«700 дней тишины»

Эва

Свет хирургических ламп в морге университета бьет по глазам агрессивно, безжалостно, не оставляя теням ни единого шанса спрятаться. Здесь всегда поддерживается идеальная температура — около десяти градусов. Воздух насквозь пропитан формалином, хлоркой и застывшим временем. Это идеальное место для тех, кто хочет забыть о том, что значит чувствовать. Я переминаюсь с ноги на ногу у металлического стола. Одно неосторожное движение, и плотная, грубая ткань форменных медицинских брюк трется о внутреннюю сторону бедер. Резкая, жгучая вспышка простреливает вдоль свежих ночных порезов. Я едва заметно сжимаю челюсти, втягивая холодный воздух сквозь зубы, но не отстраняюсь от этого ощущения. Наоборот — я концентрируюсь на нем. Вдавливаю подошвы кроссовок в кафель, заставляя мышцы ног напрячься, чтобы ткань плотнее прижалась к израненной коже. Эта пульсирующая, обжигающая боль — мой спасательный якорь. Она заземляет меня, не давая сознанию снова провалиться в ту липкую, удушающую панику, в которой я тонула ночью. Боль делает меня собранной. Делает меня пустой. На стальном столе передо мной лежит то, что еще вчера было человеком. — Итак, мисс Майерс, — голос профессора Лоусона гулким эхом разносится по холодному кафельному залу. Он стоит напротив, сложив руки на груди, и внимательно смотрит на меня поверх очков. — Что мы имеем? Каков ваш предварительный анализ паттерна повреждений? Я опускаю абсолютно мертвый, сфокусированный взгляд на труп. Лицо — сплошное кровавое месиво. Орбитальная кость раздроблена в крошку, челюсть неестественно вывернута вбок, разрывы мягких тканей такие глубокие, словно по этому парню прошлись отбойным молотком. Я смотрю на эти жуткие увечья и даже не подозреваю, чьи именно сбитые в мясо костяшки оставили эти следы пару часов назад. Для меня это сейчас просто объект. Улика. Кусок плоти для препарирования. — Множественные оскольчатые переломы лицевого скелета, — мой голос звучит ровно, глухо, без единой эмоциональной окраски. Как механический метроном. — Характер повреждений четко указывает на тупую травму. Орудие не использовалось, или использовалось только на начальном этапе. Основной урон — это следы от ударов голыми кулаками и, вероятно, тяжелой обувью, учитывая угол вдавления височной кости. Я делаю короткий шаг в сторону, чтобы лучше рассмотреть массивную гематому на шее. Брюки снова задевают кожу, посылая в мозг еще один отрезвляющий электрический разряд боли. Я моргаю, запирая этот импульс внутри, и продолжаю чеканить слова: — Угол и глубина разрывов тканей говорят о том, что нападавший обладал огромной массой и неконтролируемой физической силой. Удары наносились сверху вниз, методично и с предельной жесткостью. Это не самооборона и не случайная драка. Это чистое, акцентированное уничтожение. Профессор Лоусон удовлетворенно кивает. В его выцветших глазах читается глубокое профессиональное одобрение. — Блестяще, Эва. Абсолютно холодный рассудок. Вы умеете отсекать всё лишнее и видеть саму суть. Из вас выйдет исключительный криминалист. Я коротко киваю в ответ. «Холодный рассудок». Если бы он только знал, что этот хваленый рассудок прямо сейчас держится исключительно на тяжелых химических транквилизаторах в моей крови и свежих, саднящих надрезах под одеждой. Я отворачиваюсь от стола, с громким щелчком стягивая латексные перчатки. Внешне — идеальная, бесперебойная машина для судмедэкспертизы. А внутри — выжженный дотла пустырь, который всё еще смердит дешевым табаком Хадсона и солью от собственных слез.

