«700 дней тишины»

Два года спустя…

Эва

Бас лупит прямо по ребрам. Ощущение, что огромный невидимый кулак методично вколачивает ритм мне в грудную клетку. В «Неоне» всегда так по пятницам — кислотный свет режет глаза, толпа на танцполе сливается в одно сплошное дергающееся пятно, а воздух такой густой от паров алкоголя и чужого пота, что его тяжело вдыхать. Я кидаю кубики льда в металлический шейкер. Пальцы давно онемели от холода, кожа на костяшках покраснела и противно стянулась. Заливаю джин, добавляю сироп, закрываю крышку и встряхиваю. Движения отработаны до автоматизма. Раз. Два. Три. Резко бью основанием ладони по дну, открываю, переливаю мутную жидкость в высокий стакан. Двигаю по липкой барной стойке очередному клиенту. — Пятнадцать баксов. Слова вылетают сухо. Голос хрипит — за восемь часов смены я перекрикивала колонки столько раз, что связки горят огнем при каждом вдохе. Я отворачиваюсь, чтобы закинуть пустую бутылку в мусорный бак под стойкой. Ноги гудят так, будто я пробежала марафон. Икры сводит от напряжения, а поясница ноет, словно в нее вонзили раскаленный прут. Еще четыре гребаных часа до конца смены. — Эй, крошка. Голос сзади заставляет меня медленно выдохнуть через нос. Я задвигаю ящик ногой, выпрямляюсь и поворачиваюсь. На стойку навалился крупный мужик в расстегнутой на три пуговицы рубашке. Глаза мутные, зрачки расширены в черные точки, на подбородке блестят капли пота. Он держит в руке пустой рокс из-под виски и сально ухмыляется, обнажая зубы. — Налей еще. И плесни туда побольше, не жалей для хорошего человека. Я молча беру его стакан, кидаю свежий лед, наливаю стандартную порцию. Ни миллилитром больше. Ставлю перед ним на мокрый картонный костер. — Двадцать. Он кривится, лезет в карман брюк, достает и бросает на влажную поверхность стойки скомканную купюру. А когда я тянусь за деньгами, его горячая, потная ладонь резко накрывает мои пальцы. Он сжимает мою кисть, грубо притягивая ближе к себе через разделяющую нас стойку. В лицо бьет тяжелый перегар вперемешку с приторным парфюмом. — А ты ничего такая, — он скалится, его сальный взгляд медленно ползет по моему лицу, спускается к ключицам и вырезу черной рабочей майки. — Во сколько ты заканчиваешь, зеленоглазая? Может, поедем ко мне? Я покажу тебе, как расслабляются взрослые девочки. Два года назад я бы отшатнулась. У меня бы сперло дыхание, глаза заслезились от животного страха и омерзительного ощущения чужих грязных рук на моей коже. Я бы начала заикаться или позвала охрану, дрожа всем телом. Семнадцатилетняя Эва, которая верила в хорошее отношение и ждала, что ее всегда защитят, сдохла на том самом залитом солнцем крыльце. Сейчас я даже не моргаю. Пульс ровный. Никакого страха. Никакой паники. Только глухое, вязкое раздражение где-то на задворках сознания. Я не пытаюсь вырвать руку. Просто медленно поднимаю глаза и смотрю на него. Прямо, тяжело, не отводя взгляда. Мое лицо ничего не выражает. Ни злости, ни испуга. Я смотрю в эти мутные глаза так, будто передо мной не человек, а кусок мяса на прилавке. — Убери руку, — говорю я. Голос низкий, монотонный, но он прорезается даже через долбежку басов. Мужик хмурится. Ухмылка немного сползает, но он не отпускает. Наоборот, сжимает пальцы сильнее, до боли сдавливая мои суставы, проверяя меня на прочность. — А то что? Охрану позовешь, стерва? Я свободной левой рукой спокойно беру с магнитной подставки нож для резки фруктов. Короткое, острое лезвие холодно блестит в лучах неона. Я не замахиваюсь. Не кричу. Просто плавно опускаю острие ножа ровно между его раздвинутыми пальцами, прижатыми к моей руке. Лезвие с глухим стуком втыкается в деревянную стойку в миллиметре от его кожи. — А то я проткну тебе сухожилие, и ты больше не сможешь держать свой член, когда будешь ссать, — произношу я всё тем же ровным тоном, не отрывая взгляда от его лица. — Убери. Свою. Руку. Его глаза расширяются. Он тяжело сглатывает, судорожно переводит взгляд на нож, торчащий в дереве, потом снова на меня. В моем взгляде нет ни капли блефа. Я абсолютно пуста внутри, и эта мертвое спокойствие пугает людей гораздо больше, чем крики и истерики. Он резко отдергивает ладонь, будто обжегся. Бормочет какое-то невнятное ругательство, хватает свой стакан и спешно сваливает в гудящую толпу. Я вытаскиваю нож из дерева, кидаю его в раковину. Беру грязную тряпку и механически, с силой оттираю влажный след там, где только что лежала его рука. Работа в клубе — это дерьмо. Но она дает мне ровно то, что нужно. Здесь слишком громко, чтобы слышать собственные мысли. Слишком много грязи вокруг, чтобы думать о том, что было раньше. Двенадцатичасовые смены на ногах выматывают тело до такой степени, что, приходя домой под утро, я просто падаю на не застеленную кровать и вырубаюсь без сновидений. Мне не нужны сны. Во снах я иногда возвращаюсь в то лето. Во снах я снова слышу его смех. Я бросаю тряпку, опираюсь прямыми руками о край металлической раковины и опускаю голову. Волосы падают на лицо, закрывая меня от зала. Делаю глубокий вдох. В легкие проникает запах жженого сахара, спирта и дешевого курева. Спину ломит. В висках пульсирует тупая боль. Я закрываю глаза на пару секунд, позволяя физической усталости накрыть меня с головой. Просто физическая боль. С ней я умею справляться. Она понятная, ее можно заглушить ибупрофеном или сном. В отличие от той тянущей дыры, что живет под ребрами уже семьсот дней. Резко открываю глаза, выпрямляюсь и натягиваю на лицо дежурную маску равнодушия. — Что будете заказывать? — спрашиваю я подошедшую к барной стойке девчонку, беря в руки чистый стакан. Смена продолжается. Ночь глотает меня целиком, и я этому только рада. Еще один день прожит. Еще одна ночь вычеркнута. Время ни хрена не лечит. Оно просто учит тебя жить с оторванной конечностью так, чтобы никто вокруг не замечал, что ты инвалид. Я научилась. Я больше ничего не чувствую.

