«700 дней тишины»

Амен

Ключ со скрипом проворачивается в старом замке. Дверь поддается с тяжелым стоном, и в лицо сразу бьет спертый, сухой воздух пустого дома. Пахнет пылью и застоявшимся временем. Девчонка из клуба — я даже не потрудился спросить ее имя — проскальзывает внутрь следом за мной. Она жмется к моей спине, пока я наощупь ищу выключатель. Тусклая желтая лампа под потолком выхватывает из мрака гостиную: мебель под серыми чехлами, голые стены, пыльный паркет. Я сбрасываю куртку на ближайший стул. Внутри всё скручено в тугой, пульсирующий узел. Адреналин после встречи в подсобке никуда не ушел, он просто осел в крови густым, токсичным осадком, который требует немедленного выхода. Мне нужно сбросить это напряжение. Просто выжечь его тупой, примитивной физиологией, стереть из головы эти влажные зеленые глаза и дрожащие губы. Я падаю на жесткий диван, откидывая голову на спинку. Девчонка не теряет времени. Она скидывает свои туфли, перешагивает через них и садится прямо на меня, разводя колени. Ее короткое платье задирается до самых бедер. Она горячая, податливая, от нее несет сладким, приторным парфюмом и алкоголем. Ее руки ложатся мне на плечи, пальцы скользят по шее, цепляясь за контуры татуировки. Она наклоняется, прижимаясь губами к моей челюсти, влажно целует кожу, спускаясь к ключицам. Я закрываю глаза, ожидая привычной реакции тела. Жду, когда кровь ударит в пах, когда включится этот животный рефлекс, который всегда работал без сбоев. Но ничего не происходит. Абсолютный, глухой ноль. Я лежу под ней, чувствую ее влажные губы, тяжесть ее бедер, и не чувствую ровным счетом ни-че-го. Никакого возбуждения. Только нарастающую, тошнотворную пустоту. Мое тело просто отказывается реагировать. Оно мертво. Я резко открываю глаза. Смотрю на нее в тусклом свете лампы. Карие глаза. Темные волосы, но не те. Чужой запах, чужая кожа, чужое дыхание. И от этого осознания к горлу подкатывает желчь. Это не проблема с потенцией. Я в отличной форме и прекрасно знаю, как работает мой организм. Просто мой гребаный мозг прямо сейчас заблокировал любую возможность прикоснуться к кому-то другому. Моя физиология послала меня нахер, потому что на подушечках пальцев до сих пор горит фантомное ощущение ледяной кожи Эвы. Перед глазами стоит эта размазанная черная стрелка. Меня клинит. Я грубо перехватываю запястья девчонки, отрывая ее от себя. — Хватит, — хриплю я. Связки стянуты так, что голос больше похож на скрежет металла. Она вздрагивает и замирает. В ее глазах непонимание мешается с испугом. — Что... что не так? Я делаю что-то не то? Тебе не нравится? Я сбрасываю ее с себя на соседнюю подушку дивана. Резко встаю, поправляя ремень на джинсах. Внутри всё колотит от дикого, неконтролируемого отвращения к этой ситуации. К этой девчонке. И в первую очередь — к самому себе. Лезу в карман, достаю несколько смятых стодолларовых купюр и бросаю их на пыльный журнальный столик. — Одевайся и уебывай, — чеканю я глухо, даже не глядя на нее. — Живо. Она переводит взгляд с денег на мое напряженное лицо. Я жду, что она сейчас сгребет налик и свалит, как делают все. Но ее губы вдруг кривятся. Не от злости или страха, а от жалкой, горькой обиды. Она медленно встает, поправляет свое платье. — Я не шлюха, — тихо, но твердо говорит она. — Оставь свои бабки себе. Ты мне реально понравился. Думала, у нас что-то... Она не договаривает. Отворачивается, подхватывает туфли с пола и идет к выходу. Купюры так и остаются лежать на столе. Входная дверь хлопает, отсекая ее шаги. Я остаюсь один. Тишина старого дома наваливается на плечи бетонной плитой. Я с силой тру лицо обеими ладонями, пытаясь согнать это оцепенение, но пальцы только размазывают холодный пот по коже. Сползаю по стене вниз, прямо на грязный паркет, вытягиваю длинные ноги и упираюсь затылком в стену. Закрываю глаза. И под веками моментально, ярко, до рези вспыхивают зеленые глаза Эвы. Меня ломает. Физически, до крупного тремора в руках ломает по ней. Я хочу вжать ее в себя так, чтобы переломать ребра, хочу вдохнуть запах ее волос. Но я знаю, что если подойду ближе, то просто утащу ее на свое дно, перепачкав в той крови, в которой сам захлебываюсь каждый день. И это осознание убивает меня прямо сейчас, на этом пыльном полу.

