«700 дней тишины»

Амен

Эйфория отступает не сразу. Она сползает медленно, неохотно, как тяжелое, пропитанное потом одеяло, оставляя после себя лишь оглушающий стук крови в висках. Я лежу, уставившись немигающим взглядом в потолок спальни, по которому скользят тусклые тени от уличного фонаря. Моя грудная клетка всё еще тяжело вздымается, загоняя в легкие остывающий воздух, пропитанный густым, терпким запахом секса и миндаля. На моем плече, уткнувшись носом мне в шею, тяжело и прерывисто дышит Эва. Ее влажные волосы липнут к моей ключице. Кожа к коже. Абсолютное, тотальное слияние, от которого еще пару минут назад у меня плавились синапсы. Мне было слишком хорошо. Настолько хорошо, что мой мозг, выдрессированный картелем на постоянное ожидание удара, просто вырубился, позволив мне утонуть в ней с головой. И в этот самый момент, когда остатки оргазма окончательно рассеиваются в крови, реальность обрушивается на меня бетонной плитой. Влага между нашими бедрами начинает остывать, вызывая легкий озноб. Физическое, предельно ясное ощущение того, что именно произошло, пробивает мое расслабленное сознание жесточайшим электрическим разрядом. Я не скинул ее. Я не успел вытащить. Я кончил прямо в нее, залив ее узкое, девственное нутро своим семенем. Меня словно окатывает ледяной водой. Мышцы, только что расслабленные и мягкие, мгновенно каменеют, стягиваясь в болезненные узлы. Липкий, первобытный холод прошибает позвоночник от самого затылка до поясницы, замораживая внутренности. Желудок делает тошнотворный кувырок, к горлу подкатывает едкая желчь. Твою мать. Твою же мать. Я подрываюсь с кровати так резко, словно матрас подо мной вспыхнул открытым огнем. Эва вздрагивает, ее голова соскальзывает с моего плеча на подушку. Она издает тихий, вопросительный звук, сонно приоткрывая веки, но я даже не смотрю на нее. Мой взгляд мечется по полу. Хватаю валяющуюся рядом смятую футболку — ту самую, дурацкую, которую она притащила мне из шкафа. Мои руки трясутся крупной, неконтролируемой дрожью. Дыхание срывается с губ рваными, сиплыми толчками, словно мне перекрыли кислород. Падаю обратно на край матраса. Грубо, почти агрессивно стираю влагу со своего живота, с паха, а затем тянусь к ней. — Блядь… — вырывается из моего горла глухой, вибрирующий рык, полный концентрированной, уничтожающей ненависти к самому себе. — Блядь, что я сделал… СУКА! Я начинаю вытирать ее. Лихорадочно, резкими, ломаными движениями прохожусь тканью по внутренней стороне ее бедер, поверх этих чертовых шрамов, стирая липкие, белесые следы своей потери контроля. Я тру кожу слишком сильно, почти до красноты, пытаясь физически стереть то, что уже оказалось внутри. Моя грудь ходит ходуном, челюсти сжаты до такого скрежета, что, кажется, сейчас начнут крошиться зубы. — Амен?.. Ее голос звучит слабо, дезориентированно. Мои руки замирают с зажатой в них скомканной футболкой. Я тяжело втягиваю воздух носом и медленно поднимаю взгляд. Эва сидит на смятых простынях, подтянув колени к груди. И то, что я вижу на ее лице, заставляет мое сердце пропустить болезненный, тяжелый удар, а затем сорваться в глухой галоп. Она гаснет. Я вижу это физически, в реальном времени. Растерянная, мягкая нежность, которая светилась в ее глазах еще минуту назад, рассыпается в серую пыль. Лицевые мышцы расслабляются, превращая живое лицо в застывшую, восковую маску. Зеленые радужки мутнеют, покрываясь коркой льда. Она смотрит на мои перекошенные от паники черты, на скомканную тряпку в моих руках, на то, с какой брезгливой, как ей кажется, яростью я только что стирал с нее следы нашего секса. Мой ублюдочный мозг, парализованный страхом за ее безопасность, не дал мне времени подумать о том, как моя реакция выглядит со стороны. Она не знает про картельские счеты. Она не видит мишень, которую я только что на ней нарисовал. Она видит парня, который забрал ее девственность, а через минуту вскочил с постели с криком «Сука» и начал остервенело оттирать себя, словно испачкался в проказе. Эва делает судорожный вдох. Ее плечи инстинктивно вжимаются, она