«700 дней тишины»

Амен

Гравитация просто исчезает. В ту самую долю секунды, когда её губы отвечают на мое отчаянное, почти больное давление, весь мой выстроенный за два года мир разлетается на куски. Как взрыв сверхновой. Звуки, стены прихожей, чертов картель, Тизиан за дверью — всё это стирается, превращаясь в белый шум. Меня прошибает таким мощным электрическим разрядом, что темнеет в глазах. Я целую ее так, словно от этого зависит мое выживание. Сминаю её губы, властно, глубоко проникая языком, и жадно глотаю ее рваные, судорожные выдохи. Мои широкие ладони спускаются с ее плеч, скользят по ребрам, сжимают талию. Через тонкий черный хлопок футболки я чувствую обжигающий, лихорадочный жар ее кожи. Она горит. И этот жар передается мне, проникая прямо в кровь. Кровь. Она тяжелым, густым потоком бьет вниз, снося все внутренние барьеры. Меня скручивает от такой резкой, болезненно-острой эрекции, какой я не помню уже года два. Плотная ткань джинсов моментально становится невыносимо тесной, до боли сдавливая пах. Это не просто физическое возбуждение. Это чертов шок. Мне хватало одного ее запаха, одного прикосновения к ее талии, чтобы тело среагировало так, словно я подросток. Словно не было пустых, механических ночей. Мой организм орет, требуя большего, требуя вжать ее в стену и стереть любую дистанцию между нами. Пальцы на ее талии сжимаются до синяков. Я не могу остановиться.

Эва

Этот поцелуй — как первый, жадный глоток воды для человека, который неделями умирал от жажды в пустыне. Я тянусь к этой воде, я нуждаюсь в ней каждой клеткой своего измученного тела. Но воды слишком много. Его напор, его дикий, удушающий жар просто сносят меня с ног. Я начинаю захлебываться. Мои пальцы судорожно комкают ткань его черной футболки на плечах, пытаясь удержаться, но меня уносит на дно. Я чувствую, как его огромные ладони собственнически сжимают мои бока. Чувствую жесткие мозоли на его пальцах даже через ткань своей одежды. Его бедра вжимаются в меня, и я отчетливо, пугающе ясно ощущаю, насколько сильно он возбужден. Эта грубая, животная мужская реакция пугает и одновременно посылает по моим венам расплавленный свинец. В груди что-то с треском лопается. Боль, которую я так старательно заливала бетоном, прорывается наружу горячим потоком. Глаза начинает невыносимо жечь. Я зажмуриваюсь, и по щекам стремительно катятся слезы. Одна за другой. Они попадают на наши сплетенные губы, добавляя поцелую горький, соленый привкус. Я не могу с ними справиться. Мое тело сдает позиции, нервная система просто летит к чертям от этого передоза эмоций. Воздуха критически не хватает. Я задыхаюсь. Мои ладони, секунду назад сжимавшие его плечи, соскальзывают на его твердую, напряженную грудь. Я упираюсь в него изо всех сил. — С-стой... — мычу я прямо в его губы, пытаясь разорвать контакт. Он не отпускает. Рычит где-то глубоко в горле, вжимая меня в себя еще сильнее. — Черт... остановись! — я толкаю его в грудь обеими руками, вкладывая в этот рывок всю оставшуюся силу, и резко отворачиваю голову в сторону. Контакт разрывается.

Амен

Меня отшатывает назад, словно отбросило взрывной волной. Я тяжело, со свистом втягиваю воздух, будто только что вынырнул с огромной глубины. Грудь ходит ходуном. В глазах мутно, комната перед глазами слегка плывет. Смотрю на Эву. Она вжалась спиной в стену. Ее грудная клетка вздымается в паническом, рваном ритме. Волосы растрепаны, губы покраснели и припухли от моей грубости. Но самое страшное — это ее лицо. По бледным щекам безостановочно текут слезы. Она смотрит на меня широко распахнутыми, помутневшими зелеными глазами, и в них плещется столько боли и сломанности, что меня прошибает ледяным потом. Осознание того, что я только что натворил, обрушивается на меня бетонной плитой. Я сорвался. Я пустил по пизде всё, ради чего держался подальше. Я только что показал ей, насколько сильно она меня ломает, и сам же довел ее до этих гребаных слез. Пах болезненно пульсирует, требуя продолжения, но мозг уже заливает ядовитым чувством вины. — Эва... — мой голос хрипит, связки отказываются работать. Я делаю неверный шаг к ней, протягивая дрожащую руку. — Я... черт, твою мать. Она вздрагивает, как от удара хлыстом, и еще сильнее вжимается в стену. — Уходи, — ее голос срывается на жалкий, молящий шепот. Она обхватывает себя руками за плечи, словно пытается защититься. Моя протянутая рука безвольно падает вдоль туловища. Пальцы сводит судорогой. — Проваливай, Хадсон! — вдруг кричит она, и этот крик, полный отчаяния и слез, бьет по моим барабанным перепонкам. — Пошел вон! Я отступаю на шаг. Мои собственные губы всё еще горят от вкуса ее кожи. Пульс долбит в висках, в горле, под ребрами — везде, где только можно. В голове бьется только одно слово. Пиздец. Абсолютный, бесповоротный пиздец. Я молча разворачиваюсь. Хватаюсь за ручку, рывком распахиваю входную дверь и вылетаю на залитую солнцем улицу, оставляя ее одну захлебываться в этом хаосе.