Эва

Утро после панической атаки всегда ощущается как тяжелое, грязное похмелье. Тело ломит, мышцы натянуты, а в голове стоит вязкий, гудящий туман. Я с трудом разлепляю сухие, горящие веки и несколько минут просто смотрю в белый потолок своей спальни. Вчерашняя ночь обрушивается на меня бетонной плитой. Его габариты, заполняющие всю подсобку. Грубые шрамы на костяшках. Тяжелый взгляд, который выворачивал меня наизнанку. Я резко сбрасываю одеяло, заставляя себя встать. Босые ноги касаются прохладного паркета. Мне нужно смыть с себя этот липкий фантомный след. В ванной я сразу включаю ледяную воду. Встаю под тугие струи, стискивая зубы от резкого перепада температуры. Холод обжигает кожу, заставляет легкие судорожно сжаться, выбивая из головы остатки ночного оцепенения. Я стою так до тех пор, пока пальцы не начинают неметь, а губы не синеют. Только чистая, режущая физиология, способная перекрыть внутренний треск. Вытираюсь жестким полотенцем, растирая кожу до красноты. Надеваю чистую, плотно сидящую черную футболку из мягкого хлопка — никакого растянутого оверсайза, ткань приятно облегает тело, возвращая ощущение собственных границ. Натягиваю короткие серые домашние шорты. Иду на кухню. В доме стоит идеальная, звенящая тишина выходного дня. Кофемашина тихо гудит, выдавая спасительную порцию кофеина. Я обхватываю горячую керамическую кружку обеими руками. Обжигающее тепло передается ладоням, немного успокаивая мелкую, предательскую дрожь, которая все еще живет где-то на периферии сознания. Делаю первый глоток. Горькая, горячая жидкость прокатывается по горлу. Я шагаю в гостиную, прямо к большому окну. Дерганая, блядская привычка. Взгляд сам, против моей воли, тянется через дорогу, к дому Хадсонов. И я замираю. На подъездной дорожке, прямо у заросшего сорняками газона, припаркован массивный черный «Тахо». Наглухо тонированный, с агрессивной решеткой радиатора. Такие машины не покупают студенты или менеджеры среднего звена для поездок за продуктами. Возле капота стоят двое. Я делаю шаг назад, инстинктивно прячась за край светлой занавески, и прищуриваюсь. В эту самую секунду Эва-бывшая-подружка, которую вчера размазало по кафелю, отключается. На её место встает Эва-криминалист. Мозг переходит в режим анализа — это мой лучший защитный механизм. Когда страшно, нужно препарировать угрозу на факты. Я начинаю сканировать картинку. Первый — высокий, светловолосый. Второй — темный, чуть крупнее. Они курят, перекидываются короткими фразами, но стоят совершенно не так, как обычные парни, вышедшие подышать воздухом в субботнее утро. Их позы. Ноги на ширине плеч, вес тела распределен равномерно. Это идеальная балансировочная стойка, из которой можно мгновенно сорваться с места, уйти с линии огня или нанести удар. Они не расслаблены. Их взгляды не блуждают по улице бездумно. Я вижу, как синхронно они работают: один контролирует левую сторону улицы, другой — правую. Они сканируют периметр четкими секторами. Мой взгляд скользит ниже, цепляясь за детали одежды. Обычные темные куртки, но полы ложатся неестественно прямо и жестко. Ткань на талии у светлого слегка оттопыривается, ломая силуэт, когда он тянется за зажигалкой. Скрытое ношение. Кобура под мышкой или на поясе. Я видела эти характерные складки одежды на сотнях фотографий с мест преступлений и на лекциях по профайлингу. Обувь. Тяжелые ботинки на толстой, массивной подошве. Тактический стандарт. В такой обуви удобно выбивать двери, бежать по битому стеклу и не чувствовать отдачи. Холодок ползет по позвоночнику, замораживая внутренности. Пальцы сжимают кружку так сильно, что суставы белеют, угрожая раздавить керамику. Это не местная шпана. Не мелкие пушеры