Чужие сны

Воздух плавился от августовского зноя. Он был густым, как свежий мёд, и пах речной водой, нагретой за день солнцем, илом и дымком от далёких костров. Серёжа Костенко, по пояс в воде, хохотал, пытаясь удержать скользкое, вертлявое тело Егора, который решил, что лучшая защита от купания — это утопить нападающего. — Сдавайся, Костенко! — орал Егор, брызгаясь водой. — Мы тебя зароем в песок! — Ни за что! — Серёжа вырвался, нырнул и вынырнул в паре метров, отфыркиваясь и улыбаясь. Саша, стоя на мели, философски наблюдал за этой баталией. Жизнь налаживалась. Город, поначалу казавшийся чужим и холодным, за лето обжился, наполнился звуками, красками и вот такими вот вылазками с новыми друзьями. Тоска по дому и по Лене, которая так и не ответила, утихла, превратившись в едва заметный шрам, который уже не ныл, а лишь изредка напоминал о себе. Серёжа ловил себя на мысли, что ему здесь… хорошо. Спокойно. Свои люди рядом. И тут краем глаза он уловил движение на берегу. Что-то дёрнулось внутри — тот самый холодок, только наоборот, тёплый. Будто кто-то включил невидимый обогреватель прямо в груди. На фоне ярко-зелёного ивняка, чуть выше по течению, стоял ОН. Паша. Всё в тех же джинсах и лёгкой куртке, которую он даже в такую жару, кажется, не снимал. Хотя сейчас, вглядевшись, Серёжа заметил, что куртка другая — полегче, посветлее. Или ему казалось? Он стоял неподвижно, слегка прищурившись, и осматривался по сторонам с видом человека, который только что материализовался из воздуха и пытается понять, в какой точке пространства-времени его на этот раз высадил небесный десант. Серёжа замер, забыв про Егора и Сашу. Месяц. Целый месяц он каждую свободную минуту обходил их крышу, вглядывался в лица прохожих, ловил себя на дурацкой надежде увидеть знакомый силуэт. Ему уже начало казаться, что той встречи на закате не было. Что тот разговор про «спину, которая плачет» и тёплый камешек в кармане — просто сон, рождённый тоской и одиночеством. Но камешек был настоящий. Он до сих пор лежал в кармане форменных брюк, дома, на тумбочке. Серёжа специально его не носил с собой — боялся потерять. — Паша! — крик вырвался сам собой, хриплый и радостный. Он вылетел из воды, как торпеда, не чувствуя прохлады, не замечая, что с него ручьями течёт вода. Он нёсся по мокрому песку, поднимая брызги, и остановился только перед Пашей, тяжело дыша, мокрый, счастливый до безумия. Паша, увидев его, расплылся в той самой дурашливой улыбке, которую Серёжа, оказывается, помнил до мельчайшей чёрточки. — О, привет, командир! А ты загорел. Прямо местный Колумб. — Паша окинул его взглядом. — И мокрый, как воробей после ливня. Купаешься? Серёжа смахнул с лица воду и песок. Радость боролась в нём с обидой. — Ты где пропадал?! — выпалил он. — Я тебя месяц ищу! Каждый день на крышу лазил, думал, может, опять там сидишь. Улыбка Паши стала чуть мягче, чуть виноватее. — Работа, Серёга. Завал просто жуткий. — Он вздохнул. — Проект сложный сдавали. Клиенты, сам знаешь, нервные. Всё время «надо было вчера». И потом — я же не всегда выбираю, когда прийти. Иногда меня… забрасывает. — Он хлопнул Серёжу по плечу. Ладонь была тёплой, настоящей. — Ты не сердись. Я же говорил — приду, когда смогу. Серёжа хотел сказать что-то ещё, высказать всё, что накопилось за этот месяц ожидания, но вместо этого лишь выдохнул: — Пошли поговорим. — Он оглянулся на реку, где Егор и Саша, завидев нового человека, с любопытством вылезали из воды. — Там друзья мои. Но мы можем отойти. — А чего отходить? — Паша с интересом посмотрел на приближающихся парней. — Давай знакомиться. Я вообще-то компанию люблю. Пошли, командир, не тушуйся. Знакомство вышло шумным и быстрым. Паша, как всегда, с лёгкостью вписался в разговор. Егору он рассказал нелепую байку про говорящего хомяка, от