отшатывается от меня назад, упираясь лопатками в жесткое изголовье кровати. Рука слепо шарит по матрасу, находит край сброшенного одеяла и судорожно, побелевшими пальцами натягивает его на себя, пряча обнаженную грудь и ключицы. Словно пытается выстроить между нами бетонную стену. В звенящей тишине комнаты раздается тихий всхлип. Одна единственная, тяжелая слеза вырывается из-под ее ресниц и медленно катится по бледной щеке, оставляя влажную дорожку. — Ты... ты прав, — шепчет она. Ее голос надломлен, он вибрирует от такой концентрированной, режущей боли, что мне хочется собственными руками вырвать себе кадык. Она смотрит куда-то сквозь меня, кусая дрожащую нижнюю губу. — Это было ошибкой... мы же были друзьями. Нам не стоило... Фраза бьет меня под дых сильнее, чем удар кастетом. Какая, к черту, ошибка? Какие, блядь, друзья? Я отшвыриваю скомканную футболку в сторону. Она отлетает в угол с глухим шлепком. Мое тело подается вперед, сокращая дистанцию. — Что ты, блядь, несешь, Эва? — мой голос срывается на низкий, жесткий рык. Связки стянуты так, что слова царапают горло. Она дергается от моего тона, вжимаясь в изголовье еще сильнее. Отворачивает лицо, глядя в темный угол комнаты, лишь бы не пересекаться со мной взглядом. Ее грудная клетка под одеялом часто, прерывисто вздымается. — Ты не должен объясняться, — чеканит она ровно, мертвым тоном, в котором сквозит та самая защитная, холодная отстраненность. Но по ее подбородку катится вторая слеза, выдавая этот блеф с потрохами. — Я всё поняла. Не надо, Амен. Просто... — Замолчи! Мой выкрик сотрясает воздух в спальне. Я не выдерживаю. Выбрасываю руки вперед, жестко обхватывая ее плечи прямо поверх натянутого одеяла. Пальцы впиваются в ее плоть, я рывком притягиваю ее ближе к себе, заставляя смотреть мне прямо в глаза. Она вздрагивает, ее зрачки расширены от страха и непонимания, но я больше не могу позволить ей тонуть в этом самообмане. — Ты не понимаешь? — выдыхаю я ей в лицо, тяжело дыша. Мои ноздри раздуваются, внутри кипит дикий, животный страх, смешанный с отчаянием. — Дело не в тебе! Дело не в том, что мы сделали! Я сжимаю ее плечи до побеления костяшек. Вглядываюсь в эти зеленые радужки, пытаясь передать ей весь тот первобытный ужас, который сейчас сжирает меня изнутри. — В том, что если ты залетишь... — мой голос падает до хриплого, вибрирующего шепота, пропитанного ядом и осознанием собственной беспомощности. — Если внутри тебя сейчас что-то зацепится... Меня заставят с помощью тебя и этого ребенка жрать землю с их рук. Они вскроют нас обоих, Эва. И я своими же собственными, сука, руками только что повесил на тебя мишень.

Эва

Его слова бьют наотмашь. Не по лицу — они вбиваются прямо под ребра, кроша кости и разрывая легкие. «Жрать землю с их рук». «Вскроют нас обоих». «Мишень». Паника, которая секунду назад душила меня ледяными щупальцами обиды, внезапно рассеивается. Отступает, оставляя после себя только звенящую, вакуумную ясность. Я смотрю в лицо Амена, искаженное первобытным, животным ужасом. Его зрачки расширены настолько, что почти поглотили голубую радужку, грудная клетка ходит ходуном под мокрым от пота торсом, а пальцы, сжимающие мои плечи поверх скомканного одеяла, вдавливаются в плоть до синяков. Он не жалеет о том, что сделал со мной. Он не брезгует. Он просто до одури, до потери пульса боится за мою жизнь. Боится за гипотетическую жизнь, которую только что мог зачать. Картель не прощает ошибок, а ребенок от цепного пса — это идеальный рычаг давления. Идеальная болевая точка, в которую можно бить изо дня в день. Я тяжело, прерывисто выдыхаю. Жесткий ком в горле, состоящий из слез и унижения, рассасывается, оставляя после себя лишь горький, пепельный осадок. Мишень. Какая злая, извращенная ирония. Он трясется от страха перед призраком, которого никогда не будет существовать. Я опускаю взгляд на его руки. На эти сбитые в кровавое мясо костяшки, которые сейчас судорожно комкают ткань одеяла. Мои собственные ладони, всё еще слабые и дрожащие после первого в жизни оргазма, медленно