«700 дней тишины»

Эва

Мокрая тряпка выскальзывает из онемевших пальцев. Шлепок о пол тонет в ревущих басах клуба. Я не могу отвести взгляд. Не могу моргнуть. Стробоскоп вспыхивает белым, разрезая густую тень в угловой VIP-кабинке, и на долю секунды выхватывает из мрака лицо. Пепельная челка. Тяжелая челюсть. Широкие, нечеловечески огромные плечи в черной футболке. И эта татуировка на шее — шипы, ползущие из-под воротника. Это не галлюцинация от недосыпа. Не фантом из прошлого. Это Амен. Воздух в легких моментально превращается в битое стекло. Я пытаюсь сделать вдох, но горло сводит жестким, болезненным спазмом. Грудную клетку сдавливает так, будто меня зажали в тиски. Семьсот дней я строила себя заново, собирала по кускам, заливала бетоном каждую трещину, чтобы ничего не чувствовать. А сейчас один лишь его силуэт в темноте ломает всё это в труху. Пальцы начинают предательски, мелко дрожать. Я вцепляюсь обеими руками в край металлической раковины, чтобы устоять на ногах. Ногти скребут по стали. В глаза словно плеснули кислотой. Они начинают невыносимо жечь. Я стискиваю зубы, до боли прикусывая внутреннюю сторону щеки. Только не это. Пожалуйста, только не сейчас. Но организм меня предает. Это даже не истерика, это чистая физиология, тупой сбой системы. Горячая, обжигающая капля срывается с ресниц. Одна единственная слеза. Она катится по щеке, оставляя влажный след на идеальном тональном креме, и врезается прямо в уголок губ, принося с собой соленый привкус. Меня накрывает жгучей, слепой яростью на саму себя. Я резко, грубо стираю её тыльной стороной ледяной ладони. Сильно тру кожу, размазывая идеальную черную стрелку в грязное пятно у виска. Ненавижу. Ненавижу эту слабость. Ненавижу то, как тело реагирует на него, игнорируя здравый смысл. Я не могу здесь стоять. Если я останусь под его взглядом еще хоть на секунду — я просто рухну прямо на этот липкий пол. Воздуха критически не хватает. Сбоку мелькает Крис. Он тащит очередную коробку с лаймами, что-то напевая себе под нос. Я резко выкидываю руку и вцепляюсь ледяными пальцами в его горячее предплечье. Крис дергается от неожиданности и поворачивает ко мне лицо. Его расслабленная улыбка мгновенно стирается. — Эв? — он хмурится, глядя на мое перекошенное лицо и размазанный макияж. — Ты бледная как смерть. Что случилось? — Подмени меня, — голос чужой, сиплый, он едва прорывается сквозь спазм в связках. — Пять минут. Мне хреново. Я не жду его ответа. Разжимаю пальцы, отпускаю его руку и срываюсь с места. Протискиваюсь мимо других барменов, задевая их плечами, игнорируя возмущенные окрики. Мои движения дерганые, ломаные. Черная плиссированная юбка хлещет по бедрам. Мне нужно убраться отсюда. Скрыться. Забиться в самую темную щель, где он меня не увидит. Толкаю тяжелую дверь в конце барной стойки и влетаю в узкий служебный коридор. Музыка моментально становится глуше, отрезаемая толстым слоем звукоизоляции. Но грохот никуда не исчезает — теперь это стучит мое собственное сердце. Оно бьется где-то в горле, тяжелыми, болезненными ударами пробивая остатки рассудка. Я почти бегу по коридору к подсобке, чувствуя, как невидимая удавка на шее затягивается всё туже. Он здесь. Он вернулся.

