«700 дней тишины»

Эва

Ударная доза бензодиазепинов наконец-то пробивает кровеносный барьер. Это происходит не плавно, а резким, тяжелым обрывом. Химический свинец растекается по венам, глуша пульс и обрубая нервные окончания. Мои колени, которые и без того еле держали вес тела, окончательно превращаются в вату. Мышцы бедер просто отключаются. Я начинаю медленно, безвольно оседать вниз, скользя спиной по фасаду кухонного шкафа. Амен реагирует мгновенно. Его руки, до этого осторожно касавшиеся моего лица, жестко и уверенно перехватывают меня поперек туловища. Он не дает мне упасть. Удерживая мой вес на своих руках, он оседает на пол вместе со мной. Мы оказываемся на холодном паркете. Амен откидывается спиной на дверцы нижних шкафов, широко расставляет ноги в тяжелых ботинках и утягивает меня за собой. Я оказываюсь зажатой между его бедрами, спиной к его груди. Он обхватывает меня обеими руками, скрещивая их на моем животе, и прижимает к себе так крепко, словно боится, что я прямо сейчас растворюсь в воздухе. Я абсолютно обмякаю в его хватке. Транквилизаторы гасят панику, оставляя после себя только звенящее, изматывающее бессилие и слезы, которые всё еще текут по щекам. Амен зарывается лицом в мои волосы. Я чувствую его рваное, тяжелое дыхание на своей макушке. Он глубоко, до дрожи в грудной клетке вдыхает запах моего шампуня — сладковатый, горький миндаль. Его губы почти невесомо, с какой-то отчаянной нежностью касаются моих волос. Этот поцелуй пробивает даже химическую блокаду таблеток. Очередной судорожный всхлип разрывает мое горло. — Я умирала без тебя… — шепчу я, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Голос сиплый, сломанный. — Ты даже не представляешь, через что я прошла. И через что прохожу по сей день. Его руки на моем животе сжимаются сильнее. Он ничего не говорит. Просто гладит меня предплечьем, слушая, как из меня выливается весь этот двухлетний гной. — Первое время… ночами, я просто приходила и сидела на крыльце твоего пустого дома, — я шмыгаю носом, глотая соленые слезы. — Я сидела там до утра. Пыталась себя убедить, что это всё дурацкая шутка. Глупый, жестокий розыгрыш. Я искренне верила, что мой Амен, которого я знала с детства, просто физически не мог так со мной поступить. Не мог исчезнуть, ничего не объяснив. Его грудь позади меня судорожно вздымается, словно ему не хватает кислорода. — А потом… началась ломка, — слова даются всё тяжелее, язык заплетается от транквилизаторов, но мне нужно это выплюнуть. — Я просыпалась в слезах, потому что каждую гребаную ночь видела во сне тот день твоего отъезда. Затем появились панические атаки. Я теряла ориентацию в пространстве прямо посреди улицы. Мне было страшно. Чертовски, невыносимо одиноко… Я перестала выходить из дома. Обитала только в своей комнате и часами пялилась в окно, в дурацкой надежде, что твоя машина снова завернет на нашу улицу. Я… Я запинаюсь. Слова о лезвии, о крови на кафеле ванной, о том, как я резала собственные бедра, чтобы заглушить эту агонию, крутятся на языке. Но я проглатываю их. Не сейчас. — Не важно… — выдыхаю я, бессильно откидывая голову ему на плечо. — Всё, что ты увидел сейчас — это лишь малая, ничтожная часть того, что я пережила. Я пыталась вырезать тебя из себя. Запихивала в себя таблетки горстями, глушила эмоции. Я так отчаянно пыталась тебя ненавидеть. И я ненавижу. Ненавижу тебя за то, что ты вернулся и всё сломал… но я до ломоты в костях нуждаюсь в тебе.

