«700 дней тишины»

Эва

Я всхлипываю, вжимаясь носом в его окровавленную толстовку. Напряжение, которое два года выжигало меня изнутри, наконец-то начинает отпускать стальные тиски, оставляя после себя только звенящее, вибрирующее облегчение. Он здесь. Живой. Он вернулся ко мне. Амен держит меня крепко, его сердце колотится о мои ребра тяжелыми, неровными ударами. Я чувствую, как его грудная клетка ходит ходуном, когда он делает глубокий, судорожный вдох. Внезапно его тело чуть напрягается. Он ведет носом по моим волосам, впитывая запах, а затем я чувствую, как его голова поворачивается в сторону кухни. — Ммм… — с его разбитых губ срывается тихий, голодный звук. Кадык на шее, прямо над этим чертовым терновником, дергается. — Запах… Ты что-то готовила, Лиса? Я с трудом отстраняюсь от него, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. Смотрю в его уставшее, искалеченное лицо, и на губах непроизвольно появляется слабая, робкая улыбка. — Я не знала, куда себя деть… — шепчу я, шмыгая носом. — Приготовила бифштекс. Твой любимый. И картошку. Глаза Амена на мгновение вспыхивают каким-то первобытным, хищным огоньком. Он не ел весь день, а после такой мясорубки организму нужна энергия. — Накормишь? — спрашивает он, и в его голосе слышится такая простая, мальчишеская надежда, что у меня снова перехватывает горло. — Конечно… — я тянусь рукой к его лицу, осторожно касаюсь пальцами скулы, стараясь не задеть рассеченную бровь. Сердце обливается кровью от вида его ран. — Только… смой с себя это. Всё. Амен опускает взгляд на свою толстовку, которая вся потемнела от чужой крови. Вздыхает, кривясь от боли в разбитой губе. — Да… — бормочет он. — Мне нужна чистая одежда. Придется сперва сходить домой, переодеться и умыться там. Я замираю. Одна только мысль о том, что он сейчас откроет входную дверь и выйдет в эту темную, враждебную улицу, вызывает во мне животный, панический ужас. Мои пальцы рефлекторно вцепляются в ткань его окровавленного рукава. — Нет! — выкрикиваю я слишком резко, слишком громко. Мои глаза расширяются от страха. — Не надо… Не уходи туда. Я сглатываю, глядя в его потемневшие от удивления глаза. — У меня… у меня полно твоих старых вещей, Амен, — быстро, дергано говорю я, задыхаясь от собственной смелости и отчаяния. — В шкафу. На верхней полке. Я… я забирала их у тебя, помнишь? Я всё сохранила. Всё. Правда, я сомневаюсь, что ты влезешь в них сейчас, ты… ты стал намного больше. Но это неважно. Натянешь что-нибудь. Только не уходи, пожалуйста. Не оставляй меня одну. Не сейчас. Я робко улыбаюсь сквозь застывшие на ресницах слезы. Губа дрожит. Мне до безумия стыдно за эту свою слабость, за этот страх, но я ничего не могу с собой поделать. Я просто не переживу, если он снова исчезнет за этой дверью. Амен замирает. Он смотрит на меня долгим, тяжелым, сканирующим взглядом. В его зрачках плещется целая буря эмоций — удивление, нежность, вина и какое-то глубокое, болезненное понимание. Он видит, как меня колотит от одной мысли о его уходе. Медленный, тяжелый выдох вырывается из его груди. — Ладно, — его голос звучит тихо и как-то обреченно. Он чуть сжимает ладонь на моем затылке. — Тогда пофиг. Натяну что-нибудь из старого. Уговорила, Лиса. Я выдыхаю с таким облегчением, что ноги чуть не подкашиваются. Моментально включаю режим заботы, лишь бы занять руки и мозг, чтобы не свалиться обратно в панику. — Иди, — я толкаю его ладонью в грудь, в сторону