«700 дней тишины»

      Эва

Тесная подсобка «Неона» встречает меня привычной спертой духотой. Старые лампы дневного света под потолком тихо, раздражающе гудят, отбрасывая болезненно-желтые тени на обшарпанные ряды металлических шкафчиков. Воздух здесь настолько густой и пыльный, что его тяжело проталкивать в легкие. Я сбрасываю тяжелый рюкзак на поцарапанную деревянную скамейку и с хриплым выдохом опускаюсь рядом. Ноги гудят. Три пары криминалистики, бесконечные таблицы с расчетами времени наступления трупного окоченения и час езды по пробкам выжали из меня последние капли концентрации. Я с силой растираю виски холодными пальцами, пытаясь унять пульсирующую головную боль. Глаза жжет от недосыпа. У меня есть ровно десять минут, чтобы собрать себя заново и выйти в зал. Стягиваю через голову объемное домашнее худи. Кожа тут же покрывается мелкими мурашками от сквозняка, который тянет из-под щели в двери. Я разминаю затекшую шею, пока позвонки звонко не хрустят. Эта короткая физическая боль отлично отрезвляет. Открываю свой шкафчик — дверца скрипит так, что сводит зубы. Достаю рабочую одежду. Черная короткая плиссированная юбка ложится на бедра, жесткая ткань плотно обхватывает талию. Затем топ. Плотный, как корсет, черный бархат на груди и спине, переходящий в длинные, пышные рукава из невесомой полупрозрачной сетки. Я просовываю руки в рукава, застегиваю скрытую молнию сбоку. Ткань садится как влитая. Подхожу к мутному, заляпанному пальцами зеркалу над раковиной. Мои руки машинально опускаются к нижнему краю топа. Резким, почти дерганым движением я с силой одергиваю плотную ткань вниз, упираясь подушечками пальцев в нижние левые ребра. Туда, где под тонкой кожей навсегда въелись чернила. Простая буква «А». Я не смотрю на нее. Мне не нужно ее видеть, чтобы знать, что она там. Ткань топа теперь надежно перекрывает это место. Это только мое. Моя личная аномалия, мой персональный дефект, моя скрытая рана, о которой никто в этом чертовом клубе не имеет понятия. От того, как сильно я давлю пальцами на ребра, внутри снова начинает противно тянуть. Тупая, фантомная пульсация, будто под кожей застрял кусок битого стекла. Я сжимаю челюсти до скрежета, сглатываю сухой ком, царапающий горло, и резко убираю руки. Хватит. Включаю ледяную воду. Умываю лицо, стирая остатки дневной апатии. Открываю косметичку. Процесс превращения запускается на автомате. Плотный тональный крем замазывает синяки под глазами, прячет бледность, создавая идеальный, ровный холст. Твердый карандаш скользит по векам. Я вытягиваю черные, острые стрелки к вискам — они визуально делают взгляд тяжелым, хищным и холодным. Немного темной помады на губы. Смотрю в зеркало. Замученной Эвы-студентки больше нет. Я снимаю резинку и распускаю волосы. Густые темные волны тяжелым каскадом ложатся на спину, цепляются за сетку рукавов. Поправляю пару непослушных прядей у лица. Передо мной стоит идеальная картинка. Картинка, которая будет сегодня продавать самый дорогой алкоголь, виртуозно отшивать пьяных идиотов и собирать чаевые. Делаю глубокий, медленный вдох. Грудная клетка расширяется, натягивая бархат топа. Я смотрю прямо себе в глаза сквозь заляпанное стекло и мышечным усилием заставляю лицо измениться. Уголки губ ползут вверх. Скулы напрягаются. На лице появляется дежурная, самоуверенная, чертовски притягательная улыбка. Но глаза остаются абсолютно пустыми. Две мертвые зеленые стекляшки. Эта маска приросла к коже так плотно, что иногда я сама забываю, что под ней ничего не осталось. Снаружи я излучаю секс, уверенность и огонь. Я живая, яркая, дерзкая. А внутри — абсолютный вакуум. Выжженное поле. И меня это полностью устраивает. Я захлопываю дверцу шкафчика. Резкий лязг бьет по ушам. Поворачиваю ключ и прячу его в карман юбки. Разворачиваюсь и шагаю к выходу из подсобки. С каждым пройденным метром спина выпрямляется, плечи расправляются, подбородок вздергивается выше. Походка становится плавной, тягучей, от бедра. За дверью уже долбят тяжелые басы, заставляя мелко вибрировать пол под подошвами моих ботинок. Я толкаю дверь плечом и шагаю в мигающую темноту клуба. Смена началась.