Амен

Я вижу, как она замирает. Тряпка выпадает из ее рук. Стробоскоп бьет по глазам резким белым светом, но я даже не моргаю. Я смотрю только на нее. Вижу, как резко поднимается и опускается черная ткань на ее груди. Вижу, как ледяное, идеальное выражение лица дает трещину, ломается пополам. А затем падает эта капля. Одна единственная слеза срывается с ее ресниц и катится по щеке, оставляя влажную дорожку. Удар под дых. Легкие забывают, как качать кислород. Воздух застревает в горле ржавым гвоздем. За эти два года я выбивал из людей долги, получал по ребрам, привык к виду чужой крови на своих руках, но ничто — ни одна физическая боль — не сравнится с тем, как эта секунда прожигает меня насквозь. Она тут же вскидывает руку. Грубо, зло, с какой-то яростной ненавистью стирает влагу тыльной стороной ладони, размазывая черную стрелку у виска. Я знаю это движение. Она злится на себя. Ненавидит эту реакцию тела. Ненавидит то, что я заставил ее это почувствовать. Она хватает за руку парня рядом с собой, что-то быстро бросает ему в лицо и срывается с места. Бежит. Растворяется в полумраке, исчезая за неприметной дверью в конце барной стойки. Вся логика, все правильные, холодные мысли о том, что нужно сидеть в тени и не лезть в ее жизнь, стираются в пыль. Рассудок отключается. Остается только адреналин, который мгновенно затапливает кровь, и мышечная память. Я резко встаю. Колено врезается в тяжелый стол, сдвигая его с мерзким скрежетом по полу. Стакан Йорана опрокидывается, заливая кожу дивана остатками виски и льдом. — Какого хрена? — орет Тизиан, вскакивая следом. — Ты куда подорвался? Я не отвечаю. Даже не поворачиваю голову в его сторону. Взгляд намертво прибит к той двери, за которой она скрылась. Выхожу из спасительной тени вип-зоны прямо в кислотный ад танцпола. Басы лупят по черепу, заставляя вибрировать зубы, но я их не слышу. У меня перед глазами только ее дрожащие пальцы и размазанный макияж. Толпа плотная, потная. Люди трутся друг о друга, прыгая в такт музыке. Я пру напролом. Не извиняюсь, не пытаюсь обойти. Просто впечатываюсь плечами в чужие тела, раскидывая их в стороны, как кегли. Кто-то возмущенно орет мне в спину, какой-то пьяный урод пытается схватить за рукав. Я просто смахиваю его руку одним жестким, ломающим движением, не сбавляя шаг. Мышцы горят от напряжения. Мне нужно туда. Сейчас. Каждая секунда, пока между нами эти чертовы метры зала, сводит челюсти до хруста. Я физически не могу терпеть эту дистанцию. Обхожу барную стойку сбоку. Тот самый парень, с которым она смеялась пару минут назад, замечает меня. Он делает шаг вперед, преграждая путь к служебному коридору, и открывает рот. — Свали с дороги, — хриплю я. Голос звучит так низко и угрожающе, связки настолько стянуты спазмом, что парень моментально затыкается. Он смотрит на мое лицо, сглатывает и отступает назад, вжимаясь лопатками в стену бара. Я подхожу к двери. Тяжелая, металлическая. Берусь за ручку. Сталь неприятно холодит потную ладонь. Делаю один короткий, рваный вдох, заполняя легкие до отказа. Тяну ручку на себя.

