«700 дней тишины»

Амен

Тяжелый стакан с глухим стуком опускается на столешницу. Эва не морщится, не запивает. Она просто делает судорожный вдох, словно ей не хватает кислорода, и тут же тянется к бутылке. Янтарный бурбон снова плещется на дне стекла. Я сажусь напротив нее, чувствуя, как мышцы спины натягиваются до предела. Мой стул скрипит в повисшей тишине. Я не свожу с нее глаз, наблюдая за каждым движением. Эва берет вилку. Пытается подцепить кусок индейки с тарелки, но ее пальцы дрожат. Металл тихо звякает о керамику. Она отправляет еду в рот, жует медленно, механически, словно картон. Химии требуется всего пара минут, чтобы вступить в реакцию с крепким алкоголем. Я вижу этот момент абсолютно четко, как по щелчку рубильника. Спина Эвы, до этого прямая и напряженная, вдруг теряет жесткость. Плечи опускаются. Она моргает медленнее, чем обычно, и ее сфокусированный, колючий взгляд начинает мутнеть, расплываясь в пространстве. Коктейль из мощных бензодиазепинов и бурбона просто сносит все ее внутренние барьеры, выбивая предохранители один за другим. Тормоза отказывают. Она отбрасывает вилку. Подпирает щеку ладонью и смотрит прямо на меня. Вернее, не на лицо. Ее поплывший взгляд опускается на мои руки, которые покоятся на столе. — Мне вот интересно… — ее голос звучит непривычно тягуче, с легкой, пьяной хрипотцой. Она указывает длинным пальцем на мои костяшки. — Почему твои руки так сбиты? Это свежие раны. Кожа лопнула недавно. Что ты делал вчера, Амен? Я сжимаю челюсти. — Работал, — отвечаю коротко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Выбивал старые долги. Эва вдруг улыбается. Это не нормальная улыбка. В ней нет веселья, только какая-то надломленная, болезненная ирония, усиленная действием транквилизаторов. Она тихо смеется, качая головой. — Работа… — тянет она, глядя на стекло своего стакана. — Знаешь, у меня сегодня тоже была практика. В морге университета. Она поднимает на меня глаза. Зрачки расширены настолько, что зеленой радужки почти не видно. — Нам привезли свежие тела, — продолжает она будничным тоном, от которого у меня по спине ползет ледяной холод. — Несколько парней. С какой-то старой СТО на трассе. Я проводила предварительный осмотр. Мое сердце делает тяжелый, глухой удар о ребра и замирает. Дыхание перехватывает. — У них были раздроблены лицевые кости, Амен, — она говорит это с пугающим, отстраненным профессионализмом, слегка покачиваясь на стуле. — В крошку. Разорваны внутренние органы. Челюсти свернуты так, словно по ним били кувалдой. Профессор Лоусон сказал, что это сделал человек с огромной физической силой. Она делает глоток из стакана, слизывая капли алкоголя с губ. Мои руки на столе рефлекторно сжимаются в кулаки. Запекшаяся кровь на трещинах снова начинает сочиться. — Тот, кто это с ними сделал… — Эва снова пьяно, горько усмехается. — Он просто ебаный псих. Настоящий душегуб. Мясник, который даже не пытался себя контролировать. Он месил их в фарш голыми руками. Внутри меня всё обрывается в черную, глухую пустоту. Она препарировала тех ублюдков, которых я разорвал вчера из-за слов Тизиана. Моя Эва стояла над кусками мяса, которые я оставил после себя, и искала мои следы. Я слышу, как она называет меня психом, и это слово бьет точнее пули, потому что это чистая правда. Я сижу неподвижно. Смотрю в ее расфокусированные, стеклянные глаза и понимаю, что она не знает. Или… химия в ее мозгу не дает ей сложить два плюс два. Она чуть наклоняется вперед. Опирается грудью о край стола. Ее лицо оказывается ближе, и запах миндаля бьет по моим рецепторам, смешиваясь с терпким ароматом бурбона. Улыбка на ее губах становится другой. Отчаянной. Темной. — Знаешь, что самое забавное в этом всем? — шепчет она, глядя прямо на мои разбитые кулаки. — Несмотря на то, что твои руки испачканы чьей-то кровью… А я в этом уверена