Амен

«До ломоты в костях». Эти слова вбиваются мне в виски ржавыми гвоздями. Я прижимаю ее к себе еще крепче, утыкаясь носом в макушку. Закрываю глаза, и горячие, тяжелые слезы, которых я не знал годами, беззвучно катятся по моим щекам, впитываясь в ее волосы. — Лиса… — мой голос хрипит, связки отказываются работать. Я чувствую себя абсолютным, конченым ублюдком. Я глажу ее по плечам, пытаясь передать хоть каплю тепла. — Я ломал себя не меньше, — выдавливаю я глухо, глядя в пустую стену перед нами. — Меня выжигало изнутри каждый чертов день. Вся эта грязь, в которой я варился, она просто убивала всё человеческое. Девушки… те, что были рядом, для меня оставались просто пустыми оболочками. Кусками мяса для сброса давления. Я ни разу не смог ни на кого посмотреть нормально. Никто, блядь, никогда бы не заменил тебя. Я пытался, Эва. Честно пытался, но ты въелась мне под кожу намертво. Она снова всхлипывает в моих руках. Таблетки забирают ее силы, ее тело становится всё тяжелее и расслабленнее в моей хватке. — Что теперь, Амен? — ее шепот едва различим, он растворяется в тишине кухни. Я сглатываю жесткий ком в горле. — Я не знаю… — честно выдыхаю я. — Знаю только то, что теперь я физически не смогу тебя оставить. Я не смогу снова уйти. Но я правда, блядь, не знаю, что делать… потому что тебе абсолютно не место в той крови и грязи, в которой нахожусь я. Я не потащу тебя на свое дно. Она ничего не отвечает. Мы сидим на полу. Минуты тянутся густой смолой. Я слушаю, как постепенно выравнивается ее сбитое дыхание. Как расслабляются сведенные судорогой мышцы шеи. Бензодиазепины окончательно гасят ее сознание. Ее ресницы мелко подрагивают в последний раз, и она просто проваливается в тяжелый, искусственный сон прямо у меня на груди. Я сижу неподвижно, боясь даже лишний раз вдохнуть, чтобы не разбудить ее. Держу ее в кольце своих рук, смотрю на светлую кухню и понимаю, что мы оба загнаны в глухой, бетонный тупик, выхода из которого я пока не вижу. Я сижу на полу еще несколько минут, просто слушая этот ровный ритм и чувствуя тяжесть ее головы на своей груди. Осторожно, стараясь не делать резких движений, я подвожу одну руку ей под колени, а вторую под лопатки. Поднимаюсь на ноги. Она чертовски легкая, почти невесомая, словно за эти два года из нее выкачали половину жизни. Я несу ее по коридору в спальню. Как давно я здесь не был. Знакомые светлые стены, тот же деревянный пол. Опускаю Эву на кровать. Она даже не шевелится, полностью провалившись в химический анабиоз. Я стягиваю с ее ног кроссовки, откидываю их в сторону и накрываю ее пледом. Мой взгляд машинально скользит по комнате и цепляется за рабочий стол. Рядом с толстыми учебниками и стопками конспектов стоит еще одна рамка. Наша фотография. Мы сидим на капоте моей первой подержанной тачки и ржем над какой-то тупой шуткой. Челюсти снова сводит до скрежета. Она жила в этом чертовом мавзолее наших воспоминаний всё это время. Я отворачиваюсь. Мне нужно умыться. Нужно смыть с себя этот липкий пот и привести мысли в порядок. Иду в ванную. Включаю ледяную воду. Опираюсь руками о края раковины и опускаю взгляд на свои кисти. Костяшки пальцев, покрытые жесткими корками после бойни на СТО, снова кровоточат. Пока я слушал, как она захлебывается слезами на кухне, я сжимал кулаки с такой первобытной силой, что запекшаяся кожа лопнула, и теперь из трещин сочится густая кровь. Я подставляю разбитые руки под тугую ледяную струю. Вода обжигает открытые раны, смывая красные разводы в слив. Эта острая, режущая боль немного проясняет мутное от передоза эмоций сознание. Закрываю кран. Тянусь за полотенцем на полке у зеркала. И замираю. Моя рука зависает в воздухе. Взгляд намертво фиксируется на небольшой картонной упаковке, лежащей рядом со стаканом для щеток. Это не бритвенный станок. Это сменные лезвия. Острые, тонкие куски