«700 дней тишины»

Амен

Тяжелый, затонированный в ноль «Тахо» рвет асфальт, пожирая километры пригородной трассы. Под капотом гудит мощный движок, но этот звук вязнет в плотной, почти осязаемой тишине салона. Я сжимаю руль обеими руками так, что оплетка трещит. Костяшки пальцев, покрытые жесткой коркой после мясорубки, снова саднили и пульсировали. Одна из ран лопнула, и густая, темная капля крови медленно ползет по тыльной стороне ладони, пачкая черную кожу руля. Мне плевать. Физическая боль сейчас — это просто фоновый шум, жалкий писк на фоне того, что творится в моей голове. Перед глазами, словно выжженные на сетчатке, стоят ее исполосованные бедра. Эти уродливые, белесые линии и свежие, воспаленные порезы. И черная буква «А» прямо под ее сердцем. Она вырезала на себе мою боль. Она жила мной, пока я думал, что спасаю ее, отгородившись стеной из молчания и грязи. Челюсти сводит жесточайшим спазмом. Я давлю на педаль газа, заставляя внедорожник агрессивно перестроиться в левый ряд, подрезая какую-то легковушку. Мне нужно закончить это дерьмо прямо сейчас. Закрыть вопрос с этими ублюдками, стереть их с асфальта и вернуться в тот дом, где осталась девчонка, ради которой я вообще еще дышу. На пассажирском сиденье возится Тизиан. Он морщится, баюкая свое туго забинтованное запястье, которое Эва чуть не сломала ему пару дней назад. Сзади, вцепившись в ручку над дверью, напряженно молчит Йоран. Они нервничают. Они чувствуют, что я сейчас нахожусь в таком состоянии, когда любое неверное движение может стать фатальным. — Блядь, ну и встряли мы с этой СТО, — наконец нарушает тишину Тизиан, не выдерживая давления. Его голос звучит хрипло и раздраженно. — Босс рвет и мечет. Местные отморозки собрали шоблу, хотят предъявить за своих поломанных братиков. Я молчу. Мой взгляд прикован к серой ленте дороги. До точки сбора остается пара километров. Заброшенные склады на окраине, идеальное место для того, чтобы пустить кому-то кровь без лишних глаз. Тизиан косится на меня. Его всегда бесило мое молчание. Он из тех, кому нужно постоянно трепать языком, чтобы сбрасывать напряжение. — Где тебя вообще носило всё утро? — не унимается он, поворачиваясь ко мне всем корпусом. — Мы с Йораном тут на измене сидим, стволы проверяем, а ты пропадаешь хер пойми где. Ты даже телефон не брал, пока ситуация раком не встала. Я продолжаю сверлить взглядом дорогу. Лицевые мышцы напряжены до предела. — Решал вопросы, — бросаю я сухо, отрезая любые дальнейшие расспросы. Но Тизиан — тупой ублюдок, который никогда не чувствует границ. Ему кажется, что если мы вместе работаем на картель, то у нас есть право лезть друг другу под кожу. Он криво, сально ухмыляется, откидываясь на спинку сиденья. — Вопросы он решал, ага, — фыркает он. — Небось снова зависал у той жопастой соседки? Я же видел, как ты на нее пялился вчера. Решил разрядить яйца перед махачем? Ну и как она, стонет громко или бревно бревном? Эта фраза повисает в воздухе салона. Время останавливается. Мой пульс делает один абсолютно сумасшедший удар, от которого темнеет в глазах, а затем кровь вскипает, превращаясь в раскаленный свинец. Моя правая нога с нечеловеческой силой вжимает педаль тормоза в пол. Три тонны железа с диким, оглушительным визгом покрышек срываются в занос. Нас швыряет вперед. Ремни безопасности блокируются с жестким хрустом, вдавливая Тизиана и Йорана в сиденья. «Тахо» замирает посреди пустой трассы, оставляя на асфальте жирные черные полосы жженой резины. Запах паленого каучука мгновенно заполняет салон. Тизиан даже не успевает открыть рот, чтобы возмутиться. Мои рефлексы срабатывают быстрее, чем он успевает моргнуть. Рука молниеносно ныряет под куртку. Пальцы привычно ложатся на рукоятку «Глока». Одно слитное, смазанное от скорости движение — и я выхватываю ствол из кобуры. Я разворачиваюсь всем корпусом к Тизиану и