ванной. — Полотенце чистое на полке. Мыло, шампунь… всё там. Я пока найду одежду и накрою на стол. Амен коротко кивает и направляется по коридору в ванную. Его шаги тяжелые, он чуть прихрамывает — видимо, в махаче досталось не только лицу. Скрипит дверь, щелкает выключатель, и через секунду я слышу шум воды. Я не стою на месте. Бегом кидаюсь в свою спальню, к большому шкафу-купе. Распахиваю зеркальные дверцы. Мой взгляд падает на нижние вешалки с моими платьями и рубашками, но мне нужно не это. Я тянусь к самой верхней полке, туда, куда обычно не заглядываю месяцами. Мой личный, тайный мавзолей. Я нащупываю рукой стопку одежды. Достаю ее, и пыль летит в лицо. Это его вещи. Те самые старые, застиранные футболки, толстовки, джинсы, которые я методично «отжимала» у него, когда мы были подростками. Я хранила их здесь, на этой полке, как святыню. В самые тяжелые ночи, когда ломка без него становилась невыносимой, я доставала эти футболки, прижимала их к лицу, пытаясь уловить хоть призрак его запаха, и плакала до утра. Я перебираю стопку дрожащими пальцами. В нос бьет запах старой ткани и пыли. Черт, они все такие маленькие. Семнадцатилетний Амен был не таким огромным и жилистым, а нынешний — это гора мышц, выкованная в драках и грязи. Вряд ли он влезет хоть в одну из этих футболок, не разорвав их по швам при первом же вздохе. И тут мой взгляд цепляется за ярко-красный край ткани в самой глубине стопки. Я вытаскиваю её на свет. Идиотская, огромная, безразмерная футболка, которую он купил на какой-то распродаже просто по приколу. На груди у неё напечатан совершенно дебильный, кричащий принт с каким-то мультяшным персонажем и надписью «Big Boss» аляпистыми золотыми буквами. Мы тогда полчаса ржали над ней в магазине, а потом я, конечно же, её у него отобрала. С этой футболкой был связан один очень смешной, светлый момент из нашего прошлого, когда мы ещё не знали, что такое настоящая боль. Я улыбаюсь. Искренне, невинно, впервые за эти проклятые сутки. Эта дурацкая футболка кажется мне сейчас самым правильным выбором. Она хотя бы налезет на его широкие плечи, и, может быть, заставит его улыбнуться. Хватаю футболку и бегом возвращаюсь в коридор. Шум воды в ванной прекращается. Я останавливаюсь возле двери, собираясь постучать, как вдруг замок щелкает. Дверь ванной распахивается. Оттуда вырывается густое, влажное облако пара, пахнущее мылом, розмарином и горячей водой. Я не успеваю затормозить. Мое тело по инерции несется вперед, и я чуть ли не на полном ходу врезаюсь в Амена. Он стоит на пороге, преграждая путь всей своей массивной фигурой. Его тело влажное после душа. Капли воды блестят в свете коридорного фонаря, медленно стекая по рельефным мышцам груди, пресса, по его широким плечам и рукам, покрытым свежими ссадинами и старыми шрамами. На бедрах у него повязано единственное сухое полотенце, которое держалось на честном слове. Пепельные волосы растрепаны и намокли. На лице, омытом от крови, рассеченная бровь и разбитая губа выглядят ещё более жутко и контрастно. Я впечатываюсь лицом в его мокрую, горячую грудь. В нос бьет резкий, дурманящий запах чистого мужского тела, воды и мыла. Этот запах вскрывает мои фильтры мгновенно. От неожиданности и смущения я разжимаю пальцы. Старая красная футболка с «Big Boss» выскальзывает из моих рук и с мягким шорохом падает на пыльный пол коридора. Я резко отшатываюсь назад, поднимая на него испуганные глаза. Черт, я стою