чистой стали, которые не используют для косметических процедур. Ледяной, липкий холод мгновенно прошибает позвоночник, замораживая внутренности. Желудок делает тошнотворный кувырок. Нахуя ей лезвия в ванной? В голове вспыхивает ее признание про ломку. Про панические атаки. Про то, что она утаила какую-то часть правды. Я срываюсь с места. В два огромных шага пересекаю коридор и влетаю обратно в спальню. Подхожу к кровати, падая на колени прямо на жесткий паркет. Мое сердце бьется где-то в горле, перекрывая кислород. Осторожно, трясущимися окровавленными пальцами я беру ее за запястье. Расстегиваю пуговицу на манжете серой рубашки. Медленно, задерживая дыхание, задираю ткань вверх, обнажая предплечье до самого локтя. Бледная, гладкая кожа. Ни единой царапины. Ни одного шрама. Я судорожно выдыхаю, опуская ее руку, и берусь за вторую. Задираю рукав. Чисто. Идеально чистая кожа. Мои плечи резко опускаются. Я утыкаюсь лбом в край матраса, тяжело, с хрипом выгоняя воздух из легких. Слава богу. Блядь, слава богу. Мой извращенный мозг, привыкший к самому худшему дерьму, просто нарисовал страшную картинку. Я поднимаюсь на ноги. Оставлять ее одну нельзя, но и сидеть над ней, как стервятник, я не могу. Адреналин требует выхода. Мне нужно занять руки. Я возвращаюсь на кухню. Открываю холодильник. Мой взгляд сканирует полки: овощи, упаковка индейки, какие-то соусы. Я достаю всё это на столешницу. Беру нож, доску. Начинаю монотонно, механически резать мясо. Это простое, бытовое действие заземляет меня. Человек, который выбивал долги для картеля, стоит на светлой кухне и варит брокколи, стараясь не шуметь посудой. Я просто пытаюсь создать для нее хотя бы чертову иллюзию нормальной жизни к тому моменту, когда эта химия отпустит ее мозг.

Эва

Выныривать из-под тяжелого, свинцового одеяла бензодиазепинов — это физическая пытка. Сознание возвращается не сразу, а кусками, продираясь сквозь густой, вязкий туман. Во рту пересохло так, словно я глотала песок. Веки слиплись, мышцы ощущаются чужими, налитыми тяжестью, неподъемными. Я с трудом разлепляю ресницы. В комнате царит полумрак — плотные шторы задернуты, отсекая солнечный свет. Голова гудит тупой, фоновой болью. Пытаюсь сфокусировать зрение и тут же вздрагиваю всем телом. Дыхание сбивается, застревая в горле колючим комком. У самого края кровати, прямо на полу, вытянув длинные ноги, сидит массивная темная фигура. Лицо подсвечено тусклым, холодным светом от экрана телефона. Пепельные волосы растрепаны, широкие плечи опущены. Мой мозг, еще не до конца стряхнувший остатки химического сна, выдает рефлекторный импульс паники. Я судорожно дергаюсь назад, сминая простыню ослабевшими пальцами, пытаясь вжаться в изголовье кровати. Свет от экрана моментально гаснет. Телефон летит куда-то на пол. — Тихо, Лиса, не бойся, — низкий, бархатный хрип разрезает тишину спальни. Большая, горячая ладонь ложится мне на плечо, жестко, но предельно осторожно останавливая мое паническое отступление. Амен одним плавным движением приподнимается и притягивает меня к себе. Я замираю, остолбенев. Щека впечатывается в плотную ткань его черной футболки. От него исходит такой мощный, ровный жар, что меня прошибает дрожью. Я чувствую, как мерно, тяжело бьется его сердце под моими ребрами. Эта близость оглушает. Я сижу в его руках, всё еще оглушенная таблетками, и не могу заставить себя отстраниться. И вдруг сквозь этот ступор до моих рецепторов доносится запах. Не запах формалина. Не запах пыли или старого табака. Из коридора тянет густым, насыщенным ароматом свежесваренного кофе и жареного мяса. Домашним, уютным запахом, который абсолютно не вяжется ни с этой комнатой, ни с тем пиздецом, который происходил между нами пару часов назад. — Я нашел в холодильнике брокколи и индейку… — его голос звучит прямо над моим ухом, заставляя мелкие волоски на шее