поднимаются вверх. Я накрываю ими его напряженные запястья. Кожа к коже. Мои ледяные пальцы гладят его горячие, пульсирующие вены. — Амен… — мой голос звучит тихо, сипло, но в нем больше нет слез. Только глухая, мертвая констатация факта. — Отпусти. Тебе больно. — Больно? Эва, ты, блядь, вообще слышишь, что я тебе говорю?! — он дергается, не желая ослаблять хватку. Его накрывает гипервентиляция, он дышит рваными кусками воздуха. — Если они узнают… Если босс поймет, что ты… — Никто ничего не узнает, — я перебиваю его жестко, чеканя каждое слово, чтобы пробиться сквозь броню его истерики. — Остановись. Дыши. Не будет никакой мишени, Амен. Слышишь меня? Он замирает. Его грудь тяжело опускается, и он смотрит на меня с диким, непонимающим отчаянием. В его глазах плещется недоверие, помноженное на адреналиновый откат. — Ты не можешь этого знать, — рычит он сквозь стиснутые зубы. — Я кончил в тебя. Всю, сука, обойму. Биология так не работает, Эва! Я горько, надломленно усмехаюсь. Губы слушаются с трудом, они всё еще припухли и саднят от его грубых поцелуев. Я смотрю на него, и внутри меня вскрывается старый, давно зарубцевавшийся нарыв. Я уже переболела этим. Я выплакала эту боль на холодном кафеле в ванной, когда смотрела на результаты анализов и слушала сухие, монотонные вердикты врачей. Я смирилась с тем, что во мне больше нет места для новой жизни, потому что я сама едва цеплялась за свою собственную. Но произносить это вслух сейчас, глядя в глаза человеку, от которого я бы больше всего на свете хотела этого гипотетического ребенка — это сдирать кожу заживо. — Биология работает именно так, Амен, — шепчу я, глядя прямо в его расширенные зрачки. Мои пальцы сильнее сжимают его запястья. — Для того, чтобы что-то зародилось, нужна почва. А во мне выжженная земля. Его брови сходятся на переносице. Хватка на моих плечах ослабевает, пальцы медленно разжимаются, словно у него пропадают силы. — О чем ты… что ты несешь, Лиса? — О том, что тебе не нужно искать таблетки. Не нужно паниковать и ждать расправы от картеля, — я делаю короткий, судорожный вдох, чтобы протолкнуть слова наружу. — Я не могу забеременеть. Слова падают в тишину спальни, тяжелые и глухие, как комья земли на крышку гроба. Амен перестает дышать. Он просто застывает изваянием, глядя на меня так, словно я только что заговорила на мертвом языке. — Что?.. — выдыхает он одними губами. Я отпускаю его руки и откидываюсь назад на изголовье, позволяя одеялу немного сползти с ключиц. Мне больше не хочется прятаться. Пусть видит всё. Пусть понимает, что именно он оставил после себя два года назад. — Я бракованная, Амен, — произношу я ровно, и от этого слова, сказанного собственным ртом, по позвоночнику всё равно пробегает мерзкий, колючий холодок. — Дефектная. Пустая. Называй как хочешь. Он мотает головой, словно пытаясь отогнать галлюцинацию. — Это… это бред. Тебе девятнадцать лет. Эва, ты абсолютно здорова, я же помню… — Ты помнишь семнадцатилетнюю девочку, — обрываю я его, и в моем голосе прорезается горькая, неконтролируемая злость на несправедливость этой гребаной жизни. — А потом эта девочка осталась одна. И начался пиздец. Я отвожу взгляд, уставившись на его ключицы, потому что смотреть в его глаза сейчас невыносимо. — Знаешь, что происходит с женским организмом, когда психика ломается пополам? Когда ты не спишь неделями, когда от панических атак тебя рвет желчью на пустой желудок? — я сглатываю вязкую слюну. — Я жрала транквилизаторы горстями. Лошадиные дозы бензодиазепинов, тяжелые антидепрессанты. Я травила себя химией, просто чтобы не выйти в окно. Мой вес упал до критической отметки. Организм просто отключил функцию размножения за ненадобностью, потому что ему нужно было выжить. У меня не было цикла почти год. Врачи сказали, что гормональный фон уничтожен, а эндометрий истончился до состояния пергамента. Я снова перевожу взгляд на его лицо. Амен выглядит так, словно в него всадили пулю в упор. Его кожа приобрела пугающий, пепельно-серый оттенок, губы приоткрыты, а в глазах плещется такой бездонный, первобытный