перед ним в коротких хлопковых шортах и топе, а он… он практически голый, горячий, мокрый. И между нами сейчас искрит такое напряжение, что воздух вокруг начинает вибрировать. Амен медленно опускает взгляд. Смотрит на лежащую на полу футболку, затем переводит взгляд на меня. Его разбитые губы искривляются в слабой, ироничной усмешке. — Да ты издеваешься, Лиса… — его голос звучит тихо, хрипло, с какой-то горькой, надломленной усмешкой. — «Big Boss»? Серьезно? Я смотрю на него, и эта невинная усмешка, этот дурацкий принт на полу — всё это на секунду возвращает нас назад, в то время, когда мы были счастливы. Я непроизвольно улыбаюсь, глядя в его глаза. — Она… она самая большая, которая была, Амен… — бормочу я невинно, чувствуя, как краснею до кончиков ушей. Смущение накатывает волной, но я не могу отвести от него взгляд. Мой взгляд непроизвольно скользит вниз. Я смотрю на его разбитые губы. На темную корку запекшейся крови. В голове вспыхивает воспоминание о нашем поцелуе в прихожей. Вкус металла на языке. Я инстинктивно облизываю свои губы, чувствуя, как они пересохли от волнения, и закусываю нижнюю губу зубами. Глупый, неосознанный жест, который я делаю каждый раз, когда нервничаю.

Амен

Она стоит передо мной. Бледная, с мокрыми ресницами, в этом мягком бежевом комплекте, который обтягивает её стройное тело. От неё пахнет едой, миндалем и какой-то невероятной, манящей чистотой. Я вижу, как она облизывает свою губу и прикусывает её зубами. Этот жест… этот чертов, невинный жест бьет меня прямо в пах с силой десятитонного пресса. Вся кровь в организме моментально устремляется вниз. Рассудок, измотанный дракой и чувством вины, просто отключается. Остаются только голые инстинкты. Животная, первобытная жажда, которая копилась во мне семьсот дней и ночей, когда я задыхался без неё в этом грязном картеле. Я смотрю на её влажные губы, на её испуганные, но такие полные тяги глаза, и понимаю, что больше не могу. Не могу играть в эту гребаную заботу. Не могу держать дистанцию. Я грязный ублюдок, но мне наплевать. Я хочу её так сильно, что внутри всё плавится. Я резко, дерганым движением откидываю эту дурацкую красную футболку назад, в глубь прихожей. К черту одежду. К черту всё. — Нахуй… — вырывается из моего горла хриплый, животный рык. Я не даю ей времени на реакцию. Подаюсь вперед, преодолевая то ничтожное расстояние, которое нас разделяло. Мои широкие ладони врезаются в её талию. Жестко. Уверенно. Сжимаю пальцы на её мягкой коже так, что, кажется, слышу хруст ткани её топа. Я рывком притягиваю её к себе. Вжимаю её хрупкое, одетое в мягкий хлопок тело во всё своё влажное, раскаленное, истерзанное тело. От этого контакта по моей коже проходит электрический разряд такой силы, что темнеет в глазах. Я чувствую её грудь, упирающуюся в мои мышцы, чувствую тепло её живота. Эва издает короткий, прерывистый вздох, полный шока и готовности. Она не отстраняется. Её руки рефлекторно взмывают вверх и вцепляются в мои мокрые плечи, ногти впиваются в кожу. Я не жду. Наклоняюсь и нахожу её губы своими. Накрываю их. Жадно. Агрессивно. Сметающе. В этом поцелуе нет никакой нежности. В нем только чистая, концентрированная похоть, отчаяние, жажда и голод, который мы оба испытывали слишком долго. Я впиваюсь в её губы, кусаю их до крови, сплетая наши языки в безумном ритме. Я пью её стоны, глотаю её вкус, вкус её слюны, смешанный соленым привкусом металла от моей разбитой