Амен

Снаружи палит полуденное солнце. Сквозь открытые окна в душную гостиную доносится ритмичный стук молотка и приглушенный мат Тизиана. Я выгнал их на улицу, заставив разгребать завалы на заднем дворе и чинить сгнившие ступени крыльца. Тизиан со своим туго забинтованным после вчерашнего запястьем работает одной левой, багровеет от злости, скрипит зубами, но молчит. Йоран хмуро таскает тяжелые доски. Грубый физический труд — лучший способ выбить дурь из головы. По крайней мере, я так думал, когда раздавал им приказы. Я сам торчу в пыльной, заставленной старой мебелью гостиной, сдирая вздувшийся от влаги паркет тяжелой металлической фомкой. Каждое резкое движение отдается тупой, тянущей болью в плече. Вчерашний скользящий порез от ножа на СТО горит под пластырем, сбитые в мясо костяшки саднят, покрываясь жесткой коркой. Пот заливает глаза, черная футболка насквозь промокла и липнет к спине. Я вгоняю плоский конец фомки под очередную доску и со всей дури давлю на рычаг. Старое дерево с громким, сухим треском лопается пополам. В нос бьет едкий запах вековой пыли и сухой земли. Я наклоняюсь, чтобы вышвырнуть обломки в сторону, и внезапно замираю. В образовавшейся темной нише между лагами, прямо в слое серой пыли, лежит небольшая деревянная шкатулка. Сердце пропускает тяжелый, болезненный удар, ударяясь о ребра. Я машинально разжимаю пальцы. Фомка с лязгом падает на пол. Медленно опускаюсь на корточки, не обращая внимания на боль в натруженных мышцах, и тянусь рукой в эту грязь. Мои широкие, изуродованные шрамами ладони обхватывают гладкое, потемневшее от времени дерево. Я достаю ее на свет. На крышке криво, с сильным нажимом выжжены две буквы: «А» и «Э». Мы выжигали их через лупу в июле, сидя на тех самых ступенях крыльца, которые сейчас чинит Йоран. Мне было семнадцать, ей пятнадцать. Внутри мы прятали какую-то мелочь. Пальцы непроизвольно сжимаются на краях шкатулки. Сухое дерево больно впивается в кожу. Здравый смысл орет благим матом: сломай. Раздави эту хрупкую дрянь в щепки прямо сейчас. Выбрось в строительный мусор, засыпь пылью и забудь. Сожги этот мост к чертовой матери, потому что он ведет только в один конец — на самое дно, куда ты утащишь её за собой. Я до предела напрягаю мышцы предплечья. Еще немного усилия, и старое дерево жалобно хрустнет под моими руками. Но пальцы не слушаются. Хватка слабеет. Руки, которые вчера без дрожи ломали чужие кости и сворачивали челюсти, начинают предательски, мелко дрожать. Я тяжело оседаю прямо на грязный, вскрытый пол, прислонившись затылком к обшарпанной стене. Вытягиваю длинные ноги в пыль. Смотрю на эту дурацкую коробку в своих окровавленных руках, и меня накрывает жестоким, абсолютно безжалостным осознанием. Вчера ночью, вернувшись с бойни, я пытался убедить себя, что это просто гребаный спермотоксикоз. Банальная, тупая физиология, животная потребность сбросить напряжение, которая взбунтовалась от долгого воздержания и близости красивой девки. Я твердил себе, что просто хочу трахнуть ее до потери пульса, выжечь эту ненормальную тягу через жесткий секс и пойти дальше. Какой, нахуй, секс? Кого я пытаюсь наебать? Меня вывернуло наизнанку от одной попытки переспать с другой. Мое тело просто омертвело для всех, кроме нее. Но то, что рвет мне грудную клетку прямо сейчас, пока я сижу в этой пыли — это не стояк. Это не банальная жажда затащить ее в постель. Меня кроет от того, что я просто хочу, чтобы она была рядом. Хочу зарыться носом в ее темные волосы. Хочу, чтобы она прижалась лбом к моей груди и просто ровно дышала. Хочу спрятать ее от всего этого дерьма: от картеля, от Тизиана, от самого себя. Я сижу на полу разрушенного дома и понимаю, что я абсолютно, тотально слаб перед ней. Машина для выбивания долгов оказалась сломанным куском мяса, который не может уничтожить кусок дерева, потому что его когда-то касались её руки. Я бережно, почти с религиозным трепетом, прячу деревянную шкатулку обратно в пыльную нишу под лагами. Накрываю ее куском оторванного паркета, чтобы никто из этих ублюдков случайно на нее не наткнулся. Поднимаюсь на ноги. Суставы хрустят, забитые мышцы протестующе ноют. Я вытираю грязные руки о джинсы и выхожу из полумрака дома на залитое солнцем крыльцо. Жара стоит плотная, вязкая. Тизиан, обливаясь потом, криво прибивает какую-то доску к перилам, тихо матерясь сквозь зубы. Йоран методично сгружает гнилые доски в кучу. Обычная, рутинная возня, которая должна была отвлечь мои мозги. И тут тишину улицы разрезает знакомый звук. Шуршание шин по гравию. Серебристая «Хонда» плавно сворачивает на подъездную дорожку дома напротив. Мое сердце делает один тяжелый, болезненный удар о ребра и срывается в бешеный ритм. Дыхание перехватывает. Вся та апатия и