встать дыбом. Он говорит медленно, словно боится спугнуть. — Решил, что ты захочешь есть, когда проснешься. И сварил кофе. Я медленно поднимаю голову. Смотрю в его темные, непроницаемые глаза, в которых сейчас плещется какая-то отчаянная, затаенная надежда. Мой язык с трудом ворочается в сухом рту. — Как раньше лазаешь по моему холодильнику? — фраза срывается с губ хрипло, надломленно. Кадык на его горле дергается. Он не отводит взгляд. — Да, Эва. Как раньше. Мы замираем. Эта короткая фраза повисает между нами натянутым до предела стальным тросом. Как раньше. Два слова, которые бьют под дых сильнее любого удара. Как раньше уже никогда не будет. Между нами пропасть из семисот дней, моей химической зависимости, его разбитых в кровь костяшек и тех ублюдков с пушками, что терлись у его тачки. Я первая не выдерживаю этой зрительной пытки. Отворачиваюсь, физически ощущая, как рвется контакт. Желудок скручивает от фантомной боли. — Мне нужно принять душ… — я начинаю суетиться. Торопливо скидываю плед, стараясь не смотреть в его сторону. Моторика всё еще подводит, пальцы деревянные. — И заниматься… Учеба… Я спускаю ноги на пол, лихорадочно оглядываясь в поисках чистой одежды. Мне нужно создать дистанцию. Нужно занять руки, загрузить мозг, иначе эта давящая, удушающая потребность просто рухнуть обратно в его объятия сломает меня пополам. — Ты… у тебя, наверное, много дел, — бормочу я, натягивая на себя привычную маску отстраненности, хотя голос предательски дрожит. — Да и твои придурки, черт бы их побрал… наверное, уже весь дом там разгромили без надсмотрщика. — Эва… — он произносит мое имя низко, с нажимом, пытаясь остановить этот словесный поток. Но я его словно не слышу. Я хватаю с кресла первое попавшееся полотенце, комкая его в руках до побеления суставов. — Поэтому иди, — я вскидываю подбородок, глядя куда-то в район его ключиц. — Мне правда уже лучше. Я справлюсь сама. Он не двигается с места. Даже не шелохнется. Его тяжелый, сканирующий взгляд пригвождает меня к полу. — Эва, я не уйду, — чеканит он. Каждое слово падает тяжело, как свинцовая дробь. — Не сейчас. Я замираю. Полотенце выскальзывает из ослабевших пальцев. Поднимаю на него глаза. Внутри меня разворачивается жесточайшая, кровопролитная война. Моя гордость, истерзанная его исчезновением, орет, чтобы я вышвырнула его за дверь. Орет, что он снова сделает больно, что всё это — иллюзия. Но та зияющая, черная дыра тоски, которую я два года заливала транквилизаторами, сейчас просто воет от жажды его тепла. Мне катастрофически, до судорог в мышцах хочется, чтобы он остался. Чтобы сидел на этой кухне, пил со мной кофе и делал вид, что мир не сошел с ума. Гордость захлебывается и тонет. Тоска берет верх. Я робко опускаю глаза, чувствуя, как щеки обжигает стыд за собственную слабость. Сильно закусываю нижнюю губу, чтобы она перестала дрожать. — Ты… уверен? — шепчу я, едва выдавливая из себя звуки. Амен тяжело выдыхает, проводя широкой ладонью по своим волосам. — Я ни в чем не уверен, Лиса. Рядом с тобой я вообще отчета своим действиям не отдаю, — он усмехается, но в этой усмешке нет веселья, только горькая констатация факта. — Но я хочу просто быть рядом. Я смотрю на его разбитые руки, на уставшее лицо. Грусть сдавливает ребра. Я сдаюсь. Окончательно опускаю щиты, принимая свое поражение в этой комнате. — Хорошо… — выдыхаю я, и плечи бессильно опускаются. — Поужинаем. И я буду заниматься. Амен кивает, чуть расслабляясь. В его глазах мелькает тень облегчения. Он окидывает взглядом мои стопки учебников на столе. — На кого ты учишься? — спрашивает он с искренним интересом, пытаясь зацепиться за эту тонкую нить нормального разговора. Я останавливаюсь в дверях ванной. Поворачиваю голову. Искривляю губы в горькой, саркастичной ухмылке. Ирония этой ситуации просто зашкаливает, выбивая пробки. — Криминалистика.