с размаху впечатываю холодный, тяжелый металл дула прямо в его потный висок. Удар ствола о кость звучит глухо и страшно. Тизиан каменеет. Его расширенные зрачки мечутся, пытаясь сфокусироваться на моем лице, но он боится даже повернуть голову, чтобы не спровоцировать нажатие на спуск. С заднего сиденья доносится судорожный, громкий глоток Йорана — тот вжался в кожу сиденья, не смея даже дышать. Я нависаю над Тизианом. Мое лицо находится в десяти сантиметрах от его. Я не кричу. Не ору матом. Мой голос звучит настолько тихо, ровно и безжизненно, что от него веет абсолютным, концентрированным пиздецом. — Еще раз, — каждое слово падает как тяжелый камень в глубокий колодец. Я вдавливаю ствол сильнее, сминая кожу на его виске. — Еще один гребаный раз ты откроешь свой грязный рот в ее сторону, и я вынесу твои мозги прямо на это лобовое стекло. Ты меня понял? Тизиан не дышит. Капля пота медленно скатывается по его побледневшей щеке. Он видит мои глаза. Видит, что я не беру его на понт. В этот момент я действительно готов нажать на спусковой крючок и размазать его по салону, если он хоть пискнет. Эва — это абсолютная, недосягаемая святыня. Моя красная линия, переступив которую, любой из этих ублюдков автоматически подписывает себе смертный приговор. — Я... понял, Амен, — хрипит Тизиан едва слышно, не шевеля губами. — Понял. Базара ноль. Я держу ствол у его головы еще несколько долгих, тягучих секунд, позволяя этому животному страху пропитать его насквозь. Затем так же резко убираю оружие, пряча его обратно в кобуру. Отворачиваюсь, хватаюсь за руль окровавленными руками и вдавливаю педаль газа. «Тахо» с ревом срывается с места, набирая скорость. В салоне воцаряется мертвая, парализованная тишина. Парни всё поняли. Вопрос закрыт. Через пять минут мы сворачиваем с трассы на разбитую грунтовку, ведущую к заброшенному ангару. Пыль из-под колес оседает на ржавые ворота. Я глушу мотор. Нас уже ждут. На бетонной площадке перед ангаром припаркованы три разномастные тачки. Вокруг них, лениво покуривая и переминаясь с ноги на ногу, стоят около десяти человек. Местная шпана, возомнившая себя хозяевами жизни после того, как подмяли под себя пару мелких точек. Они напряжены, злы и жаждут крови за своих братиков, которых я методично вкатал в бетон на их СТО. Мы втроем выходим из машины. Синхронно хлопают тяжелые двери «Тахо». Я иду первым. Широкий шаг, расслабленные плечи, холодный рассудок. Тизиан и Йоран держатся на шаг позади, сканируя толпу. Сегодня не будет перестрелки. Пальба привлечет легавых, а картель не любит лишнего шума в этом районе. Сегодня всё будет решаться по старинке — мясом, хрустом хрящей и пролитой на асфальт кровью. Из толпы отделяется их старший. Здоровый, раскачанный бык с бритой головой и мерзкой ухмылкой на роже. Он сплевывает на бетон и идет мне навстречу. Его шестерки подтягиваются следом, сжимаясь в полукруг, беря нас в кольцо. — Ну здорово, картельные, — хрипит бритый, останавливаясь в полутора метрах от меня. Он окидывает меня оценивающим взглядом. — Это ты, что ли, тот самый резкий уебок, который моих пацанов переломал? Я смотрю на него сверху вниз, не меняя выражения лица. — Они не поняли слов, — говорю я ровно. — Пришлось объяснять на пальцах. Если ты сегодня тоже туго соображаешь, мы повторим урок. Толпа за спиной бритого угрожающе гудит. Кто-то достает из кармана кастет, кто-то перехватывает кусок арматуры. Лицо бритого наливается дурной кровью. Он делает резкий шаг ко мне. Его рука молниеносно дергается к поясу, и в следующую секунду я чувствую, как холодное, острое лезвие ножа упирается мне прямо под подбородок, обжигая кожу на кадыке. Тизиан и Йоран дергаются сзади, но я поднимаю левую руку, останавливая их. Бритый скалится, уверенный в своем превосходстве. Лезвие слегка царапает мою кожу. — Ты слишком борзый для куска мяса, который сейчас