Эва

Тяжелая металлическая дверь с глухим уханьем захлопывается за моей спиной, намертво отсекая грохот танцпола. В подсобке стоит тошнотворная, звенящая тишина, которую нарушает только мерзкое гудение старой лампы дневного света под потолком. Меня трясет. Я делаю два неверных, шатающихся шага и наваливаюсь прямыми руками на края грязной фаянсовой раковины. Металл крана холодит кожу, но мне кажется, что я сейчас сгорю заживо. Опускаю голову. Волосы тяжелой, влажной волной падают на лицо, закрывая обзор. Воздух царапает горло. Я пытаюсь сделать нормальный вдох, но легкие спазмируются, выдавая только жалкие, хриплые обрывки дыхания. Дыши. Просто дыши, мать твою. Я заставляю себя поднять голову. В мутном, заляпанном чужими пальцами зеркале отражается кто-то чужой. Кожа бледная, с каким-то мертвецким зеленоватым оттенком от местного освещения. У правого виска — грязное черное пятно от размазанной стрелки, там, где я с яростью стерла ту единственную, предательскую каплю. На шее бешено, хаотично бьется венка. Я сжимаю края раковины так, что костяшки пальцев белеют, а ногти впиваются в ладони. Это просто случайность. Соберись, Эва. Прошло два года. Он просто клиент. Обычный гребаный посетитель, который пришел накидаться. Ты выйдешь туда, отработаешь смену и поедешь домой. Тебе плевать. Слова звучат в голове правильным, логичным текстом, но тело меня не слушает. Тело помнит всё. Правая рука сама собой, судорожно отрывается от раковины. Пальцы сводит. Я с силой впиваюсь ими в свой левый бок. Прямо под грудью. Поверх плотного черного бархата топа. Я давлю на собственные ребра, впиваясь подушечками пальцев в плоть так сильно, что становится больно. Там, под слоем ткани и кожи, пульсирует чертова буква «А». Мое персональное клеймо. Ампутированная конечность, которая прямо сейчас болит так дико, что темнеет в глазах. Мне нужна эта физическая боль от давления пальцев, чтобы хоть как-то перекрыть ту агонию, что разрывает меня изнутри. Я закрываю глаза, продолжая вдавливать пальцы в ребра. Вдох. Выдох. Пульс бьет в барабанные перепонки. И вдруг... Металлическая ручка двери дергается вниз. Раздается оглушительный грохот — дверь распахивается с такой дикой силой, что с лязгом отлетает в стену. Я вздрагиваю всем телом, резко распахивая глаза, и отшатываюсь от раковины назад. Вжимаюсь лопатками в холодный кафель стены, не в силах отвести взгляд. На пороге стоит он. Амен тяжело дышит. Его грудь высоко вздымается под черной тканью оверсайз футболки. Он перекрывает собой весь дверной проем — от косяка до косяка. Огромный. Непроницаемый. Давящий. Тусклый, желтушный свет подсобки падает на его лицо, выхватывая напряженные, ходящие желваки и сжатые в тонкую линию губы. Свет скользит ниже, по мощной шее, и мои глаза инстинктивно цепляются за черные, агрессивные линии татуировки. Острые шипы терновника и пустые глазницы вороньего черепа выглядывают из-под ворота, словно предупреждая: не подходи, убьет. Мои руки рефлекторно, почти судорожно скрещиваются на груди. Я намертво закрываю ребра, закрывая свою спрятанную татуировку, выстраивая между нами хоть какой-то физический барьер. Я кажусь себе крошечной на его фоне. В тесной комнате не остается кислорода. Он выкачал его весь. Мы просто смотрим друг на друга. Тишина давит на уши, и сквозь нее слышно только наше сорванное, тяжелое дыхание.

Амен

Дверь с грохотом отлетает от стены, и я застываю на пороге. Лампа под потолком мерзко трещит. В этой крошечной, душной подсобке воняет дешевым мылом и сыростью, но я не чувствую ничего, кроме того, как бешено колотится кровь в моих собственных висках. Она вжимается лопатками в кафель. Зеленые глаза распахнуты, зрачки дрожат. Я вижу грязное черное пятно у ее правого виска — там, где она с силой растерла ту блядскую слезу. Ее руки рефлекторно скрещены на груди, пальцы до побелевших костяшек впиваются в черный бархат на ребрах, словно она пытается закрыться от меня физическим щитом. Она смотрит на меня снизу вверх. И в этом взгляде столько непонимания и затаенного страха, что меня прошибает холодным потом. Она же ни хера не знает. Для нее я просто тот 19-летний ублюдок, который бросил ее два года назад на крыльце. Она не знает, где я был. Не знает про картель, про выбитые долги, про кровь, которая въелась мне под ногти. Она просто видит перед собой огромного, чужого мужика с набитым на шее вороньим черепом и тяжелым взглядом. И она меня боится. От этой мысли внутренности скручивает тугим, болезненным узлом. Я делаю медленный шаг вперед. Тяжелая подошва ботинка скрипит по кафелю. Доводчик срабатывает, и металлическая дверь за моей спиной с тихим щелчком закрывается, отрезая нас от остального мира. Комната моментально становится в два раза меньше. Мне физически не хватает кислорода. Кадык дергается. Я смотрю на размазанную стрелку на ее лице, и слова вырываются сами собой. Глухо. Низко. Сорванными связками: — Ты плачешь. Это даже не вопрос. Это констатация факта, которая звучит в звенящей тишине подсобки как приговор.