с соседнего района, которые толкают траву старшеклассникам. Это профессионалы. Ублюдки, которые умеют ломать кости, убивать, и делают это как рутинную работу. И Амен приехал с ними. Он — один из них. Или... кто-то рангом выше, раз они так дисциплинированно торчат у его машины. Тошнотворный ком подкатывает к горлу. Я делаю судорожный глоток горячего кофе, обжигая язык, просто чтобы вернуть себя в реальность. Осознание того, во что именно вляпался человек, которого я знала с пеленок, бьет прямо под ребра. Два года назад он сказал, что уезжает строить карьеру. Я думала, он просто вычеркнул меня ради нормальной, взрослой жизни в другом городе. А он шагнул в гребаный ад. И теперь этот ад припаркован прямо напротив моего дома. Кружка с остывшим кофе с глухим стуком опускается на кухонную столешницу. Я вспоминаю, что оставила толстую папку с конспектами по трасологии на заднем сиденье своей «Хонды». Мне нужно забрать её сейчас, чтобы спокойно сесть за учебу. Снова бросаю взгляд в окно. Двое у черного внедорожника никуда не делись. Они всё так же трутся у капота на противоположной стороне улицы. Сердце неприятно ускоряет ритм, но я сжимаю челюсти. Прятаться в собственном доме из-за дружков Хадсона? Еще чего. Я на своей территории. Беру ключи от машины, глубоко вдыхаю и решительно толкаю входную дверь. Утренний воздух приятно холодит голые ноги. Я спускаюсь по ступеням крыльца. Короткие серые шорты и плотно облегающая черная футболка — обычная домашняя одежда, в которой я сотни раз выходила за почтой. Но сейчас, под тяжелыми, цепкими взглядами этих двоих, я чувствую себя так, словно вышла под прицелы снайперских винтовок. Я иду к своей машине по гравию, глядя прямо перед собой. Спина прямая, шаг ровный. Игнорировать угрозу — первое правило, если не хочешь спровоцировать хищника. Но краем глаза я вижу движение. Тот, что покрупнее, темноволосый, отлепляется от капота «Тахо» и ленивой, пружинистой походкой направляется через дорогу. Прямо ко мне. Я достаю ключи, нажимаю на кнопку брелока. Машина тихо пикает, разблокируя двери. Берусь за ручку, когда за спиной раздается хриплый, самоуверенный голос: — Доброе утро, соседка. Я не оборачиваюсь. Просто тяну ручку на себя, собираясь нырнуть в салон. — Эй, куда торопишься? — голос звучит ближе. Гораздо ближе. Я замираю и поворачиваю голову. Темноволосый стоит всего в метре от меня. Крупный, плечистый, с наглыми, почти черными карими глазами, которые сейчас откровенно и сально скользят по моим голым бедрам, поднимаются к обтянутой черным хлопком груди и задерживаются на губах. На его лице играет грязная, снисходительная ухмылка. — Отличный вид с утра пораньше, — тянет он, делая еще один шаг и вторгаясь в мое личное пространство. От него несет застарелым табаком и каким-то тяжелым мужским парфюмом. — Отойди от моей машины, — мой голос звучит ровно и холодно. Никакой паники, только сталь. Ухмылка на его лице становится шире. Ему нравится сопротивление. Для таких ублюдков чужой страх или злость — это просто приправа к их собственной безнаказанности. — А то что? — он нагло подается вперед. — Я Тизиан. А тебя как зовут, сладкая? Не хочешь познакомиться поближе? Я отворачиваюсь, собираясь открыть дверь, но он делает резкий выпад. Его тяжелая, грубая ладонь ложится мне на плечо. Пальцы больно впиваются в кожу, рывком разворачивая меня к себе. — Я с тобой разговариваю, сучка, — рычит он, и в карих глазах вспыхивает агрессия. Это прикосновение срабатывает как спусковой крючок. За два года работы в ночном клубе и тренировок по самообороне моя мышечная память научилась реагировать быстрее мозга. Я не кричу. Не пытаюсь вырваться. Моя левая рука молниеносно взлетает