которой Егор чуть не подавился бутербродом. Саше авторитетно заявил, что лучшая снасть для ловли карпа — это обычная леска и… варёная перловка, от чего Саша, заядлый рыбак, сначала скептически хмыкнул, а потом задумался. А когда Саша начал спорить, Паша так аргументированно объяснил, почему карп на перловку идёт лучше, чем на червя, что Саша в итоге согласно кивнул и пообещал попробовать. Серёжа сидел рядом и молчал, просто наблюдал. Он смотрел, как Паша жестикулирует, как заразительно смеётся, как его глаза блестят на солнце. Он смотрел, как тот легко, играючи, становится своим для совсем незнакомых людей. И чувство, которое он испытал при его появлении, разрасталось в груди, тёплое и немного щемящее. — Слышь, Серёг, — шепнул ему Егор, когда Паша увлёкся спором с Сашей о том, долетит ли камень до того берега. — А друган твой чудной. Ну, чудной, но свой в доску. Где ты такого откопал? — На крыше, — честно ответил Серёжа. Егор покрутил пальцем у виска и рассмеялся. — Ну ты даёшь. На крыше. Прямо ангел тебе с неба свалился. Серёжа промолчал. Но подумал: «А ведь похоже. Прямо ангел. Только без крыльев и с дурацкими шутками». *** Вечер опустился на берег мягко, как одеяло. Солнце устало катилось за горизонт, раскрашивая небо в нежные акварельные тона. Егор и Саша, накупавшись и наговорившись, уехали в город на последнем автобусе. Серёжа сослался на то, что проводит Пашу, хотя Паша так и не сказал, где живёт. Они остались вдвоём. Сидели у догорающего костра, который развели днём. Угли ещё светились алым, и от них шло сухое, уютное тепло. Рядом стояла гитара, которую притащил Егор, но так и не сыграл. Паша взял её в руки, небрежно перебрал струны. Инструмент отозвался фальшивым, расстроенным гулом. — Бедняга, — ласково сказал Паша гитаре. — С тобой никто не разговаривает, что ли? — А ты умеешь? — с надеждой спросил Серёжа. — Я программист, — важно ответил Паша. — Я умею всё, что не требует физического труда. А игра на гитаре — это ж просто перебирание струн. Легкотня. И он заиграл. Вернее, он попытался заиграть. Из-под его пальцев полилось нечто совершенно немыслимое. Он пытался подобрать какую-то мелодию, но гитара, казалось, взбесилась и издавала звуки, которые можно было охарактеризовать только как «оркестр кошачьей свадьбы под руководством пьяного медведя». Серёжа прыснул, пытаясь сдержаться. — Чего ты смеёшься? — с деланой обидой спросил Паша, продолжая терзать струны. — Это новая авангардная музыка. Не все готовы её понять. — Он запел. Голос у него был громкий, абсолютно немузыкальный, но такой искренний и весёлый, что Серёжа уже не сдерживался — смеялся в голос, утирая слёзы. Паша горланил какую-то незамысловатую песенку про то, как «жили три программиста в уютном местечке, и снился им железо и байты бесконечно». Серёжа смеялся до колик в животе, откинувшись назад и упираясь руками в тёплый песок. И в какой-то момент, сквозь счастливые слёзы, глядя на этого нелепого, фальшиво поющего, но такого родного человека, он поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз был настолько счастлив. Вот так, просто. Сидеть у костра, слушать эту дурацкую музыку и чувствовать, что ты не один. Когда он, наконец, победно закончил концерт, Серёжа, всё ещё смеясь, спросил: — Тебя что, в детстве музыке не учили? — Учили, — отмахнулся Паша. — Но я прогуливал. Всё время на крыше сидел. Спиной к солнцу поворачивался, чтобы она грустила. Техника сложная, не каждый освоит. Они замолчали, глядя на угли. Тишина была той самой — товарищеской, уютной, не требующей слов. Серёжа смотрел на Пашу, на его профиль, освещённый тлеющими углями, и думал: «Как жаль, что он не живёт здесь. Как жаль, что он из другого города и, кажется, всё время куда-то спешит. Я б с ним, наверное, вообще не расставался. Сидели бы вот