усталость, которые давили на плечи секунду назад, испаряются, выжженные чистым адреналином. — Работайте, — бросаю я хрипло, даже не поворачивая головы к парням. — Я сейчас приду. Тизиан замирает с поднятым молотком. Йоран роняет доску. Они синхронно оборачиваются и в абсолютном, немом ахуе смотрят, как я спускаюсь по ступеням. Мне плевать, что они там себе думают. Я пересекаю дорогу, и с каждым шагом гравитация вокруг меня словно меняет свой вектор. Меня тянет к ней. Физически. Сопротивляться бесполезно. Мои тяжелые ботинки чеканят шаг по асфальту, сокращая дистанцию. Дверца «Хонды» хлопает. Эва выходит из машины. На ней темные медицинские брюки и строгая серая рубашка. Она выглядит измотанной, бледной, но спина прямая, как натянутая струна. Она делает шаг к своему дому. Расстояние между нами тает. Пять метров. Три. Два. Она резко поворачивает голову. Замечает меня. Ее реакция молниеносна. Она не отшатывается, не кричит. Она просто резко, хлестко вскидывает вперед ладонь, выстраивая между нами невидимую бетонную стену. — Стой! — ее голос звучит как щелканье кнута. Звонкий, ледяной, не терпящий возражений. — Не подходи ко мне. Я вкапываюсь в землю. Инерция толкает тело вперед, но я заставляю мышцы бедер окаменеть, чтобы не сделать ни единого лишнего миллиметра в ее сторону. Горло пересохло. Я тяжело, судорожно сглатываю, глядя в ее темные, настороженные зеленые глаза. — Давай поговорим, Лиса. Слово срывается с губ раньше, чем мозг успевает его отфильтровать. Эва вздрагивает. Едва заметно, только ресницы дропают вниз, но я успеваю это уловить. — Нам не о чем говорить, — чеканит она. В ее тоне столько холода, что им можно замораживать кровь. — И не смей так меня называть. Никогда. Ее взгляд опускается ниже моего лица. Она смотрит на мои руки. На сбитые в отвратительное, воспаленное мясо костяшки пальцев, на которых запеклась чужая кровь. Затем ее глаза скользят выше, цепляясь за воротник черной футболки, из-под которого выглядывает край плотного белого бинта на плече. Вчерашний нож оставил глубокий след, и кровь всё еще проступает сквозь марлю. В эту долю секунды ледяная маска на ее лице дает крошечную, микроскопическую трещину. Я вижу это. В ее зрачках мелькает чистая, обнаженная боль. Боль и какое-то глубокое, истерзанное сожаление от того, что я ранен. От того, во что я превратился. Она ненавидит себя за эту эмоцию, я знаю, но она там есть. Однако ее чертова сила воли берёт верх. Трещина мгновенно затягивается. Взгляд снова стекленеет. — Вали к своим бандюкам, — бросает она с брезгливостью, дернув подбородком в сторону моего дома. — А то сейчас дыру в нас прожгут. Я рефлекторно поворачиваю голову. Тизиан и Йоран всё еще торчат на крыльце, вылупившись на нас, как на восьмое чудо света. Эва пользуется этой заминкой. Она разворачивается на пятках и быстрым, чеканным шагом направляется к своей двери. Мои челюсти сжимаются до скрежета. Я не возвращаюсь к парням. Я шагаю вслед за ней. Эва лихорадочно звенит ключами, пытаясь попасть в замочную скважину. Ее спина напряжена до предела, плечи сведены, она даже дышит так, словно экономит кислород. — Эва, давай просто сядем и поговорим… — мой голос звучит глухо, связки стянуло спазмом. Замок поддается. Она толкает дверь, даже не поворачивая головы. — Я сказала, уходи. И больше не приближайся к моему дому. Тебе тут не рады. Она переступает порог. Я останавливаюсь на крыльце, прямо за ее спиной. — Зачем ты обманываешь и себя, и меня? Вчера… Эва замирает. Резко, на одних каблуках разворачивается ко мне. Ее лицо — идеальная, высеченная изо льда маска, на которой не дрожит ни один мускул. — А что вчера, Амен? — она слегка пожимает плечами. Сама блядская невинность. — Я не помню ничего. Смотрю в ее потемневшие глаза. В эту фальшивую, насквозь вымученную пустоту. И слова вырываются из груди раньше, чем я успеваю их заблокировать. — Я скучал. Время останавливается. Одно короткое признание — и ледяная маска дает трещину. Эва застывает, уставившись на меня расширенными зрачками. Секунда. Две. Пять. В уголках ее глаз собирается влага, губы начинают мелко, предательски дрожать. А затем она смеется. Это не нормальный смех. Это надломленный, горький, истеричный хрип, от которого у меня кровь стынет в венах. Несколько горячих капель срываются с ресниц и катятся по ее бледным щекам. — Что, твою мать?! — выдыхает она сквозь этот жуткий смех. — Ты… ты вообще знаешь интерпретацию этого слова?! Она качает головой, словно отказываясь верить в то, что только что услышала, отворачивается и быстро шагает вглубь прихожей. Я не остаюсь на улице. Перешагиваю порог, с силой захлопываю за собой дверь, намертво отсекая нас от внешнего мира, и в два широких шага обгоняю ее, преграждая путь. — Ты серьезно, Амен? Дубль