Амен

Одно слово. Всего одно гребаное слово, и реальность с оглушительным треском лопается прямо у меня на глазах. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но связки просто каменеют. Воздух застревает в легких. Нихуя себе. В голове проносятся тысячи мыслей, сталкиваясь и разбиваясь в дребезги. Я — ублюдок, который работает на картель. Человек, который оставляет за собой выбитые зубы, переломанные кости и трупы в грязных ангарах. Человек, который знает, как зачищать следы пороха и прятать стволы. А моя Эва… девчонка, которую я пытался спасти от этой грязи, учится на того, кто таких, как я, препарирует на стальных столах. Она учится искать отпечатки, читать брызги крови и сажать таких выродков за решетку. Она разворачивается и скрывается за дверью ванной, оставляя меня сидеть на краю ее кровати в состоянии абсолютного, парализующего ахуя. Мои руки опускаются на колени. Я сглатываю вязкую слюну, тупо глядя на закрытую дверь. Нас раскидало по разные стороны баррикад с такой жестокостью, что это похоже на злую, больную шутку Вселенной. И я понятия не имею, как нам теперь существовать на одной территории, когда вся моя жизнь — это ее объект для вскрытия. В голове прокручиваются сотни сценариев, один хуже другого. Я видел этих людей в белых костюмах. Видел, как они методично, миллиметр за миллиметром, прочесывают бетонные полы заброшенных складов, собирая гильзы и соскабливая запекшуюся кровь, которую я не успел замыть. И теперь Эва — одна из них. Девочка, ради безопасности которой я по локоть залез в это дерьмо, учится сажать таких, как я, на электрический стул. От этой мысли внутренности скручивает тугим узлом. Я откидываюсь назад, упираясь затылком в стену. Комната давит. Тишина, прерываемая только шумом воды, сводит с ума. Наконец трубы коротко гудят, и вода замолкает. Я напрягаюсь, машинально выпрямляя спину. Проходит еще несколько минут. Скрипит замок. Дверь ванной медленно приоткрывается, выпуская в прохладный коридор густое, влажное облако пара. Эва делает шаг через порог, и меня мгновенно кидает в обжигающий, лихорадочный жар. Она больше не пытается казаться отстраненной ледяной стервой. Вся эта фальшивая холодность стекла в сток вместе с водой. Сейчас она просто напугана. Это читается в ее робком, почти загнанном взгляде, в том, как нервно подрагивают ее пальцы, когда она поправляет край одежды. На ней плотные черные домашние лосины, которые сидят как вторая кожа, и короткий спортивный топ, наглухо закрывающий ребра и ключицы. Влажные, потемневшие волосы тяжелой волной падают на плечи. От нее исходит тепло распаренного тела, смешанное с тем самым запахом миндаля, который бьет по моим рецепторам мощнее любого наркотика. Я смотрю на нее, и вся моя картельная рефлексия, все мысли о криминалистике и опасности просто стираются в белый шум. Физиология берет свое, жестко и безапелляционно. Мой взгляд скользит по ее фигуре. По тонкой талии, по тому, как ткань топа натягивается на вздымающейся от частого дыхания груди, по крутым изгибам бедер. Кровь тяжелым, раскаленным свинцом бьет вниз. Член напрягается так резко и болезненно, что мне приходится с силой стиснуть челюсти, чтобы не издать ни звука. Я впиваюсь ногтями в собственные ладони, раздирая затянувшиеся раны на костяшках, только бы удержать себя на месте и не броситься к ней прямо сейчас. — Идешь?.. — ее голос звучит тихо, неуверенно, с легкой хрипотцой. Она переступает с ноги на ногу, явно смущенная моим тяжелым, немигающим взглядом. Я судорожно сглатываю пересохшим горлом. — Да, — выдавливаю из себя, поднимаясь с кровати. Эва отворачивается и идет по коридору в сторону кухни. И это становится для меня абсолютной, изощренной пыткой. Я иду следом, в двух шагах позади, и просто не могу заставить себя смотреть в другую сторону. Мой взгляд намертво прикован к ее ягодицам, идеально обтянутым тонкой тканью лосин. К тому, как плавно и гипнотически двигаются ее бедра с каждым шагом. Я вижу каждую линию ее тела, каждое сокращение мышц. Воздух в коридоре становится плотным, его не хватает. Я дышу через рот, стараясь не выдать того, как сильно меня кроет. Мне хочется схватить ее за талию, прижать к стене и просто втереться в нее, доказывая, что я