так каждый вечер. Молчали бы или пели дуэтом. Было бы… правильно». — О чём задумался, командир? — тихо спросил Паша, не поворачивая головы. — Так… — Серёжа смешался. — О разном. О том, что хорошо тут. Жалко, что ты уедешь. Паша повернулся к нему. В тёмных глазах отражались угли. — А я, может, и не уеду. — Он улыбнулся, но как-то грустно. — Может, я навсегда тут останусь. В памяти. В мыслях. В этом костре. — Не надо в мыслях, — вдруг вырвалось у Серёжи. — Ты по-настоящему приходи. Договорились? Паша ничего не ответил. Просто кивнул. И в этот самый момент он дёрнулся. Едва заметно. Серёжа, уже знающий этот жест, похолодел. Тот самый холодок, о котором Паша говорил в первую встречу. Только сейчас Серёжа его не просто заметил — он его физически почувствовал. Словно ветер переменился, хотя вокруг было тихо. Паша поднялся, отряхнул джинсы. На лице его была та самая смесь сожаления и мягкой грусти, которая Серёже уже успела стать до боли знакомой. — Ну, командир, — тихо сказал Паша. — Пора мне, наверное. Серёжа вскочил следом. В горле встал ком. — Куда? — выдохнул он. Вопрос прозвучал отчаянно, по-детски. — Куда ты всё время уходишь? Паша шагнул к нему. На мгновение Серёже показалось, что он хочет его обнять, но Паша лишь протянул руку и, как маленькому, взъерошил его ещё влажные после купания волосы. Жест был братским, тёплым и до ужаса прощальным. Но Серёжа успел заметить: рука Паши дрогнула. Будто он сам боролся с желанием сделать что-то большее. — Туда, где меня ждут, — просто ответил Паша, глядя ему в глаза. В его взгляде было столько тепла и какой-то вселенской усталости, что у Серёжи защипало в носу. — Ты не переживай. Я ещё приду. Обещаю. — Он улыбнулся. — У тебя спина сейчас не грустная, а очень даже счастливая была. Я заметил. Так и держать. Он развернулся и быстро пошёл в сторону темнеющего леса, туда, где заросли ивняка сливались с наступающей ночью. — Паша! — крикнул Серёжа. Паша обернулся на ходу, помахал рукой и скрылся за кустами. Серёжа рванул за ним. Ветки хлестали по лицу, ноги вязли в песке. Он вылетел на маленькую полянку за кустами, потом к тропинке, ведущей вдоль берега. Никого. Пусто. Только тёплый ветер с реки шелестел листвой, да где-то далеко ухнула ночная птица. И странное дело — следов на песке не было. Совсем. Будто Паша прошёл, не касаясь земли. Серёжа стоял, тяжело дыша, и смотрел в темноту. А потом вдруг улыбнулся. Сам себе, этой темноте, своей глупой надежде. «Туда, где меня ждут», — вспомнил он. — Дурак, — сказал Серёжа вслух, но ласково. — А здесь, ты думаешь, не ждут? Очень даже ждут. Он развернулся и медленно побрёл обратно к костру. Сунул руку в карман и нащупал там что-то новое. Не камешек — камешек он оставил дома. А что-то другое. Мягкое. Он вытащил. Маленький, ещё тёплый уголёк из костра. Тот самый, который Паша, кажется, вертел в руках, когда они сидели и молчали. — Вот же… — прошептал Серёжа, глядя на чёрный, ещё хранящий тепло кусочек угля. — Опять. Уголёк был настоящим. Тёплым. И от него пахло дымом — тем самым, вечерним, уютным. Серёжа сжал его в кулаке и почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Не от горя. От странного, огромного, не помещающегося в груди чувства. Будто он только что прикоснулся к чему-то бесконечно большему, чем он сам. *** Москва. 