губы. Мы целуемся так, словно это наш последний день на земле. Нам не хватает воздуха. Мы задыхаемся. Но не останавливаемся. Отрицаем весь мир, который остался за этой дверью. Она льнет ко мне, содрогаясь от страха и вожделения. Я сжимаю её в своих руках, чувствуя, как полотенце на моих бедрах начинает медленно сползать вниз под давлением моего возбуждения. В паху пульсирует дикая, болезненная эрекция, требующая немедленного выхода. Я отрываюсь от её губ на долю секунды. Мы оба тяжело, со свистом втягиваем воздух. Между нашими губами тянется тонкая, блестящая ниточка слюны. Я смотрю в её глаза — они мутные, поплывшие от страха и дикой, животной страсти. — Больше… больше я не отпущу, — рычу я ей прямо в рот, обжигая её своим горячим дыханием. — Да… — хрипит она в ответ, и в этом звуке звенит такая же дикая, отчаянная готовность, как и во мне. Я снова впиваюсь в её губы. И теперь тормозов больше нет. Мы оба летим в эту черную, обжигающую пропасть, и я не собираюсь нас останавливать. Я впечатываю её в стену с такой силой, что, кажется, штукатурка должна посыпаться, но Эва только сильнее льнет ко мне, выбивая из легких последние крохи кислорода. Мы дышим так, будто за нами гналась свора псов из самого ада, и мы только что захлопнули перед их носом дверь. Я чувствую её жар всей кожей. Семьсот дней я гнил в ожидании этого момента, и теперь, когда она здесь, в моих руках, у меня в голове просто плавится предохранитель. Эва резко, дерганым движением стягивает с себя этот бежевый топ. Ткань летит куда-то в темноту коридора, и я на секунду замираю, забывая, как дышать. Господи, она идеальная. Её высокая, упругая грудь вздымается в такт рваному дыханию. В тусклом свете соски кажутся темными — они набухли, встали, вызывающе указывая прямо на меня. Я не выдерживаю. С рыком подхватываю обе груди в свои ладони. Мои руки кажутся на её фоне огромными, грубыми, испачканными всем тем дерьмом, через которое я прошел, но её кожа… она как шелк под моими разбитыми пальцами. Я мну её плоть, чувствуя, как она заполняет мои ладони. Большим пальцем с силой оттягиваю сосок, и из горла Эвы вырывается первый, настоящий, не сдержанный стон. Я припадаю к её губам, заглушая этот звук поцелуем, в котором больше нет ни грамма нежности — только голод. Мои губы спускаются ниже. Шея, влажная от пота ключица… Я впиваюсь в её грудь, ласкаю сосок языком, причмокивая, засасывая его так глубоко, как только могу. Слюна катится вниз по её бледной коже, блестя в полумраке, и я чувствую, как Эву выгибает дугой. — Еще два года назад хотел это сделать… — хриплю я ей в кожу, не отрываясь от ласк. Голос звучит так, будто я наглотался гравия. — Что?.. ах… — она вплетает пальцы в мои мокрые волосы, прижимая мою голову к себе еще сильнее. Я хватаю вторую грудь, впиваюсь зубами в нежную кожу рядом с соском — не до крови, но на грани. Зверь внутри меня довольно урчит. — Да, Лиса… я тоже без ума от тебя… ты такая горячая, что я, кажется, сейчас просто сгорю нахер. Мои руки скользят вниз, к её бедрам, и в этот момент полотенце, которое и так едва держалось, окончательно сдается. Оно тяжелым комом падает к моим ногам. Я вижу, как глаза Эвы округляются. Она опускает взгляд вниз, туда, где мой член — налитый, пульсирующий, до боли напряженный — практически упирается ей в живот. Я вижу в её глазах смесь первобытного страха и такого же дикого любопытства. Я свожу брови к переносице, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Если