Амен

Басы бьют по перепонкам еще на улице. "Неон" вибрирует, как огромный живой организм, переваривающий толпу. Мы проходим фейсконтроль без лишних движений — амбал на входе только мазнул взглядом по моим габаритам, посмотрел на каменные лица Тизиана и Йорана и молча отстегнул красный бархатный канат. Здесь не задают вопросов тем, кто выглядит так, будто пришел эти вопросы закрывать. Внутри темнота режется кислотными вспышками стробоскопов. Воздух в зале густой, тяжелый, пропитанный потом, сладким дымом дешевых вейпов и разлитым алкоголем. Толпа трется друг об друга на танцполе, сливаясь в одно бесконечное потное месиво. Я иду за Тизианом, раздвигая плечами чужие тела. Люди инстинктивно шарахаются в стороны, освобождая путь. Никто не хочет случайно задеть локтем два метра напряженных мышц. Тизиан выцепил для нас правильное место — угловая VIP-кабинка в самом дальнем конце зала. Задняя стенка здесь полностью глухая, диваны из черной потертой кожи жесткие, а главное — над нами глубокая тень. Мы видим весь клуб как на ладони, включая длинную барную стойку, залитую неоновым светом, но сами остаемся в слепой зоне. Идеальная позиция, чтобы контролировать периметр. Я тяжело падаю на диван, широко расставляя длинные ноги. Мышцы бедер неприятно гудят после многочасовой трассы. Закидываю руку на спинку, откидываю голову и медленно, с хрипом выдыхаю. Напряжение в шее никуда не ушло, оно просто свернулось тугим, болезненным узлом где-то у самого основания черепа. Йоран молча падает напротив и тут же утыкается в экран телефона. Тизиан вертит головой, по-привычке сканируя зал на предмет потенциальных проблем и доступных баб. — Нормальная дыра, — орет он мне прямо на ухо, стараясь перекрыть оглушающий грохот колонок. — Говорили же, тут лучший алкоголь в городе. Сейчас проверим, че они тут наливают. Из мигающей темноты к нашему столику выныривает девчонка. Официантка. Короткое обтягивающее платье, едва закрывающее задницу, агрессивный макияж, профессиональная, чуть хищная улыбка на губах. Она останавливается у столика, доставая потертый блокнот. Ее взгляд рефлекторно делает быстрый, оценивающий скан: сначала Йоран — ноль внимания, потом Тизиан — легкая секундная задержка, и наконец, я. Она буквально спотыкается взглядом о мои плечи. Скользит по черной оверсайз футболке, цепляется за татуировку на шее — череп ворона и острые шипы терновника, выглядывающие из-под воротника. Ее зрачки моментально расширяются. Дыхание сбивается на долю секунды, грудь тяжело приподнимается. Классическая физиология. Тело всегда реагирует первым, выдавая всё то дерьмо, которое в этот момент начинает крутиться в голове. Я отлично знаю, что именно она сейчас видит. Грубую силу, скрытую опасность, тот самый первобытный инстинкт, который заставляет женщин придвигаться ближе к тому, кто может легко и не задумываясь размазать любого в этом зале. Она переминается с ноги на ногу, чуть наклоняется вперед, демонстрируя глубокий вырез, и откровенно опирается бедром о край нашего стола. — Что будете заказывать, мальчики? — ее голос звучит с хрипотцой, явно отработанный и поставленный для таких случаев. Но смотрит она только на меня. Карие глаза. Обычные карие. Блядь, не тот цвет. Я смотрю на нее в ответ. Абсолютно спокойно. Ледяным взглядом. Внутри не дрогает ни одна мышца, не сбивается пульс. Никакого интереса, никакой искры, даже банального азарта нет. Просто кусок мяса, который хочет другой кусок мяса. Для меня это давно стало ублюдочной рутиной. Сброс давления. Физиология в самом чистом, животном виде, как тяжелая тренировка до отказа, чтобы потом просто рухнуть в кровать, вырубиться