2013 год. Кабинет Паши Паша сидел перед монитором с красными, воспалёнными глазами. Чёртовы строчки кода плыли перед глазами, отказываясь складываться в логичную структуру. Кружка с кофе, стоящая рядом, остыла ещё час назад, превратившись в мутную, неаппетитную жижу. Вчера он «гулял» всю ночь. Он чувствовал на губах солёный вкус речной воды, слышал треск костра и чей-то счастливый, немного удивлённый смех. Свой собственный фальшивый, дурацкий голос, который горланил какую-то чушь под гитару. Он помнил тепло, разлившееся в груди, когда взъерошил чужие мокрые волосы. Помнил взгляд — внимательный, благодарный, какой-то… родной. — Вершинин! — в дверях кабинета нарисовался Виктор Петрович, их начальник отдела, грузный мужчина с вечно озабоченным лицом. — Когда отчёт по безопасности пятого сервера будет? Заказчик уже третий раз звонит, требует! У них там, понимаешь, проверка из ФСБ на носу! Паша моргнул, с усилием фокусируя взгляд на начальнике. — К обеду будет, Виктор Петрович. — Голос прозвучал хрипло, будто он не пил воды сутки. Или будто полночь пел песни у костра. — Смотри мне! — пригрозил пальцем начальник и исчез так же стремительно, как и появился. Паша откинулся на спинку кресла и потёр переносицу, надавив на точки у переносицы, где пульсировала тупая боль. Контраст был невыносимым. Вчера — тёплый ветер, живой разговор, чувство нужности и тепла. Сегодня — сухие цифры, горящие дедлайны и этот серый, искусственный свет офисных ламп. Ему казалось, что он разрывается между двумя мирами. И тот, другой, становился всё реальнее, всё желаннее. Он чувствовал дикую физическую усталость. Тело ломило, будто он и вправду не спал, а полночи купался в холодной реке, бегал по лесу и сидел на песке у костра. Гортань саднило, будто он и правда орал песни. Он с тоской посмотрел на кофемашину в углу кабинета, которую коллеги ласково называли «допинговым аппаратом». Внезапно он замер. Под ногтями, на стыке ногтя и кожи, он заметил что-то. Крошечные, блестящие крупинки. Песок. Паша тупо уставился на свои пальцы. Он поднёс руку к лицу, вгляделся. Точно. Речной песок. Мелкий, золотистый, совсем как тот, на берегу, где они сидели с Серёжей. — Откуда? — прошептал он одними губами. Мысли заметались. В парк он ходил в пятницу, но там песок был только в специальной зоне для волейбола, жёлтый и крупный. А этот… этот был совсем другой. И потом — песок был не только под ногтями. Он был на клавиатуре. Несколько золотистых крупинок, предательски блестевших на чёрных клавишах. — Стоп, — приказал он себе вслух. — Хватит. Переутомление. Лунатизм. Нервный срыв на почве дедлайнов. Я мог песок с улицы принести, мог руками за кофемашину схватиться, мало ли… Но слова звучали неубедительно, фальшиво. Он сам себе не верил. Он машинально сунул руку в карман джинсов, ища зажигалку. И нащупал что-то мягкое, крошащееся. Сердце ухнуло вниз. Он вытащил руку. На пальцах остались чёрные, жирные следы. А на столе, куда он вытряхнул содержимое кармана, лежал маленький кусочек угля. Чёрный, матовый, ещё чуть тёплый. Паша смотрел на него, не в силах пошевелиться. Это был не просто уголёк. Это был кусочек того самого костра. Того, у которого они сидели ночью. Того, в котором он, Паша, дурачась, ворошил палкой угли, пока Серёжа смеялся над его пением. — Господи, — выдохнул он. — Этого не может быть. Он посмотрел на монитор, где его ждал ненавистный отчёт, и вдруг понял, что не может. Не может сейчас смотреть на эти цифры. Он открыл ящик стола и достал оттуда маленький серый камешек. Тот самый. Камешек был на месте. И, как всегда, тёплый. Рядом с камешком он положил уголёк. Два свидетеля. Два доказательства того, что мир не ограничивается этой серой реальностью. Паша сжал их в ладони, чувствуя, как тепло разливается по руке, поднимается выше, к груди, закрыл глаза и попытался удержать ускользающее ощущение: тёплый песок под ногами, треск костра, чей-то родной взгляд. И глупая, нелепая, но такая правильная мысль: «Там меня тоже ждут. Очень ждут». — Я вернусь, — пообещал он тихо, глядя на два маленьких предмета на своей ладони. — Ты только жди, командир. За окном шумела Москва, пахло бензином и пылью. А в руке у Паши лежало тепло другого мира, другой жизни, другого человека. Человека, которого он никогда не видел, но без которого уже не мог.