«700 дней тишины»

Эва

Выныривать из этого сна — как всплывать со дна залитого бетоном колодца. Голова раскалывается так, словно мне вскрыли череп тупым скальпелем. Во рту вкус желчи, песка и старой меди. Желудок сжимается в болезненный, пульсирующий комок. Токсичный откат от транквилизаторов и бурбона бьет по телу наотмашь, не оставляя ни одной живой клетки. Я с трудом проглатываю вязкую слюну и пытаюсь пошевелиться. И тут же замираю. Мою талию обвивает тяжелая, обжигающе горячая мужская рука. Спина вжата во что-то твердое, раскаленное, мерно вздымающееся при каждом вдохе. Я отчетливо чувствую чужой пульс прямо у себя под лопатками. Мозг со скрипом пытается запустить шестеренки. Вспышка. Кухня. Стакан с бурбоном. Мои пальцы на его разбитых костяшках. Вторая вспышка. Холодный кафель ванной. Меня жестоко выворачивает наизнанку, а его грубые пальцы собирают мои волосы на затылке. Я судорожно втягиваю воздух носом. Запах миндаля, смешанный с его запахом — терпким табаком и чем-то еще, глубоким, мужским, от чего под кожей начинают бегать мурашки. И тут осознание накатывает ледяной, парализующей волной. Я под одеялом. И на мне нет ни единой вещи. Ни топа, ни домашних лосин. Даже белья. Я лежу абсолютно голая, прижатая к его голой груди. На нем только плотная ткань джинсов, грубый шов которых сейчас царапает мне бедро. Бедро. Мое сердце пропускает удар, а затем срывается в бешеный, панический галоп. Дыхание перехватывает спазмом. Если он раздел меня... Если он стянул с меня эти чертовы лосины... Он видел. Он видел внутреннюю сторону моих ног. Он видел эти уродливые, выпуклые белесые линии. Видел свежие, красные порезы, которые я оставила там вчера ночью. Мой самый страшный, самый жалкий секрет, который я так маниакально прятала от всего мира, оказался прямо у него перед глазами. Меня накрывает таким первобытным, сжигающим заживо стыдом, что на глаза мгновенно наворачиваются слезы. Мне хочется исчезнуть. Провалиться сквозь матрас. Раствориться в воздухе, лишь бы стереть этот факт из реальности. Я дергаюсь. Резко, инстинктивно пытаюсь вырваться из его хватки. Судорожно комкаю в немеющих пальцах край одеяла, пытаясь натянуть его до самого подбородка, поджать колени к груди, свернуться в жалкий, недоступный клубок и спрятать свою исполосованную кожу. Но его рука на моей талии даже не дрогнула. Она просто сжимается чуть крепче. Не агрессивно, но с такой железобетонной, подавляющей силой, что все мои хаотичные попытки вырваться гаснут на корню. Амен не спал. Возможно, он вообще не закрывал глаза всю эту ночь. Он плавно, но неумолимо притягивает меня обратно к себе, не оставляя между нами ни миллиметра дистанции. Я чувствую, как напрягаются мышцы на его груди, когда он утыкается лицом мне в затылок. — Пусти... — сиплю я сорванным, вибрирующим голосом. Слезы унижения и стыда обжигают щеки. Я отворачиваю лицо, вжимаясь носом в подушку, лишь бы он не видел моей начавшейся истерики. Мне физически тошно от собственной уязвимости. — Пожалуйста, отпусти... Он не слушает. Его вторая рука скользит по моему плечу, ложится на ключицу, жестко фиксируя меня на месте. — Тихо, Лиса, — его голос звучит низко, хрипло, но в нем нет ни капли той обжигающей грубости, к которой я привыкла за эти сутки. Только глухая, тяжелая уверенность. — Успокойся. — Не смотри на меня... — я задыхаюсь от подступающих