наверняка, я же не дура. Она медленно переводит взгляд на мои губы, а затем смотрит прямо в глаза. — Несмотря на это, я всё равно хочу, чтобы ты меня коснулся. Слова повисают в тяжелом, спертом воздухе кухни. Мой пульс взрывается, ударяя в виски с такой силой, что темнеет в глазах. Смесь ее животной искренности, алкоголя и этой больной, искалеченной правды выбивает из меня весь кислород. Меня рвет пополам. С одной стороны — ледяной ужас от того, что она, будущий криминалист, препарировала жертв моего вчерашнего безумия и назвала меня мясником. С другой — животная, первобытная тяга к этой сломанной, пьяной девчонке, которая только что расписалась в собственном бессилии перед старыми чувствами. Ее зрачки затапливают зелень глаз. Она смотрит на меня в упор, покачиваясь, и этот взгляд — смесь химического тумана, отчаяния и голода — просто выжигает мои последние фильтры. Внезапно Эва дергается. Острая судорога проходит по ее плечам. Она резко отталкивает руками край стола, и ее стул с противным, режущим скрипом отъезжает назад по паркету. — Горячо… — хрипит она, срываясь на шепот. — Черт, почему здесь так жарко? Мне тесно. Воздуха… Она пытается встать. Лихорадочно оттягивает ворот спортивного топа, словно ткань душит ее. Но координация летит к чертям под весом бензодиазепинов, антидепрессантов и бурбона. Как только она отрывает задницу от сиденья, ее ноги подкашиваются, не выдерживая веса. Гравитация жестко бьет по ее расфокусированному сознанию. Эва делает судорожный, нелепый взмах руками, хватаясь за пустоту, и ее ведет в сторону кухонной тумбы. Я реагирую на инстинктах. Плевать на морг. Срываюсь с места, огибая угол стола, и успеваю перехватить ее в миллиметре от угла столешницы. Мои огромные, горячие ладони впиваются в ее тонкую талию. Я рывком возвращаю ей равновесие, впечатывая ее спиной в дверцы нижних шкафов. Мы оказываемся слишком близко. Я чувствую, как ее тело бьет крупная дрожь. От нее исходит жар, как от раскаленной печи.

Эва

Мир вокруг взрывается калейдоскопом огней и звуков. Все тормоза сорваны. Химия в крови выключает страх, стыд и гордость, оставляя только голые, пульсирующие инстинкты. Я чувствую его руки на своей талии. Жесткие, горячие, надежные. Я задыхаюсь. Не от жары на кухне, а от его близости. Запах Амена — металл, старый табак и какая-то темная, опасная сладость — затапливает мои легкие. Я поднимаю глаза. С трудом фокусируюсь на его лице. Оно искажено. Смято. Я вижу в его темных зрачках тот же голод, ту же болезненную тягу, что сжигает меня изнутри. И я знаю, что он сейчас не сможет уйти. Не сможет отпустить меня. Не после всего, что было сказано. Мои руки, непослушные, свинцовые, поднимаются вверх. Я кладу ладони ему на плечи. Мышцы под черной футболкой каменные, напряженные до предела. Я медленно, пьяно веду пальцами вниз, очерчивая контуры его бицепсов. — Ммм… — с моих губ срывается томный, тягучий стон. Я даже не осознаю, что издаю этот звук. — Ты такой сильный, Амен. Сколько девушек, наверное, трогали эти руки… Я опускаю взгляд на его кисти. Обхватываю его пальцы своими, переплетая их. Кожа на его костяшках воспалена, покрыта жесткими корками и свежей, проступающей кровью. Я провожу большим пальцем по этой рваной ране. Мне не противно. Мне больно. И эта боль смешивается с диким, животным возбуждением внизу живота. — Искупал руки в крови… — шепчу я прямо в его напряженное лицо. — А я всё равно хочу. Только тебя. Я не жду его реакции. Больше нет сил ждать. Голод, копившийся семьсот дней, разрывает меня на куски. Я подаюсь вперед, отрываясь от стены, и врезаюсь своими губами в его. Это не поцелуй. Это нападение. Я кусаю его нижнюю губу, жадно проникая языком внутрь, глотая его вкус — табак, соль, металл крови. Я вцепляюсь ногтями в его плечи, пытаясь стать ближе, уничтожить эту ничтожную дистанцию между нами.