вверх, намертво прижимая его широкую кисть к моему собственному плечу. Правая рука жестко подныривает под его локоть. Я делаю резкий шаг в сторону, уходя с линии атаки, и всем весом своего тела, используя принцип рычага, скручиваю его руку наружу и вниз. Его масса и мышцы здесь не играют роли. Сустав не выдерживает такого угла. Раздается влажный, тошнотворный хруст выкручиваемой связки. Тизиан издает дикий, резаный вопль. Его колени моментально подкашиваются от острой, простреливающей боли, лицо искажается. Он инстинктивно подается за своей вывернутой рукой, теряя равновесие. Я разжимаю захват ровно в тот момент, когда он, задыхаясь от боли и ярости, использует свободную левую руку. Он с размаху, грубо бьет меня в грудь, вкладывая в толчок всю свою злость. Меня отбрасывает назад. Спина с глухим стуком впечатывается в металлическую дверь моей «Хонды». Воздух со свистом выбивает из легких, но я удерживаюсь на ногах, мгновенно принимая защитную стойку. Тизиан баюкает свою искалеченную, висящую плетью правую руку, прижимая ее к животу. Его карие глаза бешеные, на лбу выступила испарина. — Ты совсем ахуела, сука?! — ревет он на всю улицу, брызгая слюной. Он делает шаг ко мне, готовый разорвать меня на куски здоровой рукой. И в эту секунду входная дверь дома напротив распахивается с такой силой, что, кажется, слетает с петель.

Амен

Дикий, полный ярости и боли мужской крик рвет тишину субботнего утра. Голос Тизиана. Следом — глухой удар тела о металл и отборный мат. Инстинкты, вбитые под кожу за последние два года, срабатывают быстрее, чем я успеваю сделать вдох. Рука сама срывает пистолет с пыльного журнального столика. Я не думаю. Тело двигается на чистых, смертельных рефлексах. В три широких шага пересекаю гостиную и с силой выбиваю входную дверь. Она распахивается с оглушительным грохотом, едва не слетая с петель. Утреннее солнце бьет по глазам, но зрение моментально фокусируется на угрозе. На противоположной стороне улицы, прямо на подъездной дорожке у дома Майерсов. Йоран только срывается от капота «Тахо», перебегая дорогу. А Тизиан, согнувшись пополам, баюкает свою правую руку, прижимая её к животу, и наступает на девчонку, вжатую в серебристую «Хонду». — Вы че тут нахуй устроили?! — мой голос бьет как бетонная плита, перекрывая шум улицы. Я сбегаю по ступеням крыльца. Ствол пистолета опущен вниз, палец жестко зафиксирован на спусковой скобе. Кровь гудит в ушах от адреналина. Тизиан дергается и оборачивается. Его смуглое лицо перекошено, на лбу блестит пот, в карих глазах плещется слепое бешенство. — Эта ебнутая сука мне чуть сустав не вырвала! — орет он, кивая головой на девчонку. — Я просто подошел, а она… Я делаю еще несколько шагов по гравию, сокращая дистанцию, и мой взгляд, наконец, переходит на ту самую «ебнутую». Воздух моментально вышибает из легких. Шаг сбивается. Эва. Она стоит у машины в коротких серых шортах и плотной черной футболке. Тяжело дышит, грудная клетка быстро вздымается. Но она не плачет. Не жмется в панике к металлу. Её ноги расставлены в идеальной защитной стойке, кулаки сжаты, а зеленые глаза горят такой лютой, неконтролируемой злостью, что об неё можно порезаться. Моя Эва. Моя Лиса. Девчонка, которая два года назад собирала цветы на этом газоне и задыхалась от слез, только что голыми руками нейтрализовала стокилограммового ублюдка из картеля. Внутри меня что-то с силой переворачивается. Шок мешается с таким диким, темным и иррациональным восхищением, что у меня на долю секунды сводит челюсти. Я смотрю на её напряженные плечи, на то, как она сверлит взглядом Тизиана, готовая в любой момент снова пойти в атаку. Физиология берет свое — пульс бьет в виски тяжелым молотом. Я