будет захлебываться собственной кровью, — шипит он мне в лицо, брызгая слюной. — Вы сунулись на нашу территорию. Мы вас здесь и прикопаем, ублюдки. Я не отстраняюсь от ножа. Не пытаюсь отодвинуть голову. Мой взгляд, тяжелый и пустой, сверлит его глаза. Раньше, когда мне приставляли нож к горлу, внутри меня была только холодная, механическая готовность убивать. Мне было плевать, выживу я или сдохну в этой грязи. Но сегодня всё иначе. Сегодня мне есть к кому возвращаться. Там, в светлой спальне, сидит Эва, которая ждет меня. Которая обещала не отпускать. И я дал ей клятву, что вернусь. Ни один тупой кусок дерьма с ножом не заберет у меня это право. Я выжидаю долю секунды. Тот самый микромомент, когда бритый, упиваясь своей мнимой властью, чуть ослабляет хватку на рукояти ножа, чтобы толкнуть очередную пафосную речь. Мое тело взрывается. Правая рука наносит короткий, рубящий удар по его запястью. Хруст кости разносится над бетонной площадкой. Бритый воет от боли, разжимая пальцы. Нож со звоном падает на асфальт. Не давая ему опомниться, я с размаху бью левым локтем ему в челюсть. Удар такой силы, что его голова откидывается назад, а изо рта вылетает кровавая слюна вперемешку с зубами. Он тяжело валится на спину, закатывая глаза. — Валим их! — орет кто-то из толпы, и кольцо вокруг нас смыкается. Начинается тотальный, бескомпромиссный разъеб. Адреналин затапливает вены, превращая всё вокруг в смазанное, жестокое кино. Я ныряю под летящий в голову удар кастета, перехватываю руку нападавшего и ломаю ее в локтевом суставе об свое колено. Отшвыриваю его в сторону, тут же разворачиваясь навстречу следующему. Кулаки работают на автомате. Это не спорт, это инстинкт выживания. Я бью в кадыки, пробиваю печень, крошу лицевые кости. Мои тяжелые ботинки вминают ребра тех, кто падает на бетон. Тизиан и Йоран махаются рядом, принимая на себя часть толпы, но основное мясо достается мне. Я рвусь сквозь них, как гребаный ледокол, вымещая на этих ублюдках всю ту ярость, боль и вину, которые скопились во мне за эти два года. Краем глаза замечаю движение сбоку. Пытаюсь уклониться, но не успеваю до конца. Тяжелый кулак с зажатой в нем свинчаткой влетает мне в левую скулу. Голову откидывает в сторону. Кожа на брови лопается с тошным хрустом. Горячая, густая кровь мгновенно заливает глаз, застилая обзор красной пеленой. В ту же секунду второй ублюдок пробивает мне с ноги в живот. Я блокирую удар предплечьем, но его колено скользит выше и разбивает мне нижнюю губу. Во рту расцветает металлический вкус. Я сплевываю красный сгусток прямо на бетон. Боль только подливает бензина в огонь. Я перехватываю ногу ублюдка, дергаю на себя, лишая его равновесия, и с размаху впечатываю свой правый кулак ему в переносицу. Нос проваливается внутрь с влажным хрустом, парень падает как подкошенный, заливая асфальт кровью. Проходит еще минуты три жестокой, вязкой рубки. Мои легкие горят, мышцы гудят от перенапряжения. Последний из тех, кто еще стоял на ногах, отшатывается назад. Он смотрит на то, как его дружки стонут на бетоне, харкая кровью и держась за переломанные конечности. Переводит взгляд на меня. Я стою посреди этой площадки, тяжело дыша. С рассеченной брови на подбородок капает кровь. Мои руки по локоть в чужой и своей крови, костяшки сбиты до мяса, губа распухла. Я делаю один медленный, тяжелый шаг в его сторону. Парень бросает кусок трубы, который сжимал в руках, и, развернувшись, срывается на бег, скрываясь за ангарами. Тишина возвращается на площадку, прерываемая только стонами побитых ублюдков и нашим тяжелым дыханием. Тизиан сплевывает кровь, вытирая разбитый нос здоровой рукой. Йоран держится за ушибленный бок, но оба стоят на ногах. Я подхожу к бритому старшему, который всё еще валяется на асфальте, пытаясь сфокусировать на мне поплывший взгляд. Опускаюсь на корточки, хватаю его за