здесь, что я живой, что мне больше никто, мать твою, не нужен. Мы заходим на кухню. Свет здесь приглушен. На столешнице стоят две тарелки с моим наспех приготовленным шедевром — индейка, зеленые соцветия брокколи, немного соуса. Для меня это просто еда, чтобы забить желудок, но Эва замирает у стола. Она смотрит на эти тарелки, и в ее глазах отражается что-то хрупкое, почти детское. Этот нормальный, обыденный быт выбивает у нее почву из-под ног сильнее любой ссоры. Она сглатывает, обхватывая себя руками за плечи. — Выглядит... очень вкусно, — шепчет она, не поднимая на меня глаз. Ее голос дрожит. — Спасибо, Амен. Правда. От этого тихого "спасибо" внутри всё сжимается. Я подхожу ближе, останавливаясь у спинки стула. — Садись, Лиса. Тебе нужно поесть. Эва не садится. Она делает резкий вдох, словно ныряет в ледяную воду, и направляется к своему шкафчику над раковиной. Ее движения внезапно становятся дергаными, торопливыми. Она достает оттуда пластиковый флакон, вытряхивает на ладонь капсулу антидепрессанта и без воды, просто так, закидывает ее в рот, с трудом проглатывая. Я хмурюсь, наблюдая за этим. Таблетки на голодный желудок, да еще и после убойной дозы транков пару часов назад. Но она не останавливается на этом. Эва разворачивается, проходит мимо меня к узкому высокому шкафу в углу кухни. Распахивает дверцу. Там, в полумраке, тускло поблескивает стекло. Бутылки. Много бутылок. Дорогой бурбон, темный ром, джин, какие-то ликеры. Ее осанка неуловимо меняется. Напуганная девочка исчезает. Включается профессиональный бармен — человек, который привык прятать свои эмоции за стойкой и звоном льда. Она уверенным, почти хищным движением достает тяжелую квадратную бутылку бурбона крепостью под пятьдесят градусов. Ставит ее на стол. Достает два широких стакана с толстым дном. Я непонимающе смотрю на это действо. Вся моя физиология, всё то напряжение, которое я испытывал минуту назад, сменяется острым чувством тревоги. — Выпьешь? — спрашивает она совершенно спокойным, ровным тоном, словно предлагает мне стакан воды. Как ни в чем не бывало. — Пожалуй, — настороженно отвечаю я, не сводя с нее глаз. От одного ее вида у меня снова перехватывает горло. Влажные волосы, бледная кожа, эти обтягивающие лосины и бутылка крепкого пойла в руках. Дикий, разрушительный контраст. Она ловко, привычным движением откручивает крышку. Янтарная жидкость с бульканьем льется в первый стакан, заполняя его на треть. Затем она пододвигает к себе второй стакан и начинает наливать туда. Я делаю шаг вперед и накрываю ее руку своей широкой ладонью, останавливая процесс. — Стой, — мой голос звучит жестко, с металлом. — Ты что, тоже будешь пить? Эва поднимает на меня глаза. В них больше нет ни страха, ни смущения. Там плещется абсолютная, стеклянная пустота и какое-то отчаянное, почти самоубийственное упрямство. — Лиса, ты с ума сошла? — я давлю на ее пальцы, заставляя поставить бутылку на стол. — Ты же только что сожрала таблетки. Транки и антидепрессанты. Этот коктейль вместе с бурбоном тебя просто выключит. Или убьет. Она не пытается вырвать руку. Просто смотрит на меня снизу вверх. Ее грудь часто вздымается под топом. — Отпусти бутылку, Амен, — чеканит она ледяным тоном. — Нет. Я не дам тебе гробить себя у меня на глазах. Эва вдруг усмехается. Криво, горько и абсолютно безжизненно. Она свободной левой рукой берет уже налитый стакан со стола. Подносит его к губам. Я физически не успеваю ее перехватить. — Сегодня я буду пить, Амен, — говорит она прямо в край тяжелого стекла, и ее голос дрожит от сдерживаемой истерики. — И плевать я хотела на таблетки. И на последствия. Она запрокидывает голову и вливает в себя янтарную жидкость. Я вижу, как дергается ее горло, пропуская обжигающий алкоголь. Как она крепко зажмуривается, когда градус бьет по слизистой. Она не морщится, не кашляет. Просто сглатывает всё до последней капли и со стуком ставит пустой стакан на столешницу. Воздух на кухне можно резать ножом. Химия в ее крови только что встретилась с крепким спиртом, и этот детонатор уже запущен. Я смотрю на ее влажные губы, на напряженную шею, и понимаю, что мы оба стоим на краю пропасти, и она только что сделала шаг вперед, утягивая меня за собой.