хочу стереть этих двоих идиотов в порошок просто за то, что они посмели к ней подойти. Хочу раздробить Тизиану вторую руку за то, что он назвал её сукой. Но я не могу. Здесь улица. Любой лишний жест, любой намек на то, что эта девчонка для меня что-то значит, превратит её в идеальную мишень. В мою самую уязвимую болевую точку. Я заставляю лицо окаменеть. Натягиваю на себя привычную, мертвую маску человека, которому абсолютно плевать на всё, кроме собственной безопасности. Опускаю пистолет и прячу его за пояс джинсов на пояснице. Медленно, тяжело подхожу к ним. — Ты решил привлечь внимание половины штата, Тизиан? — голос звучит низко, ровно, в нем нет ни капли сочувствия к его боли. Только ледяная угроза. — Хочешь, чтобы соседи вызвали копов, и нас повязали прямо у машины с полным багажником железа? Тизиан тяжело дышит, переводя взгляд с Эвы на меня. — Хадсон, она мне связки порвала. Я её сейчас урою нахер… Он делает дерганое движение в сторону Эвы. Я шагаю наперерез, жестко впечатывая широкую ладонь ему в грудь и останавливая на месте. Пальцы сжимаются на ткани его куртки. — Ты никого не уроешь, — тихо чеканю я, глядя прямо в его темные глаза. Давлю так, что он вынужден сделать шаг назад. — Ты сейчас закроешь свой рот. Развернешься. И вместе с Йораном свалишь в дом. И если я еще раз увижу, что вы устраиваете цирк посреди бела дня… я сам тебе эту руку сломаю. Тизиан сглатывает. Боль в выкрученном суставе и мой взгляд, не обещающий ничего хорошего, наконец-то пробивают его тупой мозг. Он скрипит зубами, бросает полный ненависти взгляд на Эву, круто разворачивается и, поддерживая висящую руку, идет через дорогу к дому. Йоран молча, не задавая вопросов, следует за ним. Входная дверь Хадсонов захлопывается. Улица пустеет. Тишина обрушивается на нас оглушающим звоном. Я медленно поворачиваю голову. Эва всё так же стоит, прижавшись спиной к дверце своей «Хонды». Напряженная, как натянутая струна. Мы одни. Она дышит рвано, ловя воздух приоткрытыми губами, но не сводит с меня своих темных, расширенных от адреналина зеленых глаз. В них нет ни капли благодарности за то, что я вмешался. Там плещется чистая, концентрированная ненависть. Я делаю первый шаг. Гравий громко хрустит под подошвой тяжелого ботинка. Рассудок орет благим матом, приказывая развернуться и уйти. Мне нельзя к ней приближаться. Нельзя показывать этим ублюдкам в доме напротив, что она имеет для меня хоть какое-то значение. Но ноги двигаются сами. Меня тянет к ней так, словно к грудине привязали стальной трос и теперь безжалостно наматывают его на лебедку. Ломка берет свое. Я останавливаюсь в двух метрах от нее. Ближе нельзя. Иначе я просто сорвусь. — Ты в порядке? — голос звучит глухо, связки сдавило спазмом. Вопрос до идиотизма пустой, но это единственное, что я могу из себя выдавить. Эва дергается, словно от удара током. Она резко отталкивается от машины, выпрямляя спину. Ее взгляд проходится по моему лицу, по плечам, скользит к тому месту на поясе, куда я только что убрал ствол. — Пошел к черту, Хадсон, — чеканит она ледяным тоном. Никаких истерик. Никаких вопросов. Она просто разворачивается на пятках и быстрым, жестким шагом идет к своему крыльцу. Короткие серые шорты открывают длинные ноги, по бедрам хлещут темные волны распущенных волос. Я вижу, как мелко, предательски дрожат ее пальцы, сжимающие ключи. Вижу, как напряжена ее шея. Адреналин отпускает, и сейчас ее начнет накрывать физический откат. Пусть идет. Стой на месте, мать твою. Я сжимаю челюсти до зубовного скрежета. Но тело меня не слушает. Семьсот дней голода, семьсот дней попыток стереть ее из памяти просто аннулируются. Я делаю резкий выдох через нос и срываюсь с места.