два? — она вскидывает голову, в зеленых радужках плещется чистая, концентрированная злость. — Выметайся отсюда! — Просто, блядь, сядь и послушай меня. — Не сяду! Псих! Она пытается обойти меня, но я рефлекторно выкидываю руку, перехватывая ее за запястье, и дергаю на себя. Жестко. Без нежности. Просто чтобы остановить. Она впечатывается в мою грудь. Дыхание сбивается. Ее взгляд падает на мою ладонь, сжимающую ее руку. На лопнувшую кожу, на жесткую корку запекшейся крови и воспаленное, сизое месиво костяшек, которые я разбил несколько часов назад. Она не пытается вырваться. Медленно поднимает лицо. И то, что я вижу в ее глазах, бьет меня под дых сильнее любой пули. Там больше нет злости. Только обнаженная, кровоточащая мука. — На что… — ее голос дрожит, срываясь на хриплый шепот. — На что ты променял меня, Амен? Меня и свою жизнь? Вопрос вспарывает мне грудную клетку. На твою безопасность, Лиса. Эти слова крутятся на языке, обжигая горло кислотой, но я давлю их, стискивая зубы до скрежета. Я не могу сказать ей правду. Не могу рассказать, как два года назад тот ублюдок из картеля, племянник местного босса, начал ошиваться возле ее школы и пасти ее. Как я выловил его и забил арматурой до состояния кровавого фарша, чтобы он даже не смел дышать в ее сторону. Я не могу рассказать, как на следующий день меня зажали в гаражах стволами и поставили перед фактом: либо я пускаю пулю себе в нёбо, а мою девчонку пускают по кругу за долги, либо я исчезаю из города и становлюсь их цепным псом на самой грязной работе. Я выбрал второе. Выбросил свою жизнь в мусорный бак, вырвал ее из своего сердца с куском мяса, чтобы она просто жила. Ходила в свой университет и спала спокойно. И вот теперь эта жизнь стоит передо мной и смотрит на меня так, словно я лично ее уничтожил. Я молчу. И это молчание ломает ее окончательно. Эва вдруг начинает часто, поверхностно дышать. Ее зрачки расширяются, затапливая радужку тьмой. Лицо стремительно бледнеет, покрываясь тонкой пленкой липкого пота. Она резко, с дикой силой выдергивает свое запястье из моей хватки и отшатывается назад. Ее начинает колотить крупной, неконтролируемой дрожью. Она судорожно оттягивает ворот своей серой рубашки, словно ткань внезапно начала ее душить. Ноги не держат, она оседает, тяжело приваливаясь плечом к стене. Я делаю шаг к ней, внутри всё сжимается от первобытного страха. — Эва? Что с тобой? — я тяну к ней руки, не понимая, что происходит. Тремор, бледность, расширенные зрачки. Мой мозг, привыкший к притонам и сломанным жизням, выдает самый логичный и страшный вариант. — У тебя отходняк? Лиса, ты на чем-то сидишь?! Она поднимает на меня безумный, стеклянный взгляд. — Иди к черту! — хрипит она, задыхаясь. Ее трясущиеся руки лихорадочно впиваются в кожаную сумку, висящую на плече. Она пытается расстегнуть молнию, ищет что-то внутри, но пальцы не слушаются, скользят. В панике она дергает слишком сильно. Сумка выскальзывает из ослабевших рук и с глухим ударом падает на пол. Всё содержимое разлетается по паркету прихожей. Я замираю. Опускаю взгляд. Среди расчески, ключей, ручек и блокнота с конспектами лежат они. Два пузатых пластиковых флакона. Мое зрение фокусируется на этикетках с пугающей, режущей четкостью. Тяжелый антидепрессант. Клоназепам. Мощный транквилизатор из группы бензодиазепинов. И прямо между этими чертовыми флаконами, на светлом дереве пола, лежит маленькая, потертая ламинированная фотография. С нее на меня смотрит семнадцатилетний пацан, обнимающий за плечи смеющуюся девчонку. Залитый солнцем двор. Искренние улыбки. Я перестаю дышать. Воздух в легких превращается в жидкий бетон. Мой взгляд мечется от счастливых лиц на фото к рецептурным банкам, которые выписывают людям на грани суицида или тяжелейших клинических срывов. Пазл в моей голове складывается с оглушительным, тошнотворным хрустом. Она не двигалась дальше. Она не забыла. Она просто убила в себе всё живое лошадиными дозами химии, чтобы не сдохнуть от боли, которую я ей оставил. И прямо сейчас, видимо, пропустив дозу из-за того, что я вчера всё сломал, ее организм выдает жесточайший синдром отмены и паническую атаку. Я опускаюсь на колени прямо на разбросанные вещи. Осторожно, кончиками дрожащих пальцев касаюсь гладкого ламината фотографии. Провожу большим пальцем по ее улыбающемуся лицу. Затем медленно перевожу взгляд на флакон с транквилизаторами. Меня размазывает по этому полу. Вся моя жертва, всё то дерьмо, через которое я прошел ради ее «нормальной жизни», не имело смысла. Я спас ее от картеля, но собственноручно загнал в химическую кому. Эва не ждет. Она падает на колени, судорожно сгребает трясущимися пальцами белый флакон бензодиазепинов и, тяжело опираясь на стену, бросается в сторону кухни.

