче было рассуждать.       — К тому же, жила, — Антон поднял взгляд и вопросительно воззрился на него, ожидая, видимо, что Рома выскажет свою догадку, но тот, ухмыльнувшись, пожал плечами. — «Если убить врага жилой, его душа не сможет уйти, останется привязанной к месту.»       — Как же она тогда укажет дорогу в нижний мир? — догадался Рома, и Антон удовлетворённо кивнул.       — Верно, никак. Получается какая-то бессмыслица действий. Нехватка информации, вероятно. Если бы они знали точно, то сделали бы иначе.       Рома сложил руки на груди, подошёл к окну, судорожно соображая. За стеклом было темно, только редкие фонари да силуэты домов.       — Тош, — он снова нахмурился. — А что им даст нижний мир? Зачем они это делают?       — Власть, — ответил Антон, и Рома услышал, как он снова опускается на стул. — Знания, силу. Там, по поверьям, хранятся тайны, которые недоступны живым. Шаманы спускались туда, чтобы узнать будущее, чтобы вылечить безнадёжно больного, чтобы получить силу над врагами. — он помолчал. — Представь, что ты можешь узнать то, чего не знает никто. Управлять судьбами или…       — Убивать и не бояться наказания?       — Думать, что ты бог.       Рома обернулся.       — И ты думаешь, они в это верят? По-настоящему? В весь этот… — он хотел сказать «бред», но вовремя прикусил язык.       — Думаю, да, — Антон сделал вид, что не услышал и не понял. — Иначе зачем? Риск огромный. Если б не верили, не стали бы так стараться. Кости, нож со знаком, сейд, жила. Это не спонтанное убийство. Это продуманный, выверенный ритуал. По их меркам — правильный.       Рома молчал, глядя в темноту за окном.       — Харитона Богдановича помнишь? Полининого деда? Я сегодня ходил к нему, расспрашивал. Он говорил про какую-то шаманку, которая тут ещё до войны жила. Говорит, мол, знала про какие-то врата.       — И что? — Антон подошёл ближе.       — И ничего. Умерла, — Рома повернулся к нему. — А те, кто сейчас убивает, они пытаются повторить то, что она делала. Только не знают, как. Тычут пальцем в небо, получается. Птицы, женщины, знаки. Собирают по крупинкам.       — Из легенд, — подхватил Антон. — Из обрывков, которые сохранились в памяти местных. Из того, что рассказывали старики.       Рома долго смотрел на него. Мысль в голове постепенно обретала всё более чёткие очертания. Благодаря Антону удалось нарастить мышцы на скелет, и теперь картинка оживала. И Роме она не нравилась совершенно.       — Тош, — он прочистил горло. — Выходит, это местные. Из посёлка. Или из окрестных деревень. Харитон говорил, чёрные люди ходят здесь давно. Очень давно. Ещё когда он был молодым. А сейчас ему под восемьдесят. Если это одна и та же группа, это не серийные убийства, точнее… Не в привычном понимании. Серийники так долго не живут. Или их ловят, или они умирают, или меняют почерк. Это группа. Которая передаёт знания. Из поколения в поколение. Дед — сыну — внуку.       — Секта, — сказал Антон. — Самая настоящая секта.       — Пиздец, — Рома сел на диван, устало потёр лицо. — Какая, нахуй, секта здесь? Среди нас? Вроде, я их знаю, получается? Может, ты их знаешь. Может…       — Игорь? — Антон удивился. — Думаешь…       — Да щас, ага, — Рома отмахнулся. — Мало ли что он там слышал. Его дед много знал, может, и другие старики. А дети слушали и запоминали.       — Если это местные, — сказал Антон. — То они знают тайгу, знают тропы, знают, куда ходить и когда, и их никто не ищет, потому что они — свои.       — Часть пейзажа, да, — горько усмехнулся Рома. — Часть этого долбаного посёлка. Сидят с тобой за одним столом, пьют чай, а потом уходят в лес и убивают людей.       — Для них это не люди, а… материал. Средство, — поправил Антон.       — Какая разница?       — Для нас — никакой. — Антон подошёл, сел рядом. — Но для понимания — огромная. Они не считают себя убийцами. Скорее служителями. Может, даже спасителями.       — Конечно, какой убийца считает себя убийцей, — хмыкнул Рома. — Но спасителями?       — Если они верят, что открывают врата, что приносят пользу миру, — Антон развёл руками. — Люди способны на любую жестокость, если верят, что она оправдана.       Рома смотрел на него и думал: вот оно. Размытая граница между сверхъестественным и реальным. Камень преткновения, где вера либо идёт прахом, либо превращается в разрушительную силу.       Голову повело от нахлынувших выводов, комната вдруг сложилась, обрушилась всеми четырьмя стенами ему на затылок, придавила к дивану. Рома уронил руки на колени, глядя на собственные ладони, в попытке удержаться сознанием, вцепиться взглядом в пальцы или пальцами во взгляд, чтобы не сойти с ума. Лампа на столе вдруг стала слишком яркой, слепила глаза, и Рома раздражённо сощурился.       — Антон, — наконец, тихо позвал он, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Антон сидел близко, почти касаясь плеча. Почти. И эти несколько сантиметров Рому волновали просто страшно.       — М?       — А ты… Веришь? В нижний мир? Во всё это?       Антон долго молчал. Роме казалось, что расстояние между ними, это ничтожное поначалу расстояние, безудержно увеличивается, мучительно натягивая пространство, которое вот-вот готовилось порваться и, словно тонкая резинка, больно вдарить в обе стороны.       — Я верю, — сказал он наконец. — Что люди способны верить во что угодно. И что эта вера может быть сильнее любой реальности.       Рома почти упал на него плечом. От прикосновения через одежду по телу разлетелись стайки электрических мушек, но расстояние между ними, наконец, схлопнулось. Антон не отстранился. Просто сидел неподвижно, будто ничего не изменилось. Рома только уловил едва различимый вдох. Почувствовал кожей уха вибрацию воздуха.       — А сам? — спросил он, и голос прозвучал ровно. Ведь нужно поддерживать атмосферу непринуждённости.       — Сам я… — Антон запнулся. — Сам я ищу. Никакие не врата, не нижний мир. Просто понимание, почему люди в это верили. Почему продолжают верить, и что ими движет.       — И что нашёл?       — Пока только вопросы, — Антон повернулся к нему. Рома почувствовал это кожей головы, волосы привстали у корней от волнения. — Но теперь, кажется, появился шанс найти ответы.       Антон поднял руку. И легким скользящим движением провёл ладонью по его голове, приглаживая упрямые короткие волосы. Рому прострелило от затылка до пят, и он обмяк, осел, как мешок с мукой, оброненный с высоты плечевого пояса. Сил поднять голову и посмотреть на него совсем не осталось, да и не хотелось. Того, что происходило без участия взглядов, уже было более чем достаточно, чтобы напитаться, как сухая губка, довольно разбухнуть и позволить себе не думать ни о чём хотя бы сейчас.       — Я хочу вернуться на диван, — наконец, сказал Антон, и Рома сморгнул опьянение моментом.       — Тебе же здесь холодно.       — Но я не могу занимать хозяйскую спальню. Это совсем уж как-то... Некрасиво.       — До твоего возвращения я всегда спал на диване, — Рома нехотя отлепился от плеча, выпрямился и хрустнул шеей. — Здесь на потолке моя любимая трещина.       — Боже, — Антон закрыл лицо руками и улыбнулся. — Ты опять будешь торговаться?       — Нет, в этот раз могу предложить компромисс, — Рома поднялся и посмотрел на него сверху вниз, задумчиво прищурившись. — Диван мы поделим. Только чур сам спи под одеялом.