Эва

Руки трясутся так, что брелок от машины бьется о связку ключей от дома с противным, нервным звоном. Я взлетаю по деревянным ступеням крыльца. Внутри всё дрожит. Желудок скрутило тугим узлом. Я только что выкрутила сустав какому-то амбалу, а потом из дома напротив вышел Амен с гребаным пистолетом в руке. С настоящим боевым оружием, которое он держал так же привычно, как ключи от машины. Мне нужно зайти внутрь. Закрыть дверь. Запереться на все замки и включить холодную воду. Мне нужно спрятаться. Наваливаюсь плечом на дверь, распахивая ее, и делаю шаг в спасительную прохладу прихожей. Разворачиваюсь, чтобы тут же захлопнуть створку, но не успеваю. Огромная, тяжелая ладонь впечатывается в деревянное полотно с внешней стороны. Удар такой силы, что дверь с глухим стуком отлетает обратно, больно ударяя меня по плечу. Я отшатываюсь назад, теряя равновесие, и едва не падаю на пол. Амен шагает через порог. Его габариты моментально заполняют всё узкое пространство прихожей. Он вваливается внутрь, как темная, непреодолимая стихия. Разворачивается и толкает дверь своей широкой спиной. Раздается щелчок замка. Он запер нас внутри. — Какого хрена?! — выдыхаю я, отступая на шаг. Сердце срывается в бешеный галоп, пробивая ребра. — Выйди немедленно! Он не двигается. Просто стоит, прислонившись лопатками к закрытой двери. Его грудь тяжело вздымается. В прихожей пахнет свежесваренным кофе, тостами и моим гелем для душа. А от него несет улицей, табаком и какой-то первобытной, давящей угрозой. Взгляд Амена медленно скользит по стенам. По светлым обоям, по рамкам с фотографиями, по знакомой консоли для ключей. Я вижу, как у него дергается кадык. Он помнит этот дом. Помнит каждую чертову деталь. И этот контраст — его темная, искореженная реальность и мой чистый, светлый дом — словно бьет его под дых. — Где родители? — хрипло спрашивает он, переводя тяжелый взгляд на меня. — Это не твое дело, — отрезаю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но он предательски вибрирует. — Ты не имеешь права сюда врываться. Выйди отсюда. Сейчас же. Он делает медленный шаг ко мне. Я инстинктивно вжимаюсь спиной в стену. Пространство сужается до размеров спичечного коробка. Мой взгляд помимо воли цепляется за его шею. Там, на бледной коже, чернеют агрессивные линии. Череп ворона. Длинные, ржавые гвозди, пробивающие кость, и густой, острый терновник. Это не просто рисунок. Это клеймо. Метка человека, который навсегда перешел черту. Мне страшно. Физически страшно находиться с ним в одной комнате, но злость внутри горит ярче страха. Амен замечает, куда я смотрю. Уголок его губ дергается в короткой, нервной усмешке, в которой нет ни капли веселья. — Ты ему руку чуть не сломала, — произносит он тихо. В его голосе мешается неверие и какое-то странное, надрывное восхищение. — И тебе сломаю, — цежу я сквозь зубы, вскидывая подбородок. — Держи своих дружков и себя подальше от меня. Проваливай из моего дома!