и не видеть гребаных снов. Секс — это теперь просто техника, механика, тупое трение, пара минут животного ритма, после которого остается только одно желание: поскорее свалить в душ и смыть с себя чужой липкий запах. Но правила этой игры я выучил наизусть. Уголок моих губ медленно ползет вверх, складываясь в наглую, кривую усмешку. Я чуть наклоняю голову вбок, не разрывая зрительного контакта. Мой взгляд тяжелый, давящий, он скользит по ее лицу, спускается к влажным ключицам, задерживается на груди ровно столько, чтобы она почувствовала жар, и возвращается обратно к глазам. Я вижу, как у нее на шее начинает часто биться жилка. Как она нервно прикусывает нижнюю губу. Ведется. Как и все остальные девки за эти два чертовых года. — Принеси нам бутылку лучшего виски, что у вас тут есть, — мой голос звучит низко, ровно, прорезая басы. — И много льда. — Что-то еще? — она понижает тон, не убирая бедро от стола. Намек толще некуда. — Пока хватит, — я продолжаю скалиться этой пустой, мертвой ухмылкой. — А там посмотрим по ситуации. Она стреляет глазами, медленно отстраняется от стола и растворяется в потной толпе, плавно покачивая бедрами. Тизиан громко ржет, откидываясь на спинку дивана. — Быстро ты ее оформил. Даже напрягаться не пришлось. Я молчу. Ухмылка моментально стирается с моего лица, словно ее и не было, оставляя только жесткую, напряженную линию губ. Я отворачиваюсь от Тизиана и перевожу тяжелый взгляд на зал. Музыка долбит по черепу. Люди дергаются в кислотном свете, как куклы. Я тру костяшками пальцев переносицу, пытаясь отогнать внезапно накатившую тошнотворную усталость от всего этого бесконечного дерьма.

Эва

Барная стойка «Неона» ночью — это линия фронта. Липкая, залитая ликером и сиропами траншея, где у тебя нет времени даже на то, чтобы нормально вдохнуть. Я закидываю лед в три стакана подряд. Пальцы давно свело от холода, мокрые стеклянные бока скользят в руках. Заливаю виски, брызгаю содовой, кидаю дольки лайма. Движения резкие, мышечная память работает без сбоев. Мое тело двигается в ритме долбящих басов, бедра плавно покачиваются, когда я тянусь за очередной бутылкой с верхней полки. Тяжелые волны волос липнут к влажной шее. Сетка рукавов приятно холодит кожу, а жесткий бархат топа сидит как бронежилет, намертво пряча то, что никто не должен видеть. Я чувствую на себе десятки чужих взглядов. Они липкие, голодные. Скользят по моей груди, талии, спускаются ниже. Я поднимаю глаза на очередного клиента. Какой-то парень в мятой рубашке пялится на мои губы. Растягиваю свои в дежурной, идеально выверенной улыбке. В ней ровно столько секса и обещаний, сколько нужно, чтобы он оставил щедрые чаевые, и ровно столько холода, чтобы он даже не подумал протянуть ко мне руки. — Ваш виски с колой. Двадцать баксов. Забираю смятые купюры, кидаю сдачу на мокрую стойку и мгновенно отворачиваюсь. Улыбка стирается с лица за долю секунды, оставляя привычное, комфортное онемение. Внутри абсолютно тихо. Грохот клуба разбивается о мою внутреннюю стену и осыпается пеплом. Мне не весело, не грустно, не страшно. Я просто функционирую. Справа от меня на стойку с глухим стуком приземляется тяжелый пластиковый ящик с колотым льдом. — Если этот жирный ублюдок из вип-зоны еще раз попросит трубочку для пива, я засуну ее ему прямо в ноздрю, — раздается запыхавшийся голос. Я поворачиваю голову. Крис. Мой напарник, барбэк и единственный человек в этом гадюшнике, который не пытается залезть мне в трусы или вывернуть душу. С него льет пот, футболка прилипла к спине, а на щеке красуется грязное пятно от какого-то сиропа. Он сдувает мокрую челку со лба и