Эва

Дверь с грохотом захлопывается, отсекая его фигуру. Звук эхом бьет по натянутым нервам. Тишина обрушивается на меня тяжелой бетонной плитой. Я стою еще секунду, вжавшись лопатками в стену, а затем мои колени окончательно отказывают. Мышцы просто перестают держать вес тела. Я медленно сползаю по светлым обоям вниз, пока не оседаю на жесткий пол прихожей. Подтягиваю к себе ноги, плотно обхватываю колени дрожащими руками и утыкаюсь в них лицом. Меня начинает колотить. Крупная, неконтролируемая дрожь бьет всё тело — от плеч до самых пяток. Воздух с трудом проталкивается в спазмированные легкие, вырываясь обратно жалкими, прерывистыми всхлипами. Грудину сдавливает тисками так сильно, что перед глазами плывут черные пятна. Накатывает глухая, удушливая паническая атака. Слезы текут сплошным горячим потоком, обжигая кожу и впитываясь в ткань черной футболки на коленях. Я остервенело тру губы тыльной стороной ладони, пытаясь стереть его вкус. Вкус горького табака, моей собственной соли и того первобытного голода, с которым он меня сминал. Но самое мерзкое, самое страшное — это то, как предает меня собственный организм. Сквозь панику, сквозь слезы и лютую ненависть к самой себе я отчетливо чувствую тяжелую, тягучую пульсацию внизу живота. Губы горят, пульс бьет между ног, а кожа на талии, там, где ее только что сжимали его огромные жесткие пальцы, пылает огнем. Моя физиология игнорирует мозг. Она орет, изнывая от возбуждения, требуя вернуть его руки на место, требуя продолжения этого грязного, ломающего контакта. Меня физически мутит от этого диссонанса. Тошнит от того, как легко рухнули мои защиты. Семьсот дней я выстраивала стену по кирпичику, заливала свою рану равнодушием, училась хладнокровию в морге и на местах преступлений, чтобы навсегда отрезать эмоции. А ему хватило просто ввалиться в мой дом и прижать меня к стене. Одной минуты хватило, чтобы я снова стала той сломанной девчонкой. Я до побеления костяшек впиваюсь ногтями в собственные предплечья, оставляя на бледной коже глубокие красные полумесяцы. Сижу на полу в пустой прихожей, раскачиваясь из стороны в сторону, и беззвучно вою, захлебываясь собственным бессилием и лихорадочным жаром, который теперь просто разорвет меня изнутри.