Амен

Бетонный пол крошится под подошвами тяжелых ботинок. Тусклая лампа под потолком раздражающе мигает, отбрасывая резкие тени на обшарпанные стены подвала. Мужик на деревянном стуле тяжело, с присвистом дышит, сплевывая вязкую слюну себе под ноги. Я стою в двух шагах от него. Руки расслабленно опущены вдоль туловища, плечи развернуты, но внутри каждая мышца натянута до предела. Пульс ровный. Шестьдесят ударов в минуту. Никакого адреналина, только глухая, тягучая рутина, от которой уже давно тошнит. — Ты ошибся в цифрах, Марко, — говорю я тихо. Мой голос не отражается от стен, он падает тяжело, как свинец. Марко дергается, пытаясь вжаться в спинку стула. Он мелкий, щуплый, и с высоты своего роста я смотрю на него, как на досадную ошибку в бухгалтерии. У стены справа Тизиан чиркает зажигалкой, прикуривая. Пламя на секунду освещает его безразличное лицо. Чуть поодаль Йоран залипает в телефон, даже не поднимая головы. Эти двое таскаются со мной уже больше года. Мы вроде как в одной связке, пьем пиво по пятницам, они прикрывают мне спину. Но если завтра одного из них пустят в расход в какой-нибудь подворотне, я просто найду нового. В этом дерьме нет друзей. Есть только те, кто пока еще полезен. — Я... я всё верну, Хадсон. Клянусь. Там просто накладка вышла, товар тормознули... — Марко начинает тараторить, его голос срывается на жалкий писк. Я делаю шаг вперед. Короткое, смазанное движение. Моя широкая ладонь смыкается на его шее. Я не бью, не ору. Просто сдавливаю пальцы, перекрывая ему кислород ровно настолько, чтобы заткнуть этот жалкий словесный понос. Под моими подушечками бешено колотится его пульс. Загнанный, хаотичный ритм. Лицо Марко начинает краснеть, глаза выкатываются. Я смотрю в его расширенные зрачки абсолютно пустым взглядом. — Завтра к полуночи деньги будут на столе, — произношу я, глядя на то, как он судорожно пытается глотнуть воздух. — Иначе я переломаю тебе обе ноги. По одной кости за раз. И ты будешь ползать, собирая эти бабки зубами. Ты меня понял? Он отчаянно мычит и дергает подбородком, пытаясь кивнуть. Я разжимаю пальцы и отступаю. Марко заходится надрывным кашлем, сгибаясь пополам. Я даже не смотрю на него. Поворачиваюсь к парням, тру ладонью заднюю часть шеи, разгоняя застоявшуюся кровь. — Закончили. Двигаем. Мы выходим из подвала на ночную улицу. Прохладный ветер сушит влагу на лбу. Я с силой провожу ладонями по лицу, стирая чужую грязь и собственную усталость, которая въелась глубоко под кожу. Подходим к черному внедорожнику. Тизиан молча падает за руль, Йоран закидывает свое тело на заднее сиденье. Я сажусь на пассажирское, с силой захлопывая дверь. Откидываю голову на кожаный подголовник и прикрываю глаза. В машине пахнет дешевым ароматизатором и сигаретами Тизиана. Двигатель утробно рычит, и мы медленно выезжаем с промзоны. — Завтра утром выезжаем в Сентфил, — бросаю я в темноту салона. Голос звучит сухо, связки стянуты. Тизиан косится на меня, выруливая на трассу. — Это та дыра в Вашингтоне? Нахрена нам туда? — Надо слить старый дом. И залечь на дно на пару недель. Здесь становится слишком жарко, картель пока обойдется без нас. — Понял, — коротко кивает он. Йоран сзади вообще никак не реагирует, скорее всего, уже вырубился. Я отворачиваюсь к боковому стеклу. Сентфил. Одно короткое слово, а внутри, под ребрами, моментально стягивается тугой, болезненный узел. Челюсти непроизвольно сжимаются до скрежета зубов. Мышцы спины каменеют так, что больно дышать. Два года. Семьсот гребаных дней я не был там. Я выжег всё, что связывало меня с тем местом. Заставил себя забыть каждую деталь. Смогу ли я просто приехать, оформить бумаги на продажу и ни разу не посмотреть в окна напротив? Я сглатываю жесткий ком, вставший поперек горла. Конечно, смогу. Я больше не тот пацан. Мне плевать. Машина набирает скорость, разрезая ночную трассу. Я смотрю на смазанные огни фонарей, а перед глазами, вопреки здравому смыслу, вспыхивают зеленые глаза.