опирается локтями о металлическую раковину, тяжело дыша. — Серьезно, Эв, — Крис морщится, перекрикивая музыку. — Он сидит там в рубашке с леопардовым принтом и тянет крафтовое пиво через розовую соломинку. У меня сейчас кровь из глаз пойдет от этой эстетики. Я почти уверен, что это незаконно в сорока штатах. Я смотрю на его возмущенное, перемазанное сиропом лицо, представляю этого мужика с розовой трубочкой, и внутри вдруг что-то дергается. Онемение дает крошечную трещину. Смех вырывается из горла сам по себе. Не та пластиковая, отработанная реакция для клиентов, а настоящий, живой звук. Я запрокидываю голову назад, искренне, звонко смеясь прямо сквозь тяжелые клубные басы. Грудная клетка расширяется, легкие жадно хватают прокуренный воздух. На пару секунд, всего на несколько гребаных секунд, напряжение, которое я таскаю на плечах целыми сутками, отпускает. Я смеюсь, обнажая зубы, глаза жмурятся от веселья. В этот короткий миг я не поломанная Эва с черной буквой на ребрах. Я просто девчонка, которой рассказали тупую шутку. — Иди ты к черту, Крис, — выдыхаю я сквозь смех, пихая его кулаком в плечо. — Иди спасай эстетику, пока он не заказал к пиву клубничный зонтик. Крис довольно скалится, подхватывает пустой ящик и растворяется в толпе, крикнув что-то неразборчивое напоследок. Я делаю глубокий вдох, все еще улыбаясь. Опускаю взгляд на мокрую стойку, беру в руки тряпку. Искренняя улыбка исчезает так же резко, как и появилась. Лицевые мышцы расслабляются, челюсть каменеет. Глаза снова становятся двумя стекляшками. Маска с тихим, невидимым щелчком встает на место. Я поднимаю голову, возвращаясь в свой ледяной вакуум, абсолютно не подозревая, что мой смех только что сдетонировал на другом конце гребаного зала.

Амен

Тизиан что-то орет мне на ухо, размахивая стаканом с виски, Йоран втыкает в телефон. Я киваю невпопад, пропуская мимо ушей половину слов. Мне плевать. Внутри глухо и пусто, как в заброшенном ангаре. Я просто жду, когда мы допьем это дерьмо и свалим. Я равнодушно скольжу взглядом по танцполу. Кислотные вспышки стробоскопов выхватывают из темноты искаженные лица, дергающиеся тела, чьи-то руки. Дешевый цирк. Отвожу глаза к длинной барной стойке на другом конце клуба, залитой фиолетовым неоном, и собираюсь уже отвернуться, как вдруг... Сквозь оглушающий грохот колонок. Сквозь гул сотен пьяных голосов. Сквозь всю эту гребаную какофонию прорывается один звук. Смех. Он длится всего пару секунд, но бьет по моим нервным окончаниям точнее снайперской пули. Грудную клетку стягивает железным обручем. Легкие забывают, как делать вдох. Я узнал бы этот звонкий, искренний перелив из миллиона других. Это звук из моей прошлой жизни. Звук, который я выжигал из памяти долгих два года. Я резко поворачиваю голову. Музыка в моей голове мгновенно глохнет. Картинка перед глазами смазывается, время растягивается, превращаясь в густую смолу. Мой взгляд намертво фиксируется на фигуре за барной стойкой. Это она. Твою мать. Это Эва. Я перестаю дышать. Тело каменеет, пальцы сами собой с силой впиваются в обивку дивана. Это не та семнадцатилетняя девчонка в кедах и растянутых футболках, которую я оставил на залитом солнцем крыльце. Передо мной стоит взрослая, сумасшедше, до одури красивая женщина. Черный плотный топ обтягивает её грудь, тонкая сетка рукавов открывает бледную кожу плеч. Темные волосы лежат тяжелыми, идеальными волнами, спускаясь по спине. Резкие, темные стрелки на веках делают её зеленые глаза хищными, глубокими, а на губах — помада цвета запекшейся крови. Она двигается за баром с такой дикой, плавной грацией, что от нее невозможно оторвать