Амен

Ее поцелуй вышибает из меня весь кислород. Я издаю глухой, животный стон, который тонет в ее рту. Последний предохранитель в моей голове сгорает в пепел. Весь мой хваленый самоконтроль, вся моя рефлексия про морг и ее учебу просто аннулируются. Смесь ее искренности, алкоголя и этой больной, искалеченной правды выбивает из меня всё дерьмо. Я сжимаю пальцы на ее талии с такой силой, что, кажется, слышу хруст ребер. Рывком притягиваю ее к себе еще ближе. Эва не сопротивляется. Наоборот. Между поцелуями, задыхаясь, она шепчет мне в губы, обжигая их своим алкогольным дыханием: — Ты же хочешь меня? — ее голос срывается на хрип. — Так вот я. Бери. Весь этот пиздец твой. Бери меня, Амен. Ее слова действуют как детонатор. Внутри меня взрывается динамит. Я больше не соображаю, что творю. Я жестко перехватываю её, отрывая от пола. Впечатываю её спиной в кухонную тумбу так, что со стуком падают какие-то баночки. Сметаю их в сторону широким жестом. Сажаю её на край столешницы, не разрывая поцелуя. Ловлю момент и вклиниваюсь между её разведенных колен. Мое возбуждение зашкаливает, упираясь в плотный деним джинсов с болезненной силой. Кровь кипит, превращаясь в кислоту. Я отрываюсь от её губ. Эва запрокидывает голову, тяжело дыша. Её влажные волосы рассыпаются по плечам, обнажая тонкую, бледную шею. Я впиваюсь губами в пульсирующую жилку под ее челюстью. Черт, что она творит со мной. Я кусаю ее нежную кожу, оставляя багровый след, слизываю ее соленый пот. Мои руки срываются вниз, сминая ткань домашних лосин на ее бедрах, пытаясь задрать их выше. Меня трясет мелкой, ублюдочной дрожью от передоза адреналина и похоти. Я хочу ее. Прямо здесь. На этой кухне. Хочу жестко, грубо, чтобы выбить из нее всю эту криминалистику и заставить помнить только мои руки на ее теле. И когда я спускаюсь поцелуями ниже по ее шее, к ключицам, Эва внезапно перестает дрожать. Я чувствую, как ее тело вдруг обмякает. Мышцы расслабляются, словно в один миг кто-то выключил ток. Я замираю, боясь, что она отрубилась от этого коктейля. Но она не отрубилась. Эва снова запрокидывает голову назад, опираясь локтями о столешницу. И в этой тишине, разрываемой только нашим рваным дыханием, она начинает смеяться. Это не нормальный смех. Это тихий, горький, надломленный хрип, от которого у меня кровь стынет в венах. Смех человека, который стоит на краю пропасти и видит, как всё летит к чертям. — А вот… — хрипит она сквозь этот жуткий смех. — Вот что ещё самое забавное… Я сейчас подумала… Она поднимает на меня свои помутневшие, стеклянные глаза. Улыбка на ее губах искривлена в болезненной гримасе. — Представляешь, Амен… у меня ведь никого не было за эти два года. Вообще. Я застываю на месте. Мои губы касаются ее шеи, но я перестаю двигаться. Воздух застревает в горле. Эва снова смеется. Прикрывает рот ладонью, качая головой. — Что? — мой голос звучит чужо, словно я говорю из-под воды. Я отказываюсь верить в то, что только что услышал. — Да, Амен. Прикинь, — она смотрит на меня с абсолютно ледяной, отчаянной честностью. — Девственница на двадцатом году жизни. Я никого к себе не подпускала. Я… я ждала. Я в ахуе. Эта фраза бьет по мне с силой атомного взрыва, заставляя всю мою картельную сущность, весь этот грязный опыт последних двух лет, просто рухнуть в бездну. Вся похоть, всё возбуждение, которое только что разрывало меня на части, испаряется в секунду, уступая место чувству собственной грязи и дикой, щемящей боли. Я резко начинаю чувствовать себя самым последним, самым грязным существом на этой земле рядом с ней. Смотрю на ее влажные губы, на расфокусированные глаза, на этот дурацкий топ, и понимаю, что она не лжет. Она действительно уничтожила в себе всё живое, она заперла себя в этом мавзолее, не подпуская никого. Ради меня. Ради ублюдка, который сейчас впечатывает ее в тумбу. Грудь тяжело вздымается. Сердце