Амен

Улица встречает меня слепящим утренним солнцем и оглушающей тишиной. Я сбегаю по деревянным ступеням ее крыльца, едва не срываясь на бег. Гравий громко, раздражающе хрустит под тяжелыми подошвами армейских ботинок. Воздух застревает в горле рваными кусками, легкие горят так, словно я только что пробежал марш-бросок с полной выкладкой. С каждым дерганым шагом плотный деним джинсов трется о пах, отзываясь тупой, пульсирующей болью. Эрекция настолько жесткая, болезненная, что меня буквально ломает пополам. Я не могу выпрямить спину до конца. Физиология издевается надо мной. В голове абсолютный, звенящий вакуум, сквозь который пробивается только одно — вкус ее губ. Соль ее слез. Горячий жар ее кожи под моими широкими ладонями. То, как она дрожала, прижатая к стене. Достаю из кармана смятую пачку сигарет. Пальцы трясутся мелкой, ублюдочной дрожью, как у конченого нарка на отходах. Я роняю одну сигарету на асфальт, тихо матерюсь сквозь сжатые челюсти, достаю вторую. Зажимаю фильтр пересохшими губами. Колесико зажигалки чиркает раз, другой. Только с третьей попытки высекается искра. Я глубоко, до спазма в грудине, затягиваюсь едким дымом. Жжет горло. Но этот дешевый никотин ни хера не перебивает ее вкус. Мой рот все еще помнит влажность ее поцелуя. Я выкуриваю сигарету за четыре судорожные затяжки, бросаю бычок под ноги, растираю подошвой и тут же прикуриваю следующую. Не отпускает. Мышцы спины и шеи свело каменной судорогой. Адреналин, помноженный на дикую, нереализованную похоть, кипит в венах, превращая кровь в кислоту. Мне нужно что-то сломать. Разбить костяшки в мясо. Выжечь это напряжение, иначе у меня просто остановится сердце. Я перехожу дорогу и поднимаюсь на крыльцо своего дома. Толкаю скрипучую дверь. Внутри полумрак, пыль и спертый воздух. Контраст с ее светлой прихожей бьет по мозгам. Из гостиной доносятся голоса. Я медленно иду по коридору, выдыхая сизый дым через нос. Шагов почти не слышно. Йоран сидит на подлокотнике дивана, разматывая эластичный бинт. Тизиан распластался на кресле, его лицо бледно-серое от боли, на лбу выступила крупная испарина. Он кривится, пока Йоран туго фиксирует его вывернутое запястье. — Сука ебнутая, — злобно шипит Тизиан, дергая здоровым плечом. — Я ей это просто так не оставлю. Ты видел, что эта дрянь сделала? — Остынь, — флегматично бросает Йоран, затягивая узел. — Амен сказал не трогать. Светиться нельзя. — Да мне похуй, что он там сказал! — Тизиана несет. Боль отбила ему остатки мозгов, а уязвленное эго требует немедленного выхода. — Я ее выловлю. Ты вообще видел ее? Видел, как эта черная маечка на ней сидит? Какая там талия? Ножки свои голые выставила, сучка. Я замираю в тени дверного проема. Пальцы, сжимающие сигарету, каменеют. Тлеющий пепел падает, обжигая кожу, но я этого даже не чувствую. — Я дождусь, пока стемнеет, — голос Тизиана становится сальным, хриплым, насквозь пропитанным грязной фантазией. — Подкараулю ее за этим ебучим домиком. Заломлю ей руки так же, как она мне, нагну прямо на капот ее же тачки, и буду долбить ее в задницу, пока она скулить не начнет. Выбью из нее всю эту гордость. Она еще умолять меня будет, чтобы я не останавливался. Слова повисают в пыльном воздухе гостиной. В моей голове с оглушительным, физическим треском лопается последний предохранитель. Зрение моментально сужается до туннельного. Цвета меркнут. Кровь отливает от лица, с глухим ревом ударяя по барабанным перепонкам. Вся та неконтролируемая, душащая похоть к Эве, всё то отчаяние от ее слез и моя собственная кислотная ненависть к себе в одну долю секунды мутируют в чистую, слепую жажду насилия. Энергия, которая должна была выплеснуться в нее, прямо сейчас трансформируется в желание дробить кости. Я разжимаю пальцы, бросая недокуренную сигарету прямо на старый деревянный паркет. И делаю шаг из тени в комнату. Мои шаги абсолютно бесшумны, но воздух в комнате мгновенно становится ледяным, тяжелым, словно выкачали весь кислород. Тизиан замолкает на полуслове. Его наглая ухмылка сползает с бледного лица, сменяясь животным, рефлекторным ужасом. Он смотрит в мои глаза и понимает: он труп. Прямо сейчас, на этом засаленном кресле. Йоран медленно опускает руки с бинтами и инстинктивно отодвигается назад. Я пересекаю комнату в три широких шага. Мышцы налиты свинцом, в висках долбит монотонный, глухой ритм. Я не достаю пистолет. Для того, что я хочу сделать, мне нужны голые руки. Я хочу чувствовать, как хрустят его хрящи, хочу выбить из него каждое грязное слово, которое он посмел произнести в её адрес. Моя правая рука молниеносно взлетает вверх и мертвой хваткой смыкается на горле Тизиана. Я не бью его. Я просто сжимаю пальцы, перекрывая сонную артерию, и одним жестким, непрерывным рывком отрываю его стокилограммовую тушу от кресла, впечатывая затылком в обшарпанную стену. Раздается глухой удар. Штукатурка сыплется на пол. Тизиан хрипит, его глаза выкатываются из орбит, здоровой левой рукой он судорожно, в панике скребет по моим пальцам, пытаясь разжать стальной капкан. Ноги в тяжелых ботинках отрываются от пола, беспомощно суча в воздухе. — Амен… — напряженно выдавливает Йоран, делая осторожный шаг в нашу сторону. — Хадсон, тормози. Ты его убьешь. Я не слышу. Мой взгляд сфокусирован на багровеющем лице Тизиана. Пах всё еще пульсирует от невыносимого стояка, губы