Эва

Пластиковый флакон скользит во влажных, трясущихся ладонях. Я сдираю крышку с такой отчаянной, неконтролируемой силой, что ломаю ноготь до самого мяса, но даже не чувствую боли. Кухня встречает меня слепящим светом из окна и стерильной, звенящей тишиной. Я наваливаюсь животом на край столешницы, потому что ноги окончательно перестают держать вес тела. Мышцы бедер сводит болезненной, жесткой судорогой. Пальцы лихорадочно вытряхивают на ладонь маленькие белые таблетки. Доза превышена, но сейчас мне плевать. Мне нужно просто выключить этот пульсирующий, сжигающий заживо ужас, который разгоняет кровь по венам со скоростью центрифуги. Я закидываю таблетки в рот. Они ложатся на пересохший язык мерзкой, химической горечью. Свободной рукой судорожно дергаю рычаг смесителя. Ледяная вода бьет тугой струей, разбрызгиваясь по металлу раковины и моей серой рубашке. Я подставляю ладонь, жадно глотаю эту ледяную воду прямо с рук, давясь, кашляя, проталкивая спасительную химию в спазмированное горло. Еще один глоток. Еще. Я закрываю воду и обеими руками вцепляюсь в холодный металл раковины. Опускаю голову так низко, что влажные пряди волос падают на лицо, закрывая обзор. Грудная клетка ходит ходуном. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я жду. Жду того момента, когда бензодиазепины всосутся в кровь, когда они дойдут до рецепторов и набросят на мою истерзанную нервную систему тяжелое, свинцовое одеяло. Мне нужна эта искусственная пустота. Мне нужно это химическое онемение, которое два года помогало мне вставать по утрам, идти в университет, смотреть на вскрытые трупы и не сойти с ума. Но химия не работает мгновенно. А реальность наступает прямо сейчас. Воздух на кухне внезапно становится невыносимо плотным. Волоски на затылке встают дыбом. Температура вокруг словно подскакивает на десять градусов, обжигая открытые участки кожи. Мой слух, обостренный до предела панической атакой, не улавливает ни единого звука шагов, ни скрипа паркета. Но я знаю, что он здесь. Его масса, его тяжелая, подавляющая энергетика заполняют собой всё пространство. Он встает прямо за моей спиной. Настолько близко, что я физически, кожей ощущаю жар, исходящий от его тела. Мои лопатки сводит судорогой от напряжения. Я перестаю дышать, вжимаясь животом в край раковины до синяков, только бы не отклониться назад, только бы не соприкоснуться с ним даже миллиметром ткани.