Эва

Будильник ввинчивается в мозг тупым сверлом. Я с трудом разлепляю веки, и в глаза сразу бьет резкий утренний свет из окна. Четыре часа сна после смены — это даже не смешно. Тело ощущается так, будто меня ночью переехал грузовик, сдал назад и переехал еще раз. Сбрасываю смятую простыню, сажусь на краю кровати и тру лицо ладонями. Мышцы на ногах горят. В висках пульсирует тяжелая, ритмичная боль. Заставляю себя встать. Босиком шлепаю по холодному паркету в ванную. Включаю воду, даже не глядя в зеркало — мне не нужно видеть эти синяки под глазами и впалые щеки, я и так знаю, как выгляжу. Встаю под душ. Сначала включаю ледяную воду, чтобы онемела кожа и прояснилось в голове, потом резко перекручиваю кран на кипяток. Тело покрывается мурашками от перепада температуры, по ванной ползет густой пар. Я выдавливаю гель на мочалку и начинаю остервенело тереть плечи, шею, ключицы. Смываю с себя липкий налет вчерашней ночи, чужие взгляды и усталость. Веду мочалкой ниже, по ребрам, и рука вдруг дергается, останавливаясь под левой грудью. Там, на бледной коже, набита простая черная буква «А». Тонкие, четкие линии. Дыхание перехватывает. В груди, ровно под татуировкой, вспыхивает резкая, острая боль, будто кто-то провернул между ребрами ржавый нож. Воздух застревает в горле колючим комом. Я зажмуриваюсь до цветных пятен под веками. Костяшки пальцев, сжимающих мочалку, белеют. Дыши, Эва. Просто дыши. Я стою под горячими струями воды, стиснув зубы так, что сводит челюсть. Это просто фантомная боль. Ампутированная конечность, которая ноет на погоду. Я проглатываю ком в горле, заставляю мышцы расслабиться и делаю глубокий, дрожащий вдох. Смываю пену. Выключаю воду. Через двадцать минут я стою посреди комнаты в черных джинсах и объемном худи, закидывая в рюкзак толстые учебники. Судебная медицина. Уголовное право. Трасология. Учиться на криминалиста — лучшее решение, которое я приняла за последние два года. Изучать трупы, брызги крови, углы ударов и мотивы убийц гораздо проще, чем копаться в собственных руинах. На месте преступления всё подчиняется логике. Там есть причина, есть следствие. Мертвые тела не врут, не дают пустых обещаний и не исчезают молча, оставляя тебя гнить заживо. В мертвых больше смысла, чем в живых. Эта профессия требует холодного рассудка и отсутствия эмпатии — а у меня этого теперь в избытке. Застегиваю молнию на рюкзаке, закидываю его на одно плечо. Беру ключи с тумбочки и выхожу из дома. Утренний воздух обжигает легкие прохладой. Я запираю дверь, поворачиваюсь к улице и... глаза делают это сами. Дерганая, блядская привычка, которую я не могу из себя вытравить. Я смотрю через дорогу. Двухэтажный дом Хадсонов стоит молчаливым укором. Краска на крыльце облупилась, газон зарос сорняками по колено. Окна темные, пустые, смотрят на меня слепыми глазницами. Никакой жизни. Никакого движения. Сердце делает тяжелый, гулкий удар о ребра. Я сглатываю, отворачиваюсь и быстро иду к своей старой машине. Закидываю рюкзак на соседнее сиденье, завожу мотор. Ничего не изменилось. И не изменится. Я выжимаю сцепление и трогаюсь с места.