рыданий, пытаясь вслепую закрыть лицо ладонями. — Ты же всё видел. Всю эту грязь... Какая я уродливая. Какая жалкая. Я жду, что он промолчит. Или начнет сыпать тупыми утешениями из жалости, от которых станет только хуже. Но Амен делает глубокий вдох. Его губы касаются моих волос. — Я всё видел, — чеканит он, и каждое слово вбивается мне прямо в позвоночник. В его тоне нет ни капли жалости или отвращения. Только абсолютное, тотальное принятие. — Каждую линию. Каждую царапину. И тебе больше не нужно прятаться. Ни от меня, ни от самой себя. Слышишь? Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают цветные пятна. Слезы катятся по вискам, впитываясь в подушку. Вся моя двухлетняя выдержка, вся эта холодная, правильная криминалистика, за которую я пряталась — всё это сейчас кажется куском дешевого пластика. Я лежу под ним, полностью обнаженная, с исполосованными бедрами, и чувствую себя так, словно с меня заживо содрали кожу. — Я просто сломанная, больная идиотка, которая резала себя в ванной, пока ты... Договорить я не успеваю. Матрас резко прогибается. Амен сбрасывает с себя оцепенение. Он рывком садится на кровати, утягивая за собой плотное одеяло, и одним непреклонным движением заставляет меня сесть рядом. Прохладный воздух спальни бьет по голым плечам, но он тут же плотно кутает меня в ткань, пряча мою наготу, оставляя открытыми только лицо и руки. Я не хочу смотреть на него. Опускаю голову, пряча лицо в спутанных волосах, но его широкие, шершавые от запекшейся крови ладони ложатся мне на щеки. Он жестко, но без боли заставляет меня поднять подбородок. Его глаза. В них нет ни капли той снисходительности, которой я так боялась. Там плещется такая темная, концентрированная мука, что у меня перехватывает горло. — Заткнись, Эва, — хрипит он. Голос вибрирует, царапая связки. — Просто заткнись и послушай меня. Он убирает одну руку с моего лица. Ловит мое ледяное, дрожащее запястье. Его пальцы намертво смыкаются на нем, и он тянет мою ладонь к себе. Вверх. К своей шее. Я инстинктивно пытаюсь сжать пальцы в кулак, но он расправляет их и плотно прижимает подушечки моих пальцев к своей коже. Прямо туда, где на бледной шее чернеют агрессивные линии татуировки. Кожа под моими пальцами горячая. Я чувствую каждый штрих, каждый рубчик от зажившей краски, чувствую, как под этим рисунком бьется его тяжелый, неровный пульс. — Чувствуешь? — глухо спрашивает он, не сводя с меня потемневшего взгляда. Я судорожно сглатываю, не в силах оторвать от него глаз, и едва заметно киваю. — Знаешь, что это за дерьмо? Думаешь, я набил это от скуки в каком-то притоне? Амен делает судорожный вдох. Кадык под моими пальцами дергается. — Череп ворона, — он произносит это так, словно выплевывает битое стекло. — Это смерть. Смерть того нормального, свободного парня, которым я был. Ржавые гвозди, которые пробивают кость... это то, как меня намертво, блядь, приколотили к картелю. Без права на выход. А этот терновник... Его голос ломается. Он прижимает мою ладонь к своей шее еще сильнее, словно хочет вдавить эту краску мне под кожу. — Этот терновник — это обет молчания. Удушающая тайна, Лиса. Тайна, из-за которой я не мог сказать тебе ни единого слова, когда уходил. Потому что если бы я открыл рот, нам обоим просто снесли бы головы. Я перестаю дышать. Воздух застревает в легких колючим комом. Слезы застывают на ресницах.