предательски, по-бабски ноет от этой информации. Я хотел взять её, чтобы сбросить напряжение, а она отдавала мне то, что никому никогда не принадлежало. У меня были девушки. Не сказал бы, что много, не до этого было в картеле, но были… Тупо механика, секс для разрядки и до свидания. Но с ней… Я не могу ее тронуть. Теперь не могу. Я грязный. Я слишком грязный для ее чистоты. Я физически делаю шаг назад. Мои ладони соскальзывают с ее бедер, словно кожа Эвы внезапно стала раскаленной добела. Пьяная, отчаянная ухмылка медленно сползает с ее лица. Эйфория от первого удара алкоголя по нервной системе заканчивается. Начинается токсичный, химический откат. Эву начинает трясти. Сначала это мелкая дрожь в пальцах, которыми она вцепилась в край столешницы, а затем крупный, неконтролируемый озноб бьет всё ее тело. Ее стеклянный взгляд окончательно теряет фокус, блуждая по моей груди, не в силах зацепиться за лицо. Она обмякает, ее плечи безвольно опускаются. — Ждала... тебя, — язык Эвы заплетается, слова превращаются в невнятную, пьяную кашу. Она мотает головой, словно пытаясь отогнать дурноту. — Наверное, быстро нашел мне замену... да? Там... Я молчу. Горло стянуло так, что я не могу выдавить ни звука. Она всхлипывает. В этом звуке столько жалкой, неприкрытой детской обиды, что мне хочется пробить кулаком стену. — А я же тебе тогда призналась... — бормочет она, глядя куда-то сквозь меня. Ее подбородок дрожит. — Что люблю... А ты ушел. Просто ушел и бросил меня... Трахал, наверное, всех подряд... пока я... — Эва, хватит, — хриплю я, делая шаг к ней, чтобы удержать, потому что ее начинает кренить в сторону. — ...а я ждала... Последнее слово обрывается на полутоне. Я вижу, как стремительно меняется ее лицо. Румянец от бурбона исчезает, уступая место мертвенной, восковой бледности. Кожа на глазах приобретает пугающий серо-зеленый оттенок. Губы синеют. Лоб моментально покрывается крупными каплями холодного, липкого пота. Гремучая смесь из тяжелых бензодиазепинов, антидепрессантов и половины стакана крепкого спирта бьет по ее внутренним органам наотмашь. Организм просто не выдерживает этой токсичной бомбы. Ее глаза закатываются. Пальцы разжимаются, соскальзывая со столешницы. Эва полностью теряет сознание, превращаясь в обмякший кусок плоти, и кулем валится вперед, прямо на кафельный пол. — Блядь! Ебаный рот! — рычу я. Адреналин бьет по венам с такой силой, что темнеет в глазах. Я успеваю подхватить ее у самого пола. Она тяжелая, абсолютно безвольная. Ее голова безжизненно запрокидывается на моей руке. Я хватаю ее на руки, прижимая к груди, и срываюсь с места. Бегу по коридору в ванную, сшибая плечом косяк двери. Падаю на колени прямо на жесткий, холодный кафель, не обращая внимания на боль в суставах. Резко усаживаю ее на пол, одной рукой обхватывая поперек груди, чтобы она не завалилась на бок, а второй направляя ее лицо к унитазу. Ее желудок реагирует мгновенно. Тело Эвы содрогается от жесточайшего, болезненного спазма, и ее начинает рвать. Организм в панике пытается избавиться от яда. Я жестко перехватываю ее влажные от пота волосы, собирая их в кулак на затылке, чтобы они не испачкались. Вторая моя рука намертво фиксирует ее плечо. Она задыхается, кашляет, из ее горла вырываются хриплые, мучительные звуки. Ее трясет так сильно, что я едва удерживаю ее на месте. — Давай, Лиса, давай, — бормочу я пересохшими губами. Внутри меня всё сжимается от первобытного, липкого ужаса. Я видел передозы. Видел, как у людей останавливается сердце от неправильного микса препаратов. Если эта дрянь уже всосалась в кровь, обычная рвота не спасет. Спазм отпускает ее на несколько секунд. Эва бессильно откидывается назад, упираясь затылком в мою ключицу. Она тяжело, со свистом втягивает воздух. Ее грудная клетка ходит ходуном. Я свободной рукой дотягиваюсь до раковины, включаю ледяную