Чужие сны

Январь 1986 года. Припять. Три недели — это двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Тридцать тысяч двести сорок минут. Серёжа не считал. Он просто знал это, как знал таблицу умножения или устав караульной службы. Время стало осязаемым, оно тянулось липкой карамелью, застывало на морозе и звенело, как та лопнувшая струна в новогоднюю ночь. Но он держался. Он держался, потому что обещал. Потому что в последнем взгляде Паши, когда тот, корчась от боли, шагнул в снежную мглу, было не только страдание, но и надежда. И ещё потому, что внутри теперь жило нечто большее, чем просто тоска. Там, глубоко в груди, тлел уголёк — тот самый, из их костра, из их разговоров, из его «всегда». Серёжа бережно, как самое дорогое сокровище, носил в себе этот огонёк, и тот не давал ему замёрзнуть окончательно. За эти дни Серёжа перестал ходить на арку. Перестал просиживать ночи на подоконнике. Он учился. Днём — как одержимый, глотая уставы и наставления, чтобы занять голову. Вечерами — с Егором и Сашей, чтобы не сойти с ума от тишины. Он даже начал есть. Вяло, без аппетита, но в столовую ходил исправно. Егор, заметив перемены, только хмыкал и больше ничего не спрашивал. А однажды, глядя, как Серёжа сосредоточенно заправляет койку, сказал в пространство: «Ну, слава богу. Очухался вроде командир. А то страшно было на тебя глядеть, будто в тебя вселились что-то». Серёжа тогда только дёрнул щекой — подобие улыбки. Очухался? Нет. Он просто научился жить с этим. В то утро было воскресенье. Солнце, редкий гость в этом январе, всё-таки пробилось сквозь плотные тучи и залило город ослепительным, но совсем не греющим светом. Воздух стоял такой хрустальный и звонкий, что, казалось, любое неосторожное движение могло разбить этот день на тысячи осколков. Снег под ногами скрипел, как старый паркет. — Костенко! Ты с нами или как? — голос Егора вырвал Серёжу из задумчивости. Они с Сашей уже натягивали шинели, перебрасываясь привычными подколами. — Там на заливе каток залили! Музыка, пирожки с повидлом, девушки на коньках! Красота! — Каток? — переспросил Серёжа, глядя в окно на искрящийся снег. — Ну да! Мужики из ЖЭКа старались, хоть какая-то польза от них. Речку расчистили, снег убрали, лёд ровный — красота! Говорят, даже прожектора повесили и гирлянды! Романтика! Всё, собирайся, не ссы! Серёжа пожал плечами. А почему бы и нет? Там, на людях, среди смеха и музыки, может быть, этот день пройдёт быстрее. И он, наверное, перестанет вздрагивать от каждого шороха, ожидая увидеть за спиной знакомую улыбку. — Иду. Погодите только. Он накинул шинель, на ходу затягивая ремень, и вышел вслед за друзьями. Залив гудел. Казалось, весь город высыпал на лёд. Откуда-то из динамиков, примотанных изолентой к столбу, лилась бодрая, слегка хрипловатая эстрада. Пахло дымом от полевой кухни, жареным тестом и почему-то хвоей. Солнце слепило, отражаясь от миллиардов ледяных кристаллов. Серёжа стоял у кромки льда, сунув руки в карманы, и смотрел на кружащие пары. Егор с Сашей уже умчались, громко перекрикиваясь и периодически падая, вызывая взрывы смеха у катающихся. Народу было много — семейные, парочки, стайки девчат, которые визжали и хватались друг за друга. Он скользил взглядом по толпе, не надеясь, но привычно выискивая. Это стало уже рефлексом. Мелькнёт кто-то в толпе — и сердце ёкает. Потом отпускает. — Костенко, ты чего как не родной? — Егор подкатил к нему, ловко затормозив, подняв тучу снежной пыли. — Ждёшь кого? Может, друган твой чудной придёт? Паша этот? — он хитро прищурился. Серёжа внутренне напрягся, но внешне остался спокоен. Слишком хорошо он знал Егоркину привычку совать нос не в свои дела. — Отвали, Егор. Я просто смотрю. — Ага, смотрит он, — Саша подъехал с другой стороны. — Ты глаза-то протри. У тебя на лице всё написано. Исхудал весь, как после болезни, а теперь ещё и высматриваешь кого-то. Колись давай, влюбился, что ли? — Влюбился, — неожиданно для самого себя, усмехнулся Серёжа. — В жизнь. Хватит вопросов, поехали