Амен

Я смотрю на ее расширенные, полные шока глаза, и плотина, которую я возводил семьсот дней, рушится с оглушительным треском. Мне нужно выпотрошить это всё прямо сейчас, прямо на эти смятые простыни. — Два года назад, за пару недель до того, как я исчез... — я говорю быстро, хрипло, потому что каждое воспоминание режет внутренности. — Возле твоей школы начал тереться один ублюдок. Родственник местного босса картеля. Конченый отморозок, который подсаживал малолеток на дрянь. Он пас тебя, Эва. Он спрашивал о тебе. Я вижу, как ее зрачки сужаются от ужаса. Ее пальцы на моей шее начинают мелко дрожать. — Я выловил его, — продолжаю я, чеканя слова. — Я перегнул палку. Забил его арматурой до состояния кровавого фарша, чтобы он даже дышать в твою сторону боялся. А на следующий день за мной пришли. Я опускаю голову, упираясь лбом в ее лоб. Мое дыхание обжигает ее бледную кожу. — Меня зажали в тупике стволами. Поставили на колени. И дали выбор. Либо я прямо там пускаю себе пулю в нёбо, а тебя... — меня физически тошнит от этих слов, живот скручивает тугим узлом. — Тебя забирают и пускают по кругу в их борделях. Либо... я собираю вещи, уезжаю в другой город и становлюсь их цепным псом. Отрабатываю кровь. Беру на себя самую грязную, ублюдочную работу. Эва издает тихий, рваный звук, похожий на скулеж. Ее свободная рука, спрятанная под одеялом, инстинктивно сжимается в кулак на уровне груди. — Я не променял тебя на грязь, — шепчу я, глядя прямо в ее блестящие от слез глаза. — Я не искал лучшей жизни. Я продал свою душу, выкинул свою жизнь на помойку, просто чтобы ты сегодня утром могла пойти в свой гребаный университет. Чтобы ты могла пить кофе на своей светлой кухне, а не гнить на матрасе в притоне с перерезанными венами. Я отпускаю ее запястье. Моя рука бессильно падает на матрас. — Ты называешь себя сломанной? — горькая, надломленная усмешка кривит мои губы. — Я сам сломал тебя. Своими руками. Я думал, что забираю весь удар на себя, а в итоге оставил тебя истекать кровью в одиночестве. Твои шрамы на бедрах, твои таблетки... это всё моя вина. И я, блядь, не знаю, как с этим жить.

Эва

Слова бьют меня наотмашь. Одно за другим, как тяжелые свинцовые пули, они прошивают мою грудную клетку, разрывая в клочья ту реальность, в которой я жила последние семьсот дней. Я сижу на смятой постели, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в край одеяла. Воздух вокруг внезапно становится настолько плотным, что его невозможно вдохнуть. Он не ушел. Он меня не бросал. Моя двухлетняя ненависть… Мои попытки вырезать его из памяти, транквилизаторы, которыми я травилась, лезвия, которыми я кромсала свои бедра в приступах агонии — всё это было построено на фундаменте из лжи. Я ненавидела фантом. Я проклинала предателя, которого никогда не существовало. Вместо него передо мной сидит парень, который молча подставил свою голову под ствол, чтобы я могла спокойно дышать. Который позволил превратить себя в цепного пса картеля, ломал чужие кости и пачкал руки по локоть в грязи, просто чтобы до меня не дотянулся этот мрак. Я смотрю на его опущенные плечи. На то, как напряжены мышцы его спины под тяжестью этой ебаной вины, которую он тащил на себе в одиночку. Мои пальцы разжимаются. Одеяло тихо сползает вниз, открывая ключицы и грудь, но мне уже плевать на наготу. Стыд, который сжигал меня пару минут назад, просто испаряется, выжженный дотла масштабом его жертвы. Я медленно тянусь к нему. Моя дрожащая рука ложится на его лицо. Амен вздрагивает от прикосновения, словно от удара током, но не отстраняется. Он медленно поднимает на меня свои потемневшие, истерзанные глаза. Я провожу большим пальцем по его скуле, стирая влажную дорожку. Затем моя ладонь скользит ниже, по жесткой линии челюсти, и опускается на его предплечье. Пальцы нащупывают неровности. Старые шрамы, свежие ссадины, лопнувшая кожа на костяшках. Каждый этот след — это цена моей спокойной жизни. Цена моего поступления на криминалистику. — Ты отдал им всё… — мой шепот звучит жалко, надломленно, но в этой тишине он режет по нервам хлестче крика. — Ты позволил им уничтожить себя… ради меня. Мой голос срывается в рыдание. Я больше не могу держать эту дистанцию. Задыхаясь от слез, от понимания того, сколько боли мы оба сожрали за эти два года из-за ублюдков с пушками, я подаюсь вперед. Я обхватываю его руками за шею, наплевав на то, что одеяло окончательно падает на поясницу. Вжимаюсь грудью в его твердое, раскаленное тело. Прячу лицо в изгибе его шеи, прямо над этим проклятым терновником, набитым черными чернилами.