воду. Набираю полную ладонь и резко плескаю ей на лицо, пытаясь привести в чувство. Стираю испарину с ее лба, провожу мокрыми пальцами по синим губам и шее. Эва слабо приоткрывает мутные, покрасневшие глаза. Ее слабая, дрожащая рука поднимается и неуверенно ложится поверх моего запястья, словно она пытается меня оттолкнуть. — Не смотри... — сипит она едва слышно. В ее голосе сквозит такая уничтожающая стыдливость, что меня прошибает током. — Не смотри на меня... Ее снова скручивает. Очередной спазм заставляет ее согнуться пополам. — Дура... — шиплю я сквозь стиснутые зубы, крепче сжимая ее волосы, пока ее выворачивает наизнанку. Мой голос дрожит от концентрированной паники и злости на самого себя. — Какая же ты дура, блядь... Я сижу на полу этой тесной ванной, прижимая к себе ее сотрясающееся тело, умываю ее ледяной водой и понимаю, что если с ней сейчас что-то случится — я просто пущу себе пулю в лоб. Без вариантов. Сука. Ее дыхание со свистом вырывается из пересохшего горла, грудная клетка ходит ходуном, а кожа под моими ладонями становится пугающе, неестественно ледяной. Липкий пот пропитал ее топ и волосы, смешавшись с водой из-под крана. Я подхватываю ее под колени и спину, без усилий отрывая от кафельного пола. Несу по коридору в спальню, чувствуя, как ее начинает бить мелкая, нарастающая дрожь. Организм, истощенный токсичным ударом, стремительно теряет тепло. Если я оставлю ее в этой мокрой одежде, к интоксикации добавится переохлаждение. Аккуратно опускаю ее на край кровати. Матрас прогибается под нашим весом. Я стягиваю с ее ног влажные носки, отбрасываю их в сторону. Мои собственные руки трясутся, когда я тянусь к краю ее спортивного топа. Я не собираюсь ее разглядывать. В голове только голая, сухая механика: снять мокрое, накрыть сухим, согреть. Мои пальцы цепляют плотную черную ткань. Я начинаю тянуть ее вверх, когда Эва вдруг слабо дергается. Ее правая рука, тяжелая и непослушная, медленно ползет по животу и сжимается, накрывая левое ребро. — Нет… — сипит она в полубреду, едва шевеля синими губами. Голова безвольно мотается по подушке. — Не трогай… Я сжимаю челюсти, решив, что это просто пьяный бред, остаточная паника. — Тихо, Лиса. Всё нормально, — бормочу я хрипло, убирая ее слабую руку в сторону. — Тебе нужно согреться. Я перехватываю топ и одним быстрым движением стягиваю его через ее голову, отбрасывая мокрую ткань на пол. Мой взгляд автоматически фиксирует, что под топом ничего нет. Бледная кожа, ровное дыхание, красивая грудь. Я тихо матерюсь сквозь сжатые зубы, заставляя себя поднять глаза выше, к ее лицу, чтобы не пялиться, чтобы не чувствовать себя конченым ублюдком. Но зрение цепляется за контраст. За то самое место, которое она так отчаянно пыталась прикрыть ладонью секунду назад. На левом ребре, прямо под сердцем, чернеет краска. Мои руки замирают в воздухе. Я перестаю дышать. Наклоняюсь ближе, отказываясь верить своим глазам. На бледной коже, навсегда вбитая под эпидермис, выведена ровная, жесткая буква «А». Меня словно бьют кувалдой по затылку. Воздух со свистом вылетает из легких. Эта девчонка… она не просто ждала. Она выжгла мое имя на себе, спрятав его так глубоко, под самой грудью, где никто и никогда не должен был его увидеть. Она жила мной. В то время как я пытался забыть ее, ломая кости в грязных притонах, она носила меня под сердцем. Осознание того, насколько маниакально, насколько тотально она меня любила, разрывает мою грудину изнутри. Колени слабеют. Я медленно, как в трансе, наклоняюсь над ней. Меня бьет крупная дрожь. Я касаюсь губами этой черной буквы. Кожа к коже. В этом жесте нет ни капли пошлости. Ни грамма вожделения. Это абсолютно интимный, болезненный момент — мое безмолвное покаяние перед ее преданностью. Тело прошибает электрическим разрядом от этого контакта. Эва тяжело, прерывисто вздыхает с закрытыми глазами, никак