Амен

Я стою позади неё и смотрю на эту сгорбленную, дрожащую спину. На влажные волосы, прилипшие к бледной шее. На ее костяшки, побелевшие от силы, с которой она вцепилась в край металлической мойки. Мои руки висят вдоль туловища, тяжелые, налитые свинцом. Кожа на разбитых костяшках пульсирует от боли, но эта физическая боль — просто ничто, жалкий фоновый шум по сравнению с тем, как сейчас рвется и крошится всё внутри меня. Я смотрю на нее и вижу не ту холодную, идеальную Эву, которая вчера голыми руками ломала картельщика. Я вижу ту самую девчонку, которую я оставил на крыльце два года назад. Девчонку, которая так и не смогла собрать себя по кускам. Я сам, своими собственными руками, вбил ей в позвоночник этот невидимый гвоздь. Я думал, что забираю весь удар на себя. Думал, что моя жизнь в крови, грязи и постоянном риске — это честная плата за то, чтобы она улыбалась так же, как на той ламинированной фотографии, которая сейчас жжет мне карман джинсов. Какой же я, сука, идиот. Она не жила всё это время. Она существовала на жестких транквилизаторах, балансируя на грани, глотая эту химическую дрянь горстями, просто чтобы её сердце не остановилось от боли. И эту боль ей подарил я. Не картель. Не местные отморозки. Я. Горло стягивает стальной петлей. Я делаю короткий, абсолютно бесшумный вдох. Поднимаю правую руку. Пальцы трясутся. Боюсь, что от одного моего движения она просто рассыплется в пыль. Моя рука замирает в воздухе. Я медленно, почти невесомо, самыми кончиками изуродованных пальцев провожу по напряженной линии ее плеча. — Что с тобой творится, Лиса?.. — мой голос звучит так тихо и надломленно, словно я говорю это сам себе. Словно связки порваны в клочья.

Эва

Его прикосновение — как ожог третьей степени. Оно прошивает меня током сквозь ткань рубашки, разрушая последние жалкие остатки моего самоконтроля. Таблетки еще не подействовали. Химия проигрывает этой первобытной, уничтожающей физиологии. Слезы, которые я так отчаянно пыталась сдержать, прорывают плотину. Они льются сплошным горячим потоком, обжигая щеки, скатываясь по подбородку, капая на металл раковины. Я больше не могу сопротивляться. Не могу играть в эту ледяную, неприступную суку, которой мне так хотелось быть. У меня просто не осталось на это сил. Я опускаю голову ниже. Плечи судорожно дергаются от беззвучных рыданий, которые разрывают легкие изнутри. — Всё… благодаря тебе, — выдавливаю я сквозь этот душащий спазм. Слова звучат жалко, сипло, но в них столько концентрированной, неприкрытой правды, что они режут воздух, как скальпель. Я разжимаю окоченевшие пальцы. Медленно, преодолевая дикое сопротивление собственных мышц, я поворачиваюсь к нему лицом. Я не кричу. Не пытаюсь ударить его, как сделала бы еще час назад. Я просто смотрю на него. Поднимаю на него свои воспаленные, покрасневшие глаза, по которым безостановочно, непрерывными дорожками катятся слезы. Я позволяю ему увидеть всё. Всю ту обнаженную, кровоточащую муку, которую я прятала два года. Всю ту обреченность и абсолютное, тотальное страдание, от которого я пыталась спастись на дне пластиковых флаконов. Я смотрю на него в упор, не моргая, и в моем взгляде нет ни капли надежды. Только осознание того, что я сломана, и сломана именно им.