Амен

Она прижимается ко мне. Голая, беззащитная, содрогающаяся от рыданий. Внутри меня с оглушительным грохотом рушатся последние несущие стены. Мои руки рефлекторно взмывают вверх. Я обхватываю ее так крепко, что чувствую, как под тонкой кожей ходят ее ребра, как бьется ее сердце прямо напротив моего. Я утыкаюсь лицом в ее растрепанные волосы, судорожно, со свистом втягивая воздух. Она не оттолкнула меня. Не назвала мясником. Она не испугалась той крови, в которой я вымазан с ног до головы. Эва плачет навзрыд, вцепившись пальцами в мою спину так, словно боится, что я снова растворюсь в воздухе. Ее слезы обжигают мою кожу, но эта боль — спасительная. Она вымывает весь тот двухлетний гной, который разъедал наши легкие. Мы сидим на этой кровати, сцепившись намертво. Два абсолютно сломанных, искалеченных куска мяса. У меня на руках чужая кровь, у нее на бедрах — своя собственная. Мы оба на самом дне. Но прямо сейчас, впервые за семьсот дней, в этом аду появилась крошечная точка опоры. Я глажу ее по вздрагивающей спине, перебираю влажные пряди волос, впитывая каждый ее судорожный вдох. Мои губы скользят по ее горячему виску. — Я здесь, Лиса, — хриплю я, сжимая челюсти до боли в суставах. — Я здесь. Эва дышит рвано, цепляясь за мои плечи, ее слезы пропитывают мою кожу. Впервые за два года я чувствую, что кислород в этой гребаной комнате действительно поступает в легкие, а не разрывает их стеклянной крошкой. Но реальность не прощает слабости. Особенно моя. Резкая, дребезжащая вибрация вспарывает тишину спальни. Дешевый кнопочный телефон, лежащий в кармане моих джинсов, бьется о бедро длинными, настойчивыми импульсами. Этот звук чужеродный, мерзкий. Он разрушает тот хрупкий, обнаженный вакуум, который мы только что с таким трудом отвоевали. Эва вздрагивает, инстинктивно сжимаясь, словно от удара. Мои мышцы мгновенно каменеют. Тело рефлекторно перестраивается с уязвимости на боевую готовность. Я закрываю глаза, с шумом выдыхая сквозь зубы. Блядь. Только не сейчас. Я осторожно, с почти физической болью разжимаю руки и отстраняюсь. Эва тут же перехватывает сползшее одеяло, натягивая его на ключицы. В ее глазах, еще влажных от слез, мелькает тень животной паники. Травма покинутости бьет ее по нервам, как только между нами появляется дистанция. — Тихо, — бросаю я хрипло, мягко проводя большим пальцем по ее мокрой щеке. Запускаю руку в карман и вытаскиваю кусок черного пластика. На тусклом экране мигает номер Йорана. Это не просто звонок с вопросом, где я шляюсь. Это экстренная линия связи. Я сбрасываю эмоции, вдавливая кнопку приема. — Да, — мой голос звучит плоско, по-картельному сухо. — Амен, где тебя носит, мать твою? — голос Йорана в динамике напряженный, лишенный обычного сарказма. Он говорит быстро, съедая окончания. — Босс на связи. Зачистка на СТО подняла слишком дохуя пыли. Я хмурюсь, мой взгляд непроизвольно цепляется за лицо Эвы. Она сидит неподвижно, вслушиваясь в мой тон. — Мы всё зачистили. Я сломал старшего, — чеканю я в трубку. — Ты оставил мясо, Амен. Местные отморозки поняли, чей это почерк. И они начали бычить, — Йоран тяжело дышит в трубку, видимо, на ходу. — Стягивают своих. Нам нужно собраться на точке прямо сейчас, иначе эта толпа приедет с пушками прямо к нам. Поднимай задницу. Звонок обрывается короткими гудками. Я опускаю телефон. Внутри расползается холодный, расчетливый мрак. Мой мозг мгновенно оценивает риски. Если эти ублюдки ищут нас, они могут выйти на мой старый дом. А оттуда — ровно десять метров через дорогу до крыльца Эвы. Если я останусь здесь, у ее постели, я своими руками приведу картельную войну прямо в ее гостиную. Этого нельзя допустить. Я должен выйти. Должен увести угрозу так далеко от ее улицы, насколько это физически возможно, и размазать этих мудаков