взгляд. Каждое её движение — это чистый секс, упакованный в холодную уверенность. Меня накрывает ударной волной. Пульс бьет в висках тяжелым молотом. Я смотрю на нее, и внутри всё переворачивается, скручивается в тугой узел. И тут я вижу, что она не одна. Рядом с ней, опершись локтями о металлическую раковину, стоит какой-то парень. Обычный ублюдок в мокрой футболке. Он что-то говорит ей, перекрикивая шум. Эва снова запрокидывает голову и смеется. Зажмуривается, обнажая ровные зубы, и легонько толкает его кулаком в плечо. Искренняя, теплая реакция. В животе вспыхивает резкая, режущая боль. Пальцы сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Короткий, первобытный спазм ревности бьет под дых. Какого хера? Кто этот чертов парень? Почему она смотрит на него так, будто он имеет значение? Она наклоняется к нему, что-то отвечая, и меня физически ломает от одного факта, что он сейчас слышит её голос, чувствует тепло её дыхания. Я хочу оказаться там. Хочу схватить этого хера за шкирку и вышвырнуть за пределы клуба, просто чтобы он не смел стоять так близко к ней. Но я не двигаюсь с места. Вжимаюсь глубже в спасительную тень дивана, прячась, как долбаный трус. Холодный рассудок окатывает ледяной водой. Я не имею права. Я сам ушел. Я выбросил её из своей жизни, оставил захлебываться слезами. Прошло два года. Для неё я, скорее всего, просто мудак из прошлого. Она жила, дышала, строила себя заново. И этот парень — часть её новой, нормальной жизни. Жизни, в которой нет места картелям, крови и разбитым в мясо костяшкам. Я должен сидеть тихо. Она не должна меня видеть. Парень за стойкой забирает какой-то ящик, довольно скалится и уходит в толпу. Я не свожу с нее глаз. И то, что происходит в следующую секунду, замораживает кровь в моих венах. Как только парень отворачивается, Эва опускает взгляд на стойку. И её лицо меняется. Это происходит мгновенно, за долю секунды. Живая, искренняя девчонка исчезает. Улыбка стирается с губ, будто её вырезали скальпелем. Лицевые мышцы расслабляются, превращаясь в идеальную, непроницаемую маску. Зеленые глаза стекленеют, в них больше нет ни тепла, ни веселья. Только глухая, звенящая пустота. Лед. Меня прошибает холодным потом. Это не просто усталость. Это не рабочая рутина. Я знаю, как выглядят люди, у которых внутри всё выгорело. Я вижу таких каждый день. Я сам такой. Но видеть это на её лице... видеть этот мертвый, абсолютно пустой взгляд у моей Лисы — это страшно. Что с ней произошло? Что эта блядская жизнь с ней сделала за те года, пока меня не было рядом? Эва берет в руки влажную тряпку. Медленно проводит по темной поверхности стойки. А затем она поднимает голову. Её взгляд скользит поверх толпы. Равнодушно мажет по танцполу, по неоновым вывескам. Двигается всё дальше, в самую темную часть клуба. И останавливается. Точно на моей VIP-кабинке. Я перестаю дышать. Тени здесь густые, но свет от далекого стробоскопа на долю секунды выхватывает мое лицо из мрака. Наши взгляды сталкиваются. Эва замирает. Тряпка выпадает из её рук, с глухим шлепком падая на пол. Её плечи резко дергаются, спина выпрямляется, натягивая черный бархат топа. Зеленые глаза расширяются, зрачки моментально сужаются в точки. Вся её идеальная, холодная поза рушится, как карточный домик на ветру. Мы смотрим друг на друга через весь клуб. Через сотни чужих тел, через грохот басов и едкий дым. Вокруг нас месиво из звуков и света, но для меня всё исчезло. Остались только её огромные, шокированные глаза. Время остановилось, зависло на одной точке, и я физически чувствую, как трещит по швам та жизнь, которую я так старательно выстраивал эти два года.