Эва

Его голос бьет меня под дых. Он стал ниже. Грубее. С хрипотцой, от которой по моему позвоночнику моментально прокатывается горячая, предательская дрожь. Я стою, вжавшись в стену, и не могу заставить себя вдохнуть. Он делает шаг ко мне, и его габариты просто раздавливают пространство. От него пахнет дорогим алкоголем, табаком и чем-то неуловимо темным, опасным. Это больше не мой Амен. Этот человек выглядит так, словно может голыми руками свернуть кому-нибудь шею и даже не моргнуть. Ты плачешь. Эти два слова выводят меня из оцепенения. Ярость — горячая, слепая, спасительная ярость — вспыхивает в груди, перекрывая панику. Я сжимаю челюсти так сильно, что начинают ныть виски. Мышечным усилием заставляю спину выпрямиться. Опускаю скрещенные руки, сжимая ладони в кулаки по бокам, чтобы он не видел, как сильно дрожат мои пальцы. Поднимаю подбородок, встречая его тяжелый, давящий взгляд своим — абсолютно ледяным. — Пошел к черту, Хадсон, — чеканю я. Мой голос дрожит на первом слове, но к концу фразы становится твердым, как металл. Он вздрагивает. Едва заметно, только ресницы дропают вниз на долю секунды, но я это вижу. — Эва... — он делает еще один шаг. Расстояние между нами сокращается до жалкого метра. Я чувствую жар, исходящий от его тела. — Не смей, — я выставляю вперед ладонь, упираясь ею в воздух между нами. — Не смей произносить мое имя. Не смей подходить. И убирайся из этой комнаты, пока я не позвала охрану. Он останавливается. Его огромные руки расслабленно висят вдоль туловища, но я вижу, как напряжены мышцы под черной тканью футболки. Голубые глаза, которые когда-то всегда смеялись, сейчас смотрят на меня с такой невыносимой, темной тяжестью, что меня начинает физически тошнить. — Охрану? — он издает короткий, хриплый смешок, в котором нет ни капли веселья. — Ты думаешь, меня остановит местная охрана, Лиса? Слово бьет наотмашь. Лиса. Внутри что-то с треском рвется. Сердце делает кульбит и тяжело, болезненно ударяется о ребра — ровно там, где набита его гребаная буква. — Я не Лиса, — цежу я сквозь зубы, делая шаг от стены. Прямо на него. Вскидываю голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Лиса сдохла два года назад. На том самом крыльце, помнишь? А сейчас перед тобой просто бармен, которому ты мешаешь работать. Я вижу, как каменеют его скулы. Как ходят желваки на бледном лице. Мои слова бьют точно в цель, вспарывая его выдержку. — Выйди. Вон, — повторяю я жестко, не отрывая взгляда. Он тяжело сглатывает. Смотрит на мои губы, на размазанный макияж, потом снова в глаза. В этой тесной подсобке напряжение достигает такой плотности, что еще секунда — и здесь всё просто взлетит на воздух. Он не двигается. И я не отступаю.

Амен

«Сдохла». Это слово режет по живому, вспарывая всё, что я пытался в себе похоронить. Я смотрю на её вздернутый подбородок, на эти потемневшие от злости зеленые глаза, и меня клинит. Какая-то первобытная, темная тяга сносит остатки тормозов. Рациональная часть мозга орет, что нужно развернуться и выйти, но тело делает шаг вперед. Последний шаг, стирающий между нами остатки пространства. Носки моих тяжелых ботинок упираются в ее кроссовки. Я нависаю над ней, загоняя в ловушку между своим телом и холодной раковиной. Она дергается, пытаясь вжаться в стену еще сильнее, но отступать некуда. Я поднимаю руку. Медленно, чтобы она видела. Мои пальцы кажутся огромными и грубыми рядом с её бледным лицом. Я просто хочу убедиться, что она настоящая. Что это не очередной блядский сон в мотеле на обочине. Костяшки моих пальцев, покрытые старыми, белесыми шрамами, задевают ее скулу. Большой палец ложится на грязное черное пятно у виска, стирая остатки той самой слезы. Кожа под моими подушечками ледяная и пульсирующая.