грудки и рывком приподнимаю над землей. — Слушай меня внимательно, кусок дерьма, — хриплю я, брызгая кровью с разбитой губы. — Эта СТО — наша. Еще раз кто-то из твоих шавок гавкнет в сторону моих людей, я вернусь и вырежу вас всех по одному. Усек? Бритый судорожно, мелко кивает, пуская кровавые пузыри из сломанной челюсти. Я с отвращением отшвыриваю его обратно на бетон. Выпрямляюсь. Вытираю тыльной стороной ладони кровь, заливающую левый глаз. Вопрос закрыт. Тотально и окончательно. — По машинам, — бросаю я парням, разворачиваясь к «Тахо». Мое тело ломит от свежих травм. Рассеченная бровь пульсирует дикой болью, нижняя губа горит огнем при каждом вдохе, а руки превратились в один сплошной кровавый синяк. Но внутри меня сейчас царит абсолютный, кристально чистый покой. Я сделал то, что должен был. Угроза устранена. Никто из этих ублюдков больше не сунется в наш район. Я сажусь за руль, не обращая внимания на то, что пачкаю салон кровью. Завожу двигатель. Врубаю передачу, и внедорожник тяжело срывается с места, оставляя позади стонущую на бетоне толпу. Я давлю на газ, чувствуя, как с каждым километром, приближающим меня к городу, напряжение отпускает стальные тиски на моих ребрах. Мне нужно умыться. Нужно смыть с себя эту грязь. Но больше всего на свете мне нужно увидеть ее. Я еду домой. К ней. И на этот раз я не собираюсь останавливаться.

Эва

Он ушел. Оставил меня стоять посреди спальни, завернутую в это дурацкое одеяло, с абсолютно перевернутым, выпотрошенным наизнанку миром. Я медленно оседаю обратно на матрас. Ноги просто отказываются держать вес тела. Вся та правда, которую Амен только что вывалил на меня, не укладывается в голове. Она слишком огромная, слишком тяжелая. Мой мозг, привыкший за два года к четкой, выверенной ненависти, сейчас отчаянно пытается перестроиться. Он отдал свою жизнь за меня. От одной этой мысли легкие сжимает так, что становится больно дышать. Я закрываю лицо дрожащими ладонями. Вдыхаю запах, оставшийся на моих пальцах — его запах. Сидеть на месте нельзя. Если я останусь здесь, в этой тишине, наедине со своими мыслями, я просто сойду с ума. Моя фантазия уже начинает рисовать жуткие картинки того, что сейчас с ним происходит. Как бьют его по лицу, как ломают кости. Он сказал, что идет уводить угрозу, а это значит — он идет в самое пекло. Я заставляю себя встать. На негнущихся, ватных ногах плетусь в ванную. Мне нужно смыть с себя этот липкий пот, остатки транквилизаторов и ту панику, которая въелась в поры. Включаю резкий верхний свет. Подхожу к раковине и упираюсь руками в холодный фаянс. Смотрю на себя в зеркало. Бледная кожа, огромные воспаленные глаза, спутанные волосы. Я выгляжу как человек, который только что пережил автокатастрофу. Опускаю взгляд. Прямо возле стакана с зубными щетками лежит она. Небольшая картонная упаковка со сменными лезвиями. Та самая, от которой у меня еще вчера чесались руки. Мои бедра под плотной тканью одеяла фантомно заныли. Привычный, заученный за два года рефлекс требует выпустить давление. Сделать надрез. Отвлечься от душевной мясорубки через физическую, понятную боль. Я тяну руку к упаковке. Пальцы мелко трясутся. Но в этот момент перед глазами вспыхивает лицо Амена. Я вспоминаю его слова. «Твои шрамы на бедрах... это всё моя вина». Он и так несет на себе груз, который сломал бы любого. Если я сейчас снова порежу себя, я просто добью его окончательно. Я обесценю всё то, ради чего он гнил в картеле эти семьсот дней. Я до боли, до привкуса крови закусываю нижнюю губу. Резко, дерганым движением хватаю картонную упаковку. Пальцы сжимают ее так, что сминаются углы. Разворачиваюсь и с силой швыряю лезвия в пластиковое мусорное ведро. Они падают на дно с глухим, жалким стуком. Всё. Конец. Я тяжело, со свистом выдыхаю, чувствуя, как по спине скатывается капля холодного пота. Это моя победа. Маленькая, грязная, но