мрак, что мне становится страшно. — Нет никаких шансов, Амен, — добиваю я, подводя черту. — Моя репродуктивная система сдохла. Я не смогу дать продолжение ни тебе, ни кому-либо еще. Так что твоя мишень отменяется. Мы в безопасности. Это звучит как самая уродливая, извращенная попытка успокоения, но это единственная правда, которая у меня есть. Тишина в комнате становится осязаемой. Она давит на барабанные перепонки, тяжелая и густая. Амен сидит неподвижно, его грудь больше не вздымается в панике. Он смотрит на меня, и я вижу, как в его голове со скрипом, с кровавым хрустом проворачиваются шестеренки осознания. Он понимает. Он понимает, что это не просто болезнь. Это прямое, физиологическое следствие того дерьма, в которое он меня окунул своим исчезновением. Он спасал меня от картеля, но своими же руками выжег мое нутро изнутри, лишив будущего. — Блядь… — хрипит он так тихо, словно его горло разорвано изнутри. Его огромная, широкая фигура внезапно ломается. Спина сгибается, плечи опускаются под тяжестью невидимой бетонной плиты. Он закрывает лицо своими изуродованными, окровавленными ладонями, пряча от меня глаза. — Прости, Лиса… — звук, который вырывается из его груди, похож на скулеж раненого животного. Надломленный, истерзанный, полный абсолютного, тотального отчаяния. — Сука… прости меня. Какая же я мразь. Меня прошибает током от его боли. Вся моя горечь, вся эта заученная мантра про собственную бракованность моментально отходит на задний план. Я не могу видеть его таким. Не могу видеть, как человек, который ломал кости ублюдкам голыми руками, сейчас рассыпается в прах передо мной на смятых простынях. Я отбрасываю одеяло. Полностью обнаженная, подаюсь вперед. Мои колени скользят по матрасу, я вклиниваюсь между его разведенных бедер и обхватываю его голову своими руками. — Не надо, Амен, — шепчу я, прижимая его лицо к своей груди, зарываясь пальцами в его жесткие, пепельные волосы. — Посмотри на меня. Он мотает головой, отказываясь убирать руки от лица, но я настойчиво, с силой обхватываю его запястья и оттягиваю их вниз. Его глаза красные, в них стоит невыносимая мука. — В этом есть свой плюс, — я кривлю губы в слабой, почти безумной улыбке, глядя прямо в этот мрак. — Нам не нужно бояться. Прямо сейчас, в этой комнате, мы можем делать всё, что захотим. Никаких последствий. Никаких мишеней для картеля. Только ты и я. Я не жду, пока он начнет возражать или снова погрузится в самобичевание. Мои ладони скользят по его горячей, влажной от пота шее, большие пальцы нажимают на жесткие мышцы челюсти. Я подаюсь вперед и впиваюсь в его губы своими. Это не нежный поцелуй-утешение. Это отчаянная, агрессивная попытка выбить из его головы мысли о вине. Я кусаю его нижнюю губу, слизывая металлический привкус запекшейся крови. Мой язык проникает в его рот, требуя ответа, требуя той самой животной, выжигающей всё живое страсти, которая накрывала нас полчаса назад. Амен замирает на секунду, ошарашенный моим напором, но его тело реагирует быстрее раненого рассудка. Рефлексы берут свое. Из его горла вырывается низкий, вибрирующий рык. Его огромные руки срываются с матраса и мертвой хваткой впиваются в мою обнаженную талию. Он перехватывает инициативу мгновенно. Сминает мои губы, отвечая на поцелуй с такой жадной, сокрушительной силой, что у меня темнеет в глазах. Его жесткие пальцы скользят по моей спине, царапая кожу, спускаются к ягодицам и с силой сжимают их, приподнимая меня над матрасом и притирая вплотную к своему паху. Я отчетливо, пугающе ясно чувствую, как его член снова наливается тяжестью, пульсируя и твердея против всех законов физиологии, реагируя исключительно на мое голое тело и этот отчаянный контакт. Мой собственный организм отвечает мгновенно. Внизу живота стягивается знакомый, горячий узел. Тяжелая, тягучая влага снова скапливается между бедрами, предательски выдавая то, насколько сильно я его хочу. Амен отрывается от моих губ, тяжело дыша. Его глаза горят темным, расплавленным огнем. Чувство вины никуда не делось, оно просто трансформировалось в