Эва

Его прикосновение обжигает так, будто мне к лицу приложили оголенный провод. Меня прошибает током от самых пяток до макушки. Дыхание срывается в жалкий хрип. Я резко дергаю головой в сторону, затылок больно ударяется о заляпанное зеркало, и я наотмашь бью по его руке. Шлепок разносится по тесной подсобке. — Я сказала, не трогай меня! — шиплю я, тяжело дыша. Я смотрю на его опущенную руку. На эти широкие ладони и сбитые костяшки, обезображенные плотными рубцами шрамов. Что он, черт возьми, делал эти два года? Амен даже не морщится от моего удара. Он просто опускает руку, упираясь ладонью в стену прямо над моим плечом. Наклоняется ближе. От него исходит такой тяжелый жар, что у меня начинает кружиться голова. — Какого хера ты тут забыл, Хадсон? — мой голос вибрирует от сдерживаемой ярости. — Пришел посмотреть, как я тут? Убедился? А теперь свали. — Я приехал по делам, — глухо отвечает он. Его взгляд скользит по моему лицу, по шее, спускается к черному бархату топа и возвращается к глазам. В этих голубых радужках плещется что-то настолько тяжелое и темное, что мне становится страшно. — Не думал, что встречу тебя. Тем более в таком дерьмовом месте. — Моя жизнь тебя больше не касается, — я вздергиваю подбородок, стараясь не выдать дрожь. — Ты сам всё решил. Так что не смей сейчас строить из себя... — Ты изменилась, — перебивает он, и его голос падает до хриплого шепота. Он находится так близко, что я чувствую тепло его слов на своих губах. — Выросла, — чеканю я каждое слово, глядя прямо в его глаза. — Без тебя. И я прекрасно справлялась, пока ты не вломился в эту дверь. Его челюсти сжимаются до скрежета. Он переносит вес, нависая еще сильнее, так что наши грудные клетки почти соприкасаются при каждом вдохе. Разница в наших габаритах сейчас ощущается как катастрофа. Я физически чувствую его силу, эту давящую, глухую угрозу, которую он излучает каждой клеткой. — Думала, я исчез навсегда? — спрашивает он. В интонации нет ни насмешки, ни злости. Только какая-то истерзанная, вымотанная пустота. — Я надеялась на это, — вру я, глядя ему в глаза, и не моргаю. Он молчит секунду. Две. Его взгляд становится почти черным. Он чуть склоняет голову, так что его губы оказываются в миллиметре от моего уха. — Врешь, — тихо выдыхает Амен. Мурашки мгновенно взрывают мою кожу, разбегаясь по позвоночнику ледяной волной. В этот момент в коридоре раздаются быстрые шаги, и кто-то с силой дергает ручку двери снаружи. — Эва! — приглушенный голос Криса пробивается сквозь металл. — Эв, у нас завал, ты там жива вообще?! Мужик из випа уже стаканами кидается! Этот крик как вылитое на голову ведро ледяной воды. Амен замирает. Медленно, очень медленно отстраняется, забирая с собой свой тяжелый, удушающий жар. Он смотрит на меня еще секунду долгим, нечитаемым взглядом. — Я пробуду в городе еще несколько недель, — бросает он сухо. Голос снова становится мертвым, как тогда, два года назад. Он разворачивается, берется за ручку двери и толкает ее. Музыка и шум клуба снова врываются в подсобку, ударяя по барабанным перепонкам. Амен выходит, даже не взглянув на отшатнувшегося в коридоре Криса, и его широкая спина мгновенно растворяется в мигающей темноте зала. Дверь закрывается. Мои колени моментально подкашиваются. Я сползаю по стене вниз, прямо на грязный кафельный пол, обхватываю себя руками и прячу лицо в коленях, задыхаясь от сухого, беззвучного крика.