Амен

Ее взгляд вскрывает мне грудную клетку. Это хуже, чем выстрел в упор. Хуже, чем лезвие под ребра. В ее зеленых, утонувших в слезах глазах столько чистой, концентрированной агонии, что мне самому становится физически нечем дышать. Воздух превращается в стекло, разрезая легкие при каждом вдохе. Она не закатывает истерику. Она просто стоит передо мной, прислонившись спиной к раковине, и плачет так тихо, так обреченно, что этот звук убивает меня быстрее любой пули. Внутри меня с грохотом рушатся все защитные барьеры. Вся та жестокость, всё то холодное, мертвецкое равнодушие, которое я выстраивал вокруг себя в картеле, рассыпается в прах под тяжестью ее слез. Я смотрю на ее мокрые щеки, на ее дрожащие, искусанные в кровь губы, и понимаю, что я проиграл. Проиграл в тот самый момент, когда решил, что смогу вырезать ее из своей жизни. Моя правая рука, тяжелая, покрытая свежими ссадинами и запекшейся кровью, медленно тянется к ее лицу. Я не контролирую это движение. Это чистый, животный рефлекс — потребность убрать эту боль, которую я сам же и создал. Моя широкая ладонь ложится на ее щеку. Кожа к коже. Мои грубые, шершавые от мозолей пальцы стирают горячую влагу с ее скулы. Большой палец мягко, бережно гладит дрожащую линию ее челюсти. От нее исходит такой лихорадочный жар, что у меня перехватывает дыхание. И тут происходит то, чего я никак не ожидаю. То, что окончательно ломает мне позвоночник.

Эва

Его рука обжигает. Она жесткая, пахнет металлом и чем-то темным, но в этом прикосновении столько отчаянной, надрывной бережности, что моя психика окончательно сдает сбой. Вместо того чтобы отшатнуться. Вместо того чтобы сбросить его окровавленную ладонь со своего лица, я делаю самое страшное. Я прикрываю глаза. Слезы из-под плотно сжатых век текут еще быстрее, обжигая кожу, но я не могу остановиться. Моя шея расслабляется, и я инстинктивно, почти бессознательно льну к его жесткой, горячей ладони. Я прижимаюсь к ней щекой, ища защиты, ища спасения у того самого человека, который секунду назад был причиной моего уничтожения. Мне так больно от того, что он здесь, но мне еще больнее от одной мысли, что он сейчас уберет руку. Мое тело предает меня, вымаливая у него эту крошечную, иллюзорную дозу тепла. Я слабо, прерывисто выдыхаю, и этот выдох разбивается о его пальцы.

Амен

Она льнет к моей руке. Маленькая, сломанная девчонка, накачанная транквилизаторами, прижимается к ладони ублюдка, который разрушил ее жизнь. Внутри меня всё ухает вниз, в абсолютно черную, бесконечную пропасть. Сердце делает один дикий, болезненный кувырок и замирает. Мои челюсти сжимаются с такой силой, что хрустят суставы, но это не помогает удержать то, что рвется наружу. Горло сводит жесточайшим, удушающим спазмом. Зрение внезапно плывет. Контуры ее бледного лица, ее закрытые глаза, мокрые ресницы — всё это смазывается за плотной, горячей пеленой. Я стою посреди этой светлой кухни, чувствую тяжесть ее щеки на своей разбитой ладони, и не могу сделать вдох. Я моргаю. Всего один раз. И первая, обжигающая, тяжелая слеза срывается с моих ресниц. Она скатывается по моей напряженной скуле, прочерчивая горячую дорожку по лицу, и падает куда-то на воротник черной футболки. За ней следует вторая. Мы стоим в этой тишине. Два абсолютно сломанных, искалеченных человека. Я держу ее лицо в своей ладони, чувствуя, как она плачет, и впервые за семьсот дней мои собственные слезы смешиваются с ее болью, не оставляя нам обоим ни единого шанса на спасение.