ты боишься… мы можем остановиться, — выдавливаю я сквозь зубы, хотя знаю, что если она сейчас скажет «да», я, скорее всего, просто сдохну на месте от разрыва аорты. Эва молчит секунду, а потом выдает такое, от чего меня пробивает на нервный смех: — Боюсь. Черт, Амен… ты его вместо биты используешь? Я запрокидываю голову и громко, надрывно смеюсь. Моя девочка. Даже в такой момент она умудряется бить прямо в цель. Этот смех немного сбрасывает градус безумия, но только на мгновение. Утыкаюсь ей в шею, обжигая кожу дыханием. — Могу показать, как я его использую, если ты хочешь… — шепчу я, едва касаясь губами её уха. — Если нет — беги в комнату прямо сейчас. Потому что еще секунда, и я за себя не ручаюсь. — Нет. Не останавливайся. Пожалуйста, — её шепот — это мой смертный приговор и пропуск в рай одновременно. Я подхватываю её на руки — она кажется мне пушинкой. В три шага преодолеваю расстояние до спальни и валюсь спиной на кровать, увлекая её за собой. Эва оказывается сверху, её волосы рассыпаются по моим плечам черным водопадом. Я сразу припадаю губами к её телу. Целую живот, грудь… и замираю, когда мои губы находят ту самую букву «А» на ребрах. Господи. Я целую это место влажно, трепетно, понимая, что эта маленькая татуировка — самое дорогое, что у меня есть в этом мире. Мои пальцы тянутся к поясу её шорт. Я чувствую, как она напрягается. — Я не могу причинить тебе боль, Лиса… — шепчу я, глядя ей в глаза. — Только не я. Сдергиваю шорты вниз. Эва приподнимается, помогая мне, стягивает их вместе с бельем. Она остается абсолютно обнаженной в свете уличного фонаря, падающем из окна. — Ты сама всё сделаешь. Будешь контролировать каждое движение… я подхвачу, если попросишь. Моя рука скользит по её бедру. Пальцы нащупывают ту самую неровную кожу на внутренней стороне. Шрамы. Старые и свежие. Я на секунду прикрываю глаза, и внутри всё снова стягивается в тугой узел ярости и вины. — Никогда, — я смотрю ей прямо в душу, и мой голос звенит сталью. — Больше никогда не смей вытворять подобное с собой. Слышишь меня? — Не буду… я выкинула лезвия, — её голос дрожит, но взгляд твердый. Я касаюсь пальцами её влажных складок. Боже, она такая горячая. И такая мокрая. Кожа гладкая, возбужденная до предела. Пальцы находят клитор, и я начинаю медленные, круговые движения. — Умница, — выдыхаю я, наблюдая, как она начинает выгибаться под моей рукой. — Всё правильно. — Ах… Амен… это приятно… очень приятно… Её грудь вздымается, соски задевают мою кожу. Я ныряю одним пальцем внутрь. Черт. Там так узко и так горячо, что у меня темнеет в глазах. Я начинаю медленно вводить его, растягивая её, подготавливая к тому, что будет дальше. — Боже… твою мать… — Эва откидывает голову, её таз инстинктивно подается вперед, навстречу моей руке. Картина просто ошеломляющая. Моя святыня, моя чистая Лиса, извивающаяся подо мной от похоти. Я достаю палец, облизываю его, чувствуя её вкус на языке. Из горла вырывается стон. Облизываю второй и теперь медленно ввожу два. Эва резко втягивает воздух, её глаза расширяются. — Терпи, Лиса… так надо. Иначе я просто порву тебя… Она извивается, её тело — как натянутая струна. Я достаю пальцы, чувствуя, что мой предел достигнут. Меня уже трясет мелкой, ублюдочной дрожью. Брови сведены к переносице, зубы сжаты так, что челюсть болит. Шлепаю её слегка по бедру — звонкий звук в тишине спальни. — Течешь… не могу больше… приподними