победа. Я скидываю одеяло. Залезаю под душ и включаю воду почти на максимум. Горячие струи бьют по плечам, смывая липкость, смывая остатки вчерашнего бурбона и блевотины. Я тру кожу мочалкой до красноты, пока она не начинает гореть. Выхожу из ванной, на ходу вытирая волосы. Натягиваю чистый домашний комплект — бежевые хлопковые шорты и свободный, мягкий топ. Никакой глухой брони, никаких плотных лосин. Я хочу, чтобы тело дышало. Но внутри всё равно натянута звенящая струна. Мне нужно занять руки. Маниакально, срочно занять руки. Я влетаю в спальню. Срываю с кровати простыню и наволочки, на которых мы спали. Движения резкие, дерганые. Запихиваю всё это в стиральную машину. Достаю чистое белье, застилаю матрас, натягивая углы так сильно, что трещат швы. Иду на кухню. Время близится к вечеру. Он вернется голодным. Если он вообще... Нет. Я запрещаю себе об этом думать. Он обещал. Я открываю холодильник. Достаю кусок свежей говядины, овощи, картошку. Я буду готовить. Нож стучит по разделочной доске со скоростью пулемета. Я шинкую капусту для коул-слоу так агрессивно, что кусочки разлетаются по столешнице. Руки дрожат, лезвие ножа проходит в миллиметре от пальцев, но мне плевать. Я сваливаю капусту в миску, тру морковь, заливаю соусом, яростно перемешивая. Достаю картофель. Мою, заворачиваю в фольгу, закидываю в духовку. Очередь за мясом. Его любимый бифштекс. Я режу говядину на толстые куски. Втираю соль и перец в волокна мяса, вжимая специи пальцами. Кидаю куски на раскаленную сковороду. Масло яростно шипит, плюясь горячими каплями. Одна из них попадает мне на запястье, обжигая кожу, но я даже не морщусь. Запах жареного мяса и розмарина заполняет кухню, перекрывая утренний запах перегара. Я переворачиваю стейки щипцами. Внутри они должны быть с кровью. Прямо как он любит. От мысли о крови желудок делает кульбит, напоминая о том, чем Амен сейчас может быть занят. Я с силой захлопываю крышку сковороды. Еда готова. Картошка мягкая, мясо истекает соком. Я сажусь за кухонный стол. Кладу перед собой толстый учебник по судебной медицине. Открываю на закладке. Пытаюсь вчитываться в параграф про характер повреждений мягких тканей. Но строчки плывут перед глазами, сливаясь в черную, бессмысленную кашу. Мой мозг отказывается воспринимать сухой академический текст, когда реальная, живая кровь сейчас льется где-то за гаражами из-за меня. Я с глухим стуком захлопываю учебник, отодвигая его на край стола. За окном начинает темнеть. Солнце садится, окрашивая небо в грязно-серые, сизые тона. Тени в гостиной становятся длинными и густыми. Я не включаю свет. Иду в комнату и сажусь прямо на пол возле окна, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Мой взгляд прикован к дороге и к подъездной дорожке дома напротив. Там пусто. Только длинные тени от деревьев. Его тяжелого, черного «Тахо» нигде нет. Минуты тянутся как густая, застывающая смола. Каждый шорох на улице, каждый звук проезжающей вдалеке машины заставляет сердце биться о ребра с такой силой, что темнеет в глазах. Я вглядываюсь в сумерки, до рези в глазах пытаясь различить свет фар. Тишина в доме давит на барабанные перепонки. Страх, который я глушила готовкой и уборкой, накрывает меня с головой. Ледяной, липкий, парализующий. А что, если их было слишком много? Что, если кто-то достал нож? Что, если он сейчас лежит на каком-нибудь грязном бетоне и не может дышать? Горло перехватывает болезненным спазмом. Глаза начинает невыносимо жечь. Я утыкаюсь лбом в собственные колени, зажмуриваясь до цветных кругов. Первая горячая слеза скатывается по щеке, впитываясь в ткань шорт. Я раскачиваюсь из стороны в сторону, обнимая себя за плечи, и шепчу в эту давящую, оглушительную темноту пустой комнаты сорванным, дрожащим голосом: — Пожалуйста… только вернись. Прошу тебя, вернись. Мой рассудок балансирует на самой