Амен

«И тебе сломаю». Она смотрит на меня снизу вверх, вжавшись в стену. Маленькая, хрупкая, в этой своей домашней футболке, с растрепанными волосами. Зеленые глаза мечут молнии. Но я вижу, как часто бьется жилка на ее шее. Вижу, что она на грани физического срыва от передозировки адреналина. Меня начинает колотить. Крупная, неконтролируемая дрожь стягивает мышцы спины и плеч. Ломка достигает своего пика, разрывая синапсы. Я не должен быть здесь. Я должен развернуться и уйти. Но я физически не могу заставить себя сделать шаг назад. От нее пахнет домом. Пахнет теплом, кофе и той Эвой, которую я оставил два года назад. Я хочу вжать ее в себя. Смять. Хочу зарыться лицом в эти темные волосы и выдохнуть весь тот яд, что скопился в легких за семьсот дней. Хочу почувствовать, как ее сердце бьется о мою грудь. Я злюсь на себя за эти мысли. Ненавижу себя за то, что делаю, но шагаю вперед. Сокращаю дистанцию до нуля. Нависаю над ней, упираясь ладонями в стену по обе стороны от ее головы. Загоняю в ловушку из собственного тела. Эва дергается, пытаясь отстраниться, но сзади только стена. Она вскидывает руки, упираясь раскрытыми ладонями мне в грудь. Ее пальцы ледяные. Они горят на моей коже даже через плотную ткань черной футболки. — Уйди, Амен, — шепчет она. Ее голос ломается. В нем больше нет льда и стали. Только отчаяние и звенящая, обнаженная боль. Я смотрю на ее приоткрытые губы. На то, как они дрожат. — Не могу, — тихо, с хрипом выдыхаю я прямо в ее лицо. И это чистая, абсолютная правда. Эва «Не могу». Его дыхание обжигает мои губы. Жар от его тела накрывает меня с головой, перекрывая кислород. Откат от адреналина ударяет по нервной системе с опозданием, но бьет наотмашь. Мои колени внезапно становятся ватными. Мышцы бедер отказывают, превращаясь в желе. Я теряю опору, ноги подкашиваются, и я начинаю оседать на пол, так и не успев сделать вдох. Он реагирует мгновенно. Его огромная, тяжелая рука срывается со стены и железным кольцом обвивает мою талию, рывком впечатывая меня в свое тело. Я врезаюсь в его твердую, как камень, грудь. Воздух с силой выбивает из легких. Мои пальцы рефлекторно впиваются в ткань его футболки, просто чтобы не упасть. Я поднимаю глаза, чтобы закричать, чтобы оттолкнуть его, но не успеваю. Он поддается вперед. Резко. Неотвратимо. Его губы врезаются в мои. Это не поцелуй из фильмов. В нем нет ни нежности, ни романтики, ни долгих прелюдий. Это чистое, первобытное столкновение. Рефлекс. Словно он двое суток провел под водой и сейчас жадно, отчаянно втягивает в себя кислород, чтобы просто не сдохнуть. Он целует меня грубо, голодно, сминая мои губы своими. Вторая его рука зарывается в мои волосы на затылке, жестко фиксируя голову, не давая ни единого шанса отстраниться. Меня прошибает разрядом в тысячу вольт. В голове всё взрывается белым шумом. Я пытаюсь сжать челюсти, пытаюсь упереться руками в его плечи и оттолкнуть эту бетонную стену, но он только сильнее вжимает меня в себя. Его язык властно и горячо вторгается в мой рот, сминая любое сопротивление. Я чувствую вкус горького табака, терпкость кофе, который только что пила сама, и… соль. Привкус соли от моих вчерашних слез, которые он, кажется, впитал в себя, когда коснулся моего лица в подсобке. Мое сопротивление ломается. Мышцы предают меня, плавясь от его жара. Руки, которые секунду назад пытались его оттолкнуть, бессильно скользят по его плечам и инстинктивно обвиваются вокруг мощной шеи. Пальцы задевают рубцы шрамов на его костяшках, путаются в пепельных волосах на затылке. Я отвечаю на поцелуй. Отвечаю с таким же отчаянием, с такой же накопившейся за два года болью, выплескивая в это касание всю свою ненависть и всю свою извращенную, так и не умершую любовь. Мы задыхаемся в этом тесном коридоре, вжимаясь друг в друга до хруста в ребрах, и этот поцелуй становится для нас обоих единственной точкой реальности в мире, который давно слетел с катушек.