не реагируя на прикосновение. Я заставляю себя отстраниться. Глотаю вязкую слюну, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Нужно закончить. Я берусь за пояс ее влажных лосин. Стягивать плотную ткань с неподвижного тела тяжело. Я приподнимаю ее за бедра, стягиваю лосины вниз, к коленям, затем стягиваю их до самых щиколоток и бросаю на пол к мокрому топу. Мой взгляд возвращается к ее ногам. И вот тут всё заканчивается. Весь мой мир, вся моя ублюдочная уверенность в том, что я сделал правильный выбор два года назад, просто рассыпается в кровавую пыль. Внутренняя часть ее бедер. То самое место, скрытое от посторонних глаз плотной тканью медицинских брюк и длинных футболок. Она исполосована. Бледная кожа превращена в жуткое, искореженное полотно. Десятки ровных, параллельных друг другу белесых линий. Старые шрамы, плотные и выпуклые. А прямо поверх них, пересекая зажившую ткань — свежие, воспаленные, красные разрезы. Некоторые из них покрыты запекшейся сукровицей, совсем недавние. Вчерашние. Мое горло мгновенно перехватывает стальным тросом. Кислород больше не поступает в мозг. Я с диким, неконтролируемым ужасом смотрю на это месиво. Вспоминаю, как сегодня утром стоял в ее ванной и с облегчением выдыхал, задирая рукава ее рубашки. Я смотрел не туда. Каким же слепым, тупым кретином я был. Она резала себя. Систематически, методично кромсала собственное тело, чтобы заглушить ту агонию, на которую я ее обрек. А вчера, когда я вломился в ее дом и сорвал с нее поцелуй… она вернулась в эту ванную и снова взялась за лезвие. Из-за меня. Меня просто уничтожает на месте. Грудную клетку сдавливает так, что ребра трещат. Я рушусь на колени возле кровати. Опираюсь лбом о край матраса, прямо рядом с ее безвольно лежащей рукой. Мои широкие плечи сотрясаются. Я дышу сквозь плотно стиснутые зубы, издавая глухой, рваный хрип, похожий на скулеж раненой собаки. Горячие, едкие слезы текут по щекам, капая на простыню. Я плачу, не пытаясь это остановить. Вся та кровь, которую я проливал, защищая ее от картеля, не стоит и капли той крови, которую она пустила себе сама. Я хотел спасти ее от грязи, а в итоге стал худшим монстром в ее жизни. Я — причина каждого из этих шрамов. Мне физически плохо. Желудок скручивает тошнотой от лютой, кислотной ненависти к самому себе. Я чувствую себя самым последним, ничтожным ублюдком на земле. — Моя Лиса… — выдыхаю я в матрас, задыхаясь от собственных слез. Кровать скрипит. Эву прошибает жесточайший озноб. Ее зубы начинают выбивать дробь, тело сотрясается от холода. Этот звук бьет меня по нервам, выдергивая из ямы самобичевания. Я резко вскидываю голову. Вытираю мокрое лицо руками. Сейчас не время сдыхать от вины. Ей нужно тепло. Срочно. Иначе интоксикация и переохлаждение просто остановят ее сердце. Я вскакиваю на ноги. Одним резким движением стягиваю через голову свою черную футболку, отбрасывая ее в сторону. Сбрасываю тяжелые ботинки. Оставаясь в одних джинсах, я забираюсь на кровать. Натягиваю на нее тяжелое, плотное одеяло, укрывая нас обоих с головой. Придвигаюсь вплотную. Ее кожа ледяная. Я обхватываю ее обеими руками, жестко, но бережно прижимая к своей горячей груди. Сплетаю наши ноги, стараясь согреть ее ледяные ступни. Эва бессознательно, инстинктивно жмется к источнику тепла, утыкаясь носом мне в ключицу. Я зарываюсь лицом в ее влажные волосы. Моя правая рука скользит вниз, пальцы находят ее тонкое запястье и намертво фиксируются на пульсе. Удары слабые. Аритмичные. Но они есть. Я лежу в темноте спальни. Вжимаю в себя эту истерзанную девчонку, слушая ее тяжелое дыхание. Мои глаза открыты. Я не сомкну их ни на секунду. Всю эту бесконечную ночь я лежу неподвижно, работая для нее живой батареей, контролируя каждый удар ее сердца. И слезы, которых я больше не стыжусь, безостановочно, тихо текут по моим скулам, впитываясь в подушку.