тонкой, хрупкой грани. И вдруг эту звенящую, удушающую тишину разрывает звук. Не звонок в дверь. Глухой, тяжелый, но очень тихий стук костяшек по дереву. Мое сердце делает сумасшедший кульбит и врезается куда-то в район горла. Я подрываюсь с пола так резко, что темнеет в глазах. Ноги, затекшие от долгого сидения, слушаются с трудом. Липкий, животный страх мгновенно парализует легкие: а вдруг это не он? Вдруг там стоят те самые отморозки, которых он пошел останавливать? Но я заставляю себя сделать глубокий вдох. Сжимаю трясущиеся кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Я больше не буду прятаться. Хватит. Быстрым шагом пересекаю коридор. Пальцы с первого раза находят защелку. Щелчок замка бьет по натянутым нервам. Я рывком тяну дверь на себя. На пороге стоит Амен. Свет от уличного фонаря выхватывает из темноты его лицо и фигуру, и меня просто вбивает в пол от того, что я вижу. Он тяжело, со свистом втягивает воздух. На нем черная плотная толстовка, которая спереди и на рукавах потемнела от свежей, еще влажной крови. Правая бровь глубоко рассечена, и густая красная капля медленно ползет по виску, смешиваясь с потом. Его губа разбита в мясо, покрыта темной, жесткой коркой. А руки… Боже, его руки. Костяшки сбиты в такое кровавое месиво, что живого места просто не осталось. Он делает тяжелый шаг вперед, переступая порог моего дома. Его широкая спина закрывает дверной проем. Амен сам поворачивает защелку замка, намертво отсекая нас от того кровавого дерьма, которое осталось на улице. Он опускает на меня свой потемневший, уставший взгляд. Я смотрю на него, и мою грудную клетку просто разрывает от невыносимой, режущей боли и концентрированной нежности. Я вижу, на что он идет ради меня. Вижу, как он буквально стирает себя в кровь, чтобы я могла стоять здесь, в этой чистой прихожей, и чувствовать себя в безопасности. Слезы, которые я так отчаянно пыталась сдержать, прорывают плотину. Они горячим потоком хлынули по щекам. Я инстинктивно прижимаю обе ладони ко рту, чтобы заглушить рвущиеся из горла жалкие, надрывные всхлипы. Мои плечи сотрясаются. Амен не медлит ни секунды. Он протягивает ко мне свою тяжелую, избитую руку. Его длинные пальцы зарываются в мои волосы на затылке, и он жестко, но с предельной, отчаянной трепетностью притягивает меня к себе. Вжимает мое лицо в свою грудь, прямо в эту жесткую, пропитанную адреналином, кровью и улицей ткань толстовки. — Я вернулся, — его голос звучит хрипло, связки сорваны, но в нем столько надежности, что она выбивает у меня почву из-под ног. Он утыкается носом в мою макушку, тяжело дыша. — Не плачь. Не надо, Эва… Я мотаю головой. Упираюсь дрожащими ладонями в его грудь и заставляю себя немного отстраниться. Встаю на носочки. Мои ресницы влажные, они мелко дрожат от слез, когда я поднимаю лицо к его разбитым губам. Я робко, почти невесомо тянусь к нему и целую. На моих губах тут же оседает горький, соленый вкус металла. Вкус его крови. Но мне абсолютно плевать. Амен глухо стонет прямо мне в губы. Он наплевал на боль в рассеченной коже и ответил на поцелуй. Медленно. Бережно. Так, словно я сделана из тонкого стекла, а он боится меня сломать своими изуродованными руками. В этом поцелуе нет страсти, в нем только чистое, обнаженное облегчение от того, что мы оба выжили в этот проклятый день. Мы нехотя отстраняемся друг от друга. Он не убирает руку с моего затылка. Просто наклоняет голову, тяжело прижимаясь своим горячим лбом к моему лбу. Мы дышим одним воздухом на двоих. — Я тебя больше не отпущу, Амен… — шепчу я, глотая соленые слезы. Голос дрожит, но в нем звенит сталь. — Только через мой труп. Его пальцы в моих волосах сжимаются чуть сильнее. Он выдыхает прямо мне в губы. — Не надо трупов, — его тон становится абсолютно серьезным, железобетонным. — Я никуда от тебя больше не денусь. Обещаю. Клянусь тебе, Лиса.