помнят соль Эвы, а в голове эхом бьется его ублюдочная фантазия про её тачку. Мои пальцы вдавливаются в его плоть всё глубже. Еще пара секунд — и я сломаю ему кадык. Просто раздавлю его, как гнилой орех. И в эту секунду тишину разрывает резкий, механический звонок. Вибрация в кармане моих джинсов. Это не личный телефон. Это дешевая одноразовая трубка для связи с картелем. Звук бьет по натянутым нервам. Я замираю. Рациональная часть мозга, погребенная под слоями ярости, подает слабый сигнал. Я медленно, с хриплым выдохом разжимаю пальцы. Тизиан мешком с дерьмом рушится на пол. Он заходится надрывным, лающим кашлем, хватаясь за горло, из глаз текут слезы. Я достаю телефон. Нажимаю кнопку приема, не сводя мертвого взгляда с хрипящего на полу ублюдка. — Да, — голос звучит так, будто я глотал битое стекло. — Хадсон. Плевать, что ты на паузе, — хрипит в трубке голос куратора. — У нас проблема в тридцати милях от тебя, старая СТО на трассе. Конкуренты внаглую зашли на точку, повязали наших пушеров. Товар там. Скидываю координаты. Зачистить. Без свидетелей. — Понял. Я сбрасываю вызов. Засовываю телефон обратно в карман. Внутри меня всё еще кипит расплавленная лава, но теперь у нее есть легальный выход. Идеальный, сука, тайминг. Я опускаю взгляд на Тизиана. Он жадно глотает воздух, с ужасом глядя на меня снизу вверх. — В машину, — чеканю я. — Берем всё железо. Отрабатываем точку. Через десять минут мы летим по трассе. Я за рулем «Тахо». Выжимаю педаль газа в пол, двигатель ревет, стрелка спидометра переваливает за сотню. Йоран молча проверяет обоймы на заднем сиденье. Тизиан сидит рядом со мной, вжавшись в дверцу, бледный как смерть, и баюкает свою выкрученную Эвой руку. Он боится даже громко дышать. Перед глазами всё еще стоит ее лицо. Ее слезы. Мои руки скользят по кожаной оплетке руля, и я вспоминаю, как эти же пальцы комкали ее футболку. От этого воспоминания низ живота снова сводит жесткой судорогой. Я до боли сжимаю челюсти. Мне нужно убивать. СТО появляется на горизонте грязным, ржавым пятном. Ворота ангара приоткрыты, рядом припаркованы два чужих пикапа. Я глушу мотор метрах в пятидесяти. — Я захожу первым, — бросаю через плечо, доставая из-под сиденья тяжелый дробовик. Пистолет уже за поясом. — Вы на подхвате. Добиваете тех, кто поползет к выходу. Выхожу из машины. Солнце жарит спину, но внутри меня — абсолютный ледник. Я подхожу к ангару. Никакого стелса. Никаких глушителей. Я выбиваю хлипкую боковую дверь тяжелым ударом ноги. Дверь слетает с петель, с грохотом падая на бетонный пол. Внутри человек шесть. Воняет машинным маслом, дешевым пивом и немытыми телами. Они резко оборачиваются. Кто-то тянется за пушкой, кто-то орет. Я не даю им времени на реакцию. Вскидываю дробовик. Выстрел. Отдача больно бьет в плечо — идеальное, отрезвляющее чувство. Ближайшего ублюдка просто сносит с ног, раскидывая кровавые ошметки по стеллажу с инструментами. Передергиваю цевье. Горячая гильза со звоном падает на бетон. Второй выстрел. Еще один падает, истошно воя, зажимая разорванное колено. На меня бросается здоровенный лысый хрен с монтировкой. У меня кончаются патроны в трубчатом магазине. Я даже не пытаюсь перезарядить или достать пистолет. Просто отбрасываю дробовик в сторону и шагаю ему навстречу. Он замахивается. Я жестко блокирую удар предплечьем — кость противно хрустит, боль прошивает руку, но мне плевать. Это то, что нужно. Эта боль вытесняет ту, что грызет меня изнутри. Моя правая рука сжимается в кулак. Я бью с разворота, вкладывая в удар всю свою массу, всё свое блядское отчаяние и возбуждение. Кулак врезается в его челюсть с мерзким, влажным хрустом. Я чувствую, как ломается его кость, разрывая кожу. Он падает на колени. Я хватаю его за воротник куртки, рывком поднимаю и с размаху впечатываю лицом в бетонную колонну. Один раз. Второй. Горячая кровь брызгает мне на лицо, на черную футболку, заливает руки. Воздух наполняется запахом меди и пороха. Сзади раздаются хлопки выстрелов — это Йоран и Тизиан зашли в ангар и добивают остатки. На меня вылетает еще один. С ножом. Лезвие вскользь распарывает мне рукав футболки и царапает плечо. Жгучая боль. Я перехватываю его запястье, выкручивая руку точно так же, как Эва выкрутила руку Тизиану. Сустав с треском ломается. Ублюдок кричит. Я выбиваю нож, перехватываю его за горло и бью коленом в живот так, что у него рвутся внутренности. Бросаю его на пол и дважды, методично, с животной силой бью тяжелым ботинком по лицу, превращая его в кровавое месиво. Я дышу тяжело, со свистом. Грудь ходит ходуном. Вокруг валяются тела. Стены заляпаны красным. Тизиан стоит у входа с опущенным пистолетом в левой руке. Он смотрит на меня расширенными, полными первобытного ужаса глазами. Он понимает, что каждый мой удар по этим лицам предназначался ему. Я стою посреди этой скотобойни. Кровь капает с моих сбитых костяшек на грязный бетон. Плечо саднит от пореза, костяшки горят огнем. Я опускаю голову и тяжело, хрипло выдыхаю. Адреналин сжег всё. Физиологическое напряжение в паху спало, оставив после себя только ноющую, свинцовую усталость и абсолютную, тошнотворную пустоту. Мясорубка закончена. Я сбросил давление. Но когда я поднимаю руку, чтобы стереть чужую кровь со щеки, мои пальцы снова, блядь, пахнут ее слезами. И я понимаю, что мне пиздец. Это не лечится.