лучше научите меня падать. — А ты не падать, ты кататься учись! — заржал Егор, утягивая его за собой. Они влились в поток. Серёжа, действительно, катался хорошо. Курсантская подготовка, физкультура на свежем воздухе давали о себе знать. Он скользил легко, пружинисто, чувствуя лёд как продолжение себя. Он двигался красиво, слитно, забываясь в этом скольжении. И, катясь, краем глаза снова и снова обшаривал толпу. А потом внутри вспыхнуло. Тёплый, живой толчок под рёбрами. Тот самый, который невозможно было спутать ни с чем. Серёжа резко развернулся, едва не врезавшись в какую-то пару, и замер. Он стоял у самой кромки, отдельно от всех, на фоне белого, искрящегося снега. Всё та же дурацкая, лёгкая куртка, которая, казалось, совсем не по такой погоде. Волосы растрёпаны, на ресницах — иней. А на плече висели... коньки. Ярко-оранжевые, неестественно яркие для этого серо-белого мира, с блестящими новыми лезвиями. Паша смотрел прямо на него. И улыбался своей кривоватой, немного виноватой улыбкой. А потом, заметив, что Серёжа его увидел, широко развёл руками, мол, «ну вот он я. Принимай». Сердце Серёжи сначала остановилось, а потом пустилось вскачь, грозясь проломить грудную клетку. Он даже не понял, как оказался рядом. Ноги сами понесли его по льду, ловко огибая людей. Он влетел в сугроб у берега, выскочил на утоптанный снег и затормозил прямо перед Пашей, тяжело дыша. — Ты сдурел? — выдохнул он вместо приветствия. — В такой мороз в этой ветровке?! У тебя же нитки одной тёплой нет! Паша, не переставая улыбаться, окинул себя взглядом, будто видел впервые. — А я горячий парень, командир, сам знаешь, — он подмигнул. — Меня теперь ничем не проймёшь. Потом кивнул на коньки, висящие на плече. — Во, смотри, коньки принёс. Кататься будем? Серёжа смотрел на него и чувствовал, как внутри, там, где тлел уголёк, разгорается настоящее пламя. Три недели. Двадцать один день. И вот он стоит здесь. Живой. Тёплый. Настоящий. Этот момент был наградой за всё. — Кататься? — переспросил Серёжа, и в голосе его помимо воли прорезалась смесь радости и привычной командирской строгости. — Ты сначала не замёрзни насмерть. Жди здесь. Живо. Сергей быстро переобулся из коньков в сапоги , развернулся и, не слушая возражений, рванул обратно в сторону общежития. Бежал так, будто за ним черти гнались. Влетел в комнату, схватил с вешалки свою запасную тужурку — старую, но тёплую, на толстой подкладке, — и помчался обратно. Вернулся он, запыхавшийся, но довольный. Паша стоял на том же месте, приплясывая на месте от холода и дуя на руки. — На, — Серёжа накинул тужурку ему на плечи. — И не вздумай снимать. Будешь как шпион недобитый выглядеть, но хоть не околеешь. Паша послушно влез в рукава. Куртка была ему велика, плечи болтались, и он стал похож на ворону, напялившую чужое пальто. Но в глазах его светилось такое счастье, что Серёже стало жарко, несмотря на мороз. — А коньки у тебя откуда? — спросил он, кивая на оранжевое чудо. Паша загадочно посмотрел на него. — Секрет фирмы. Программистское ноу-хау. — Он протянул коньки Серёже. — Поможешь надеть? А то я этой куртке толком пошевелиться не могу. Через пять минут они вышли на лёд. И тут началось представление. Паша врал. Он врал безбожно, когда говорил, что программист умеет всё. На коньках он держался так, будто они были сделаны из мыла, а лёд был намазан маслом. Ноги его разъезжались в разные стороны, руки мельницами рассекали воздух, а лицо выражало такое отчаянное и комичное усердие, что Серёжа, сначала пытавшийся сохранять серьёзность, через минуту уже хохотал в голос, сгибаясь пополам. — Вершинин! Ты чего вытворяешь? — сквозь смех кричал он, глядя, как Паша пытается ухватиться за воздух и медленно, но верно заваливается набок. — Это ж надо так! Ты кого собрался косить? Хоккеиста сборной? — Я... а-ха-ха... я фигурист! — Паша, уже сидя на льду, тоже смеялся. — Я сейчас такое выдам... тройной тулуп... только соберусь с мыслями... Серёха, всё ещё смеясь, подъехал к нему и протянул руку. — Давай руку, Пашка. Позориться будешь в другом месте. Поднимайся. Паша ухватился за его ладонь. Пальцы у него были холодные, даже сквозь перчатки. Но хватка — крепкая, надёжная. Серёжа рывком поставил его на ноги, и Паша, по инерции, вцепился в него мёртвой хваткой, едва не повалив обоих. — Так, — скомандовал Серёжа, чувствуя, как сердце пропускает удар от этой внезапной близости. — Держись за меня. И ноги чуть согни. Расслабься, я же с тобой. Не бойся, я не дам упасть. Они поехали. Медленно, осторожно. Паша вцепился в его руку, как утопающий в соломинку. Серёжа вёл, чувствуя каждый его неуверенный толчок, каждое колебание. Их пальцы переплелись. Для посторонних — просто два парня, один учит другого кататься. Для них двоих — целая вселенная, спрессованная в этом прикосновении. — Не смотри под ноги, — тихо говорил Серёжа, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Смотри вперёд. На горизонт. Чувствуй лёд. — Я только тебя чувствую, — так же тихо ответил Паша, и от этих простых слов у Серёжи внутри всё перевернулось. Постепенно Паша начал въезжать. Ноги перестали разъезжаться, движения стали увереннее. Он даже перестал виснуть на Серёже всей тяжестью, а поехал рядом, всё ещё держась за руку, но уже самостоятельно. И даже на удивление уверенно. — Смотри, командир! — закричал он, когда у него получилось проехать несколько метров, не упав. — Я гений! Я покоритель льда! — Тихо ты, — рассмеялся Серёжа. — Сглазишь. И тут к ним подлетели Егор с Сашей. — О, Паша! Здорово! — заорал Егор. — А ты чего в таком виде? С конём на плечах? Или это новая советская мода — кататься в пальто на вырост? — Это спецодежда программиста, — с достоинством ответил Паша, поправляя тужурку. — Для работы в условиях Крайнего Севера. — Ага, а коньки у тебя откуда? — Саша с интересом разглядывал оранжевые лезвия. — У нас таких и в спортивных нету. — Импортные, — отмахнулся Паша. — Трофейные. Из будущего. Ладно, мужики, давайте лучше устроим соревнования — кто кого перегонит? Началась весёлая кутерьма. Паша, войдя во вкус, слишком сильно поверил в себя , пытался изобразить лихой разворот, поскользнулся и рухнул, увлекая за собой Серёжу , который пытался его поймать. Они повалились в сугроб на краю катка, подняв тучу снежной пыли. Егор и Саша покатывались со смеху, стоя над ними. — Ну вы даёте! Клоуны! А они лежали в снегу, мокрые, запыхавшиеся, и хохотали. Лежали в обнимку, и Серёжа чувствовал, как бешено колотится сердце Паши — или это его собственное? — и это было самым лучшим звуком на свете. Серёжа смотрел на Пашу — его щёки раскраснелись на морозе, глаза блестели, на ресницах таяли снежинки. Он был самым прекрасным, самым живым, самым родным существом на свете. И тепло, разлившееся внутри, заглушало любой холод. — Жить буду, — прошептал Серёжа одними губами, глядя на него. — Что? — не расслышал Паша. — Жить, говорю, буду, — громче сказал Серёжа. — Ради таких моментов. Паша понял. Улыбнулся ему той самой улыбкой — светлой, немного грустной и бесконечно нежной. *** День катился к вечеру. Солнце, потеряв свою силу, медленно опускалось за горизонт, окрашивая снег в розовато-золотистые тона. Гирлянды над катком зажглись, разливая вокруг тёплый, уютный свет. Лёд в их лучах казался не белым, а расплавленным золотом. Егор и Саша, замёрзнув, ушли в кафешку глинтвейна (безалкогольного, конечно, иначе старшина бы шкуру спустил). А Серёжа с Пашей остались. Каток постепенно пустел. Семейные уводили раскрасневшихся детей, парочки уезжали в темноту. Остались только они вдвоём. И тишина, нарушаемая лишь свистом коньков по льду да далёкой, едва слышной музыкой из динамиков. Они ехали рядом, рука в руке, в ногу. Это уже не было похоже на обучение. Это был танец. Медленный, плавный вальс. Они уехали довольно далеко от основной массы людей, туда, где лёд был чуть шершавее, а фонари светили не так ярко. Но лёд был всё ещё крепким, безопасным. — Знаешь, Серёж, — тихо сказал Паша, глядя прямо перед собой, на закат. — Если бы у меня был выбор, где жить... я бы выбрал здесь. Вот этот момент. Навсегда. Серёжа сжал его руку. Сильнее, чем нужно. До хруста. — А я бы выбрал тебя, — ответил он, и слова эти дались ему тяжело, будто он признавался в чём-то запретном. — В любом времени. Они остановились. Посреди замёрзшей реки, под миллионом холодных, равнодушных звёзд и тёплым светом одинокого фонаря, который каким-то чудом дотягивался до этого места. Серёжа повернулся к нему. Взял его лицо в свои ладони. Ладони у него были горячими, несмотря на мороз. Он смотрел в эти тёмные, бездонные глаза, которые видел в своих снах, которые снились ему каждую ночь, и чувствовал, как рушатся последние стены, которые он так старательно возводил. — Я хочу, чтобы у нас было это, — сказал он твёрдо, и голос его не дрожал. — Хоть раз. По-настоящему. Чтобы ты запомнил не только мою грустную спину, но и то, как я тебя люблю. И он поцеловал его. Не в лоб, как тогда, на лаве. Не целомудренно. А по-настоящему — в губы. Коротко, неумело, но очень откровенно. Со всей той болью, со всей той нежностью, со всей той благодарностью, что накопилась за эти месяцы. Он отстранился, тяжело дыша. В груди колотилось сердце, готовое выпрыгнуть. В глазах — вызов и страх. Страх, что Паша сейчас отшатнётся, испугается, исчезнет. Паша не отшатнулся. Он молчал. Только глаза его стали огромными, тёмными, бездонными, и в них плескалось что-то такое, от чего у Серёжи перехватило дыхание. Он медленно, словно во сне, поднёс руку к своим губам, провёл большим пальцем по нижней губе, будто пробуя на вкус это прикосновение. А потом он сам шагнул вперёд. Обхватил лицо Серёжи руками и поцеловал его. Долго, не отрываясь. В этом поцелуе было всё: и три недели разлуки, и новогодняя ночь, и первый разговор на крыше, и все их встречи, и обещание, которое они друг другу дали, и надежда, и любовь, огромная, как эта река, как это небо, как эта бесконечная зима. Серёжа зажмурился и ответил. Он чувствовал тепло Пашиных губ, его дыхание, его руки на своих щеках. И ему казалось, что время остановилось. Что нет ни 1986 года, ни будущего, ни прошлого. Есть только этот миг, только эти двое, стоящие посреди замерзшей реки, и лёд под ними, и звёзды над ними. А потом Серёжа почувствовал это. Воздух стал холоднее. Резко, обжигающе. Ледяной ветер, которого не было секунду назад, рванул с реки, хлестнул по щекам, заставив зажмуриться. Паша вздрогнул всем телом, прервал поцелуй и зажал рукой грудь. Лицо его, только что счастливое и раскрасневшееся, побледнело, исказилось знакомой, ненавистной гримасой боли , слабой болью но болью. — Нет, — выдохнул Серёжа, но в этом «нет» не было мольбы. Только констатация факта. Только смирение. Паша смотрел на него. В глазах его плескалась та же боль, что скручивала его тело. И безмерная, бесконечная нежность. — Всё, командир, — выдохнул он хрипло. — Пора. Он шагнул к нему, прижался лбом к его лбу, зажмурился на секунду. А потом поцеловал его в лоб — долгим, прощальным, тёплым поцелуем. — Спасибо тебе, — прошептал он одними губами. — За всё. Особенно — за это. Серёжа не просил его остаться. Он уже знал, чем это кончается. Он просто взял лицо Паши в свои ладони, как несколько минут назад, посмотрел прямо в эти любимые, страдающие глаза и сказал твёрдо, как командир, отдающий приказ: — Беги. Я буду ждать. И знай: где бы ты ни был, этот вечер — наш. Навсегда. Я тебя люблю. Паша улыбнулся сквозь боль. Улыбнулся светло, благодарно, любяще. Кивнул, будто принимая этот приказ к исполнению. А потом развернулся и, стараясь не упасть, двинулся к берегу. Коньки его резали лёд, он шёл, чуть пошатываясь, держась за грудь. Серёжа стоял и смотрел ему вслед. Он не бежал. Не кричал. Просто стоял, сжав кулаки, и смотрел, как фигура в его тужурке становится всё меньше, удаляясь к тёмной кромке берега, где громоздились сугробы. Паша дошёл до большого сугроба, шагнул за него... и исчез. Серёжа постоял ещё минуту, считая удары своего сердца. Потом медленно, спокойно, поехал к тому месту. Он уже знал, что никого не найдёт. И всё равно поехал. За сугробом было пусто. Только ровный, чуть припорошенный свежим снежком лёд и темнота. И на снегу, чуть в стороне, у самой кромки, где снег переходил в лёд, лежали они. Коньки. Ярко-оранжевые, неестественно яркие, с блестящими лезвиями. Серёжа подъехал, нагнулся, поднял их. Коньки были холодными, но в руках они тут же начали согреваться. Он прижал их к себе, к тому самому месту, где только что бушевало счастье, а теперь разливалась привычная, ноющая, но почему-то светлая пустота. В них ещё чувствовалось тепло его ладоней. Он поднял голову к небу. Звёзды смотрели на него равнодушно и холодно. Но одна, самая яркая, висевшая прямо над горизонтом, казалось, подмигнула ему. Серёжа улыбнулся. — Спасибо, — прошептал он в темноту. — За этот вечер. За него. За нас. И, крепко прижимая к груди коньки, медленно поехал обратно, к огням, к людям, к жизни. Ждать новой встречи. *** Москва. 2013 год. Квартира Паши. Утро. Паша открыл глаза. В груди ныло — привычно, тупо, как старый, заживающий, но всё ещё напоминающий о себе перелом. Но сегодня к этой боли примешивалось что-то ещё. Тёплое, сладкое, разливающееся по всему телу. Он улыбнулся, ещё не открывая глаз, пытаясь удержать ускользающее видение. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя на губах солёный привкус. Чей-то поцелуй. Чьи-то руки на его лице. Чьи-то глаза, полные любви и отчаяния. И голос, твёрдый как сталь: «Я тебя люблю». И он чувствовал себя счастливое всех на свете. — Серёжа... — выдохнул он в тишину, и это имя прозвучало как молитва. Он сел на кровати, потянулся. И тут же взгляд его упал на пол. У кровати, прислонённые к ножке стула, стояли его старые коньки. Те самые, которые он купил лет десять назад на распродаже, съездил на них раза три и забросил на антресоль. Он точно помнил, что они были там. Он их не доставал. Он даже не думал о них. Он нагнулся и коснулся лезвия. Металл был... влажным. Холодным. И пах... рекой? Морозом? Снегом? Им? На лезвии, в углублении у крепления, блестел маленький кусочек льда. Самый настоящий, не тающий в тёплой комнате. Паша замер. Осторожно сковырнул его пальцем. Льдинка упала на ладонь — и не таяла. Холодная, прозрачная, как слеза. Сердце пропустило удар. Он поднёс льдинку к самым глазам, и в её глубине, казалось, плясали отблески далёких гирлянд. Он сжал её в кулаке, поднёс руку к груди. И закрыл глаза. Перед внутренним взором встало: золотой лёд в свете фонарей, миллион звёзд над головой, чьи-то губы на его губах, и голос, твёрдый, как приказ: «Этот вечер — наш. Навсегда». Паша открыл глаза и улыбнулся. Сомнений не осталось. Это был не сон. Ещё одно тому подтверждение. Встал, подошёл к полке, где уже лежала его коллекция чудес: серый камешек, уголёк, оранжевый ёжик, стеклянная сосулька. Он аккуратно положил рядом с ними льдинку в блюдце (да хоть она не таит но на всякий случай) . Она не таяла. Лежала и сверкала в лучах утреннего солнца, бросая на стену крошечную, идеально круглую радугу. Потом он вернулся к конькам. Взял их в руки, погладил потёртую кожу. — Вальс у нас с тобой, командир, получился... неплохо, — прошептал он. — Я обязательно выучу все па. Ради тебя. Я обязательно вернусь. Мы ещё станцуем. Он подошёл к окну. За стёклами, над серой, проснувшейся Москвой, кружился снег. Крупный, пушистый, настоящий. Он падал на крыши, на машины, на лица прохожих, которые поднимали головы и улыбались. Паша смотрел на этот снег и чувствовал, как боль в груди отступает, сменяясь твёрдой, спокойной уверенностью. Он найдёт способ. Он будет ждать. И однажды — обязательно, в какой-то из дней, в каком-то из снов — он снова увидит эти глаза. И снова возьмёт его за руку. И они станцуют свой вальс. Снова. И уже не на льду, а там, где не будет боли и прощаний. Где можно будет просто быть вместе. Паша улыбнулся своему отражению в стекле, за которым кружился снег. Там, в отражении, ему на миг почудилось другое лицо — молодое, серьёзное, с твёрдым взглядом. Серёжа смотрел на него сквозь