бедра. Она привстает, опираясь на руки. Я беру свой член — он пульсирует, кажется, в нем сейчас сосредоточена вся моя жизнь — и провожу головкой по её лону, собирая её влагу. Подвожу к самому входу. — Давай… сядь на него. Потихоньку. Я держу тебя. Эва медленно, миллиметр за миллиметром, начинает насаживаться. — Боже… Амен… он… он не влезет. — Влезет, Лиса. Наполовину точно… давай, не дрейфь. Меня уже трясет, — рычу я сквозь стиснутые зубы. Она опускает бедра ниже. Её лицо искажается — смесь боли и дикого удовольствия. Я одной рукой держу её за талию, фиксируя, а второй продолжаю ласкать сосок, влажный от моей слюны. — Амен… больно. — Еще чуть-чуть… он только наполовину вошел. Я чувствую… чувствую преграду. В глазах реально темнеет. Ощущение того, как её узкое, девственное тело обхватывает меня, — это лучший наркотик в мире. Она покачивается, пытаясь преодолеть эту чертову стену. — Хочешь… я сделаю это? — спрашиваю я, понимая, что еще секунда, и я сорвусь. — Да, Амен… вставь его уже… Я не спрашиваю дважды. Перехватываю её за тазовые косточки, приподнимаю таз и одним резким, уверенным движением вскальзываю внутрь. Не до упора, но достаточно, чтобы почувствовать, как преграда лопается под моим напором. Эва вскрикивает, ругается — в её стиле, хлестко и грязно. — Блядь… как больно! Я приподнимаюсь, ловлю её тяжелое, рваное дыхание своими губами. Целую её, шепчу прямо в рот: — Ты теперь моя, Лиса. Навсегда. Привыкай ко мне… прочувствуй меня целиком. Мы целуемся несколько минут, давая ей привыкнуть. А потом она сама начинает двигаться. Сначала робко, потихоньку покачивая бедрами, но с каждым разом всё увереннее. Из её горла слышится стон, который переходит в хрип. Я стою на грани. Опираясь руками на её плечи, она начинает двигаться быстрее. — Блядь… да, Лиса! Давай, трахни меня! Это её подстегивает. Темп нарастает. Её влажные волосы хлещут меня по груди и её по спине. Она вся в поту, я тоже, дышу уже короткими, рваными рывками через нос. Удары её ягодиц о мои бедра звучат как метроном моего безумия. — Твою мать, Эва, быстрее! Она стонет громко, на весь дом. Её тело извивается, она делает круговые движения, выжимая из меня последние остатки самоконтроля. Я закатываю глаза — вид её сосков, её искаженного экстазом лица и ощущение этой невероятной тесноты внутри… это слишком. Я с рыком хватаю её за талию и начинаю подаваться бедрами навстречу, ловя её ритм. Это уже не секс, это какое-то бешеное пламя. Тотальный, звериный обмен слюной, потом и болью. Она впивается ногтями в мои плечи, раздирая кожу. Я чувствую, как её мышцы внутри начинают сокращаться. Оргазм накрывает её. — Блядь, как узко… Эва… я сейчас кончу… Она не слышит, она в своем собственном раю, продолжает седлать меня с какой-то яростной силой. — Лиса, я кончаю! Слезай, мать твою… ах! Я пытаюсь скинуть её, чтобы не кончить внутрь — остатки рассудка еще вопят о последствиях, — но она вцепилась в меня намертво. Я не успеваю. Горячая волна выстреливает в неё, и я чувствую, как половина моего семени остается внутри. Эва в судорогах падает мне на грудь, а я остатки изливаю на свой живот и её бедро с утробным рыком и отборными матерными ругательствами. Пиздец. Я лежу, уставившись в потолок, чувствуя, как сердце пытается пробить грудную клетку. Эва тяжело дышит у меня на плече. В комнате пахнет сексом, потом и тем самым миндалем. Я поворачиваю голову и смотрю на её умиротворенное лицо. Святыня. Моя. Тотально.