Эва

Белый кафель ванной обжигает кожу холодом. Я сижу на полу, вжавшись спиной в запертую дверь. Колени подтянуты к груди. На мне только черное хлопковое белье — мокрая от пота, пропахшая его табаком и улицей футболка валяется где-то в коридоре. Я сорвала её с себя так, словно она горела. Свет люминесцентных ламп безжалостно бьет по глазам, высвечивая каждую деталь. Меня трясет. Челюсти сжаты до тупой боли в суставах, но зубы всё равно выбивают мелкую, жалкую дробь. Я медленно, негнущимися пальцами раздвигаю колени. Опускаю воспаленный, затуманенный слезами взгляд на внутреннюю поверхность своих бедер. Там, на бледной коже, паутиной тянутся тонкие, белесые линии. Старые шрамы. Идеально ровные, параллельные друг другу разрезы. Два года назад я сидела на этом самом полу, задыхаясь от того, что он уехал, и методично проводила лезвием бритвы по коже. Мне нужна была эта горячая, пульсирующая физическая боль, чтобы перекрыть ту оглушающую агонию, что разрывала грудную клетку. Кровь успокаивала. Она доказывала, что я еще жива. Два года я была чиста. Я заперла это желание в самый темный ящик. А сегодня он вломился в мой дом. Смял мои губы. Вдохнул в меня этот ядовитый кислород, и я сдалась. Ответила. Растеклась под ним лужей. Тошнота подкатывает к горлу. Ненависть к собственной слабости затапливает легкие токсичным осадком. Моя правая рука судорожно, дерганым движением ложится на левый бок. Пальцы находят черную букву «А» под ребрами. Я начинаю тереть её. Сначала медленно, потом быстрее. Сильнее. Ногти с остервенением впиваются в кожу, царапая её, пытаясь стереть эти блядские чернила, стереть его клеймо, стереть память о том, как его тяжелая ладонь только что сжимала мою талию. Кожа под пальцами краснеет, горит, покрывается воспаленными царапинами, но этого недостаточно. Это не заглушает гул в голове. Мой взгляд скользит от шрамов на бедрах к краю раковины. Там, в косметичке, лежит новая упаковка сменных лезвий. Внутри всё сжимается в тугой, скулящий комок. Пальцы на ребрах замирают. Ломка накрывает с головой, требуя привычного сброса давления. Один маленький надрез. Всего один, чтобы выпустить эту панику наружу, чтобы снова почувствовать контроль над собственным телом. Слезы горячим потоком срываются с ресниц, падая на голые колени. Я сижу на холодном полу, сжимая собственные ребра до синяков, раскачиваясь из стороны в сторону, и веду самый страшный, самый жалкий бой в своей жизни — бой с собственным рассудком, который он сломал одним поцелуем.