по асфальту, пока они не догадались посмотреть в сторону ее окон. Перевожу взгляд на Эву. Она сидит на смятой простыне, вцепившись в одеяло так, что костяшки пальцев стали белыми. В ее зеленых глазах плещется чистый, неподдельный ужас. Она не слышала слов Йорана, но она прекрасно считывает мою реакцию. Она видит, как меняется мое лицо. Видит ту самую холодную маску, которую я надел перед своим отъездом два года назад. Ее губы дрожат. Она делает короткий, судорожный вдох, словно готовится к удару, который я собираюсь ей нанести. — Что... — шепчет она, и голос срывается в болезненный сип. — Что случилось? Я молча встаю с матраса. Делаю шаг к креслу, где валяется моя черная футболка. Поднимаю ее, натягиваю через голову. Ткань неприятно липнет к разгоряченной коже на спине. Эва следит за каждым моим движением, не моргая. Когда я наклоняюсь за тяжелыми ботинками, она делает резкий, судорожный вдох. — Ты... уходишь? — слова выпадают из ее рта вперемешку с отчаянием. Она подтягивает колени к груди, кутаясь в одеяло так, словно пытается защититься от удара. — Прямо сейчас? Опять? Ее реакция режет меня без ножа. Я четко вижу, как в ее голове прямо сейчас проносятся те самые семьсот дней одиночества, панических атак и лезвий на кафеле. Я отбрасываю ботинки в сторону. Плевать на время. Плевать на Йорана, который ждет на линии огня. Я не могу выйти за эту дверь, оставив ее в таком состоянии. Если я сейчас просто свалю, она не переживет этот откат. В два шага возвращаюсь к кровати. Опускаюсь на одно колено прямо перед ней, оказываясь на одном уровне с ее лицом. — Эва, посмотри на меня, — произношу я твердо, но без малейшего давления. Она мотает головой, пряча взгляд. По бледной щеке катится свежая слеза. Я поднимаю руки. Мои широкие, избитые ладони ложатся на ее напряженное лицо. Большие пальцы мягко касаются скул. Я жестко, но предельно осторожно заставляю ее поднять голову и встретиться со мной взглядом. — Проблемы, — говорю я, глядя ей прямо в зрачки. Никакой лжи. Только голые факты. — Ублюдки с СТО поняли, кто их раскатал. Они собирают своих. Если я останусь здесь, в этом доме, они могут прийти сюда. Я не позволю им даже дышать воздухом на твоей улице. Мне нужно выйти и увести эту грязь подальше от тебя. Понимаешь? Она сглатывает, часто моргая. Ее губы дрожат. — Амен... — Послушай меня внимательно, Лиса, — я перебиваю ее, чеканя каждое слово, чтобы оно намертво отпечаталось в ее сознании. Я чуть сжимаю пальцы на ее лице, передавая свою уверенность. — Два года назад я ушел из этого города, чтобы спасти тебя. Я вычеркнул себя из твоей жизни, думая, что так будет лучше. Я делаю тяжелый вдох. — Но сегодня я ухожу только для того, чтобы вернуться. Эва замирает. Ее прерывистое дыхание останавливается. — Я больше никуда не исчезну, — мой голос звучит глухо, но в нем столько железобетонной решимости, что ею можно ломать бетон. — Я решу это дерьмо и приду обратно. Сюда. В этот дом. К тебе. Ты слышишь меня? Жди меня. Я не даю ей времени на сомнения. Подаюсь вперед и прижимаюсь губами к ее лбу. Это не дежурный жест. Я вкладываю в это прикосновение всю свою надежность, всё то обещание, которое только что дал. Мои губы задерживаются на ее горячей коже на несколько долгих секунд. Когда я отстраняюсь, в ее глазах больше нет той глухой, мертвой паники. Там всё еще есть страх — нормальный, человеческий страх за мою жизнь, — но к нему примешивается что-то еще. Хрупкая, отчаянная надежда. Она медленно, едва заметно кивает. — Возвращайся, — шепчет она. Я коротко киваю в ответ. Поднимаюсь с колен. Быстро всовываю ноги в ботинки, даже не шнуруя их до конца. Разворачиваюсь и выхожу из спальни. Дверь за мной тихо закрывается, отсекая тишину ее дома от того дерьма, в которое мне сейчас предстоит нырнуть с головой.