Амен

Черный, наглухо тонированный «Тахо» тяжело глотает последние мили трассы. Мощный двигатель ровно гудит под капотом, вибрируя где-то в подошвах моих ботинок. Я сжимаю кожаную оплетку руля так, что костяшки пальцев становятся белыми. Кожа противно скрипит под жестким хватом. Тизиан спит на соседнем сиденье, откинув голову на стекло. Йоран дрыхнет сзади, закинув ноги на спортивные сумки с налом и стволами. В салоне тихо, только тихо шуршит кондиционер, но эта тишина давит на виски сильнее, чем грохот перестрелки. Зеленый указатель «Сентфил — 5 миль» мелькает на обочине. В желудке всё переворачивается, стягиваясь в тугой, тяжелый ком. Я сглатываю вязкую слюну и до боли стискиваю челюсти. Жевательные мышцы сводит судорогой. Два года я вытравливал из себя этот город. Заливал его кровью, адреналином и чужим дерьмом. А сейчас одно название на куске жести пробивает дыхалку так, что легким не хватает кислорода. Въезжаем в городскую черту. Раннее утро, улицы почти пустые. Знакомые декорации бьют по глазам. Старая заправка на углу, где мы постоянно брали газировку. Кинотеатр с облупившейся вывеской. Парк, где мы торчали летними вечерами. Каждое здание, каждый блядский поворот вонзается под ребра тупой иглой. Я опускаю солнцезащитный козырек, хотя солнце бьет в спину. Просто чтобы сузить обзор. Не хочу ничего видеть. Я приехал сюда по работе. Продать кирпичи и доски, пересидеть бурю и свалить обратно в свою грязь. Сворачиваю на нужную улицу. Тяжелые шины внедорожника хрустят по мелкому гравию. Скорость падает. Я щурюсь, вглядываясь сквозь лобовое. Вот он. Мой дом. Краска на крыльце облупилась, газон зарос так, что скоро скроет ступени. Выглядит как склеп. Каким, по сути, и является. Торможу у обочины, перевожу коробку в паркинг. Мышцы спины деревянные, шею ломит от многочасового напряжения. Я должен сейчас толкнуть Тизиана в плечо, сказать, чтобы выметали свои задницы из тачки. Должен взять ключи и открыть эту чертову дверь. Но я не могу пошевелиться. Мой взгляд против воли, нарушая все внутренние запреты, медленно ползет влево. Через дорогу. Дом Майерсов. Светлые стены, аккуратный газон. На подъездной дорожке пусто. Ее старой "Хонды" нет. В груди что-то ухает вниз. То ли облегчение, то ли глухое, тошнотворное разочарование. Свалила по делам. Или в универ. Или... неважно. Ее нет дома. Это к лучшему. Я шумно выдыхаю через нос, отпуская руль. Ладони влажные. — Подъем, ублюдки, — хрипло бросаю я, пиная ногу Тизиана. — Приехали. Курорт окончен. Тизиан подрывается, трет глаза и мутным взглядом обводит улицу через тонированное стекло. — Твою мать, ну и дыра, — бормочет он, оглядывая заросший газон и тихие соседские дома. — Тут вообще люди живут? — Живут, — отрезаю я, открывая дверь. Вылезаю из машины. Утренний воздух Сентфила ударяет в легкие, принося с собой запах скошенной травы и влажного асфальта. Запах из прошлой жизни. Я хлопаю тяжелой дверью «Тахо», достаю из кармана связку ключей. Металл холодит пальцы. Не смотрю больше через дорогу. Хватит. Шагаю к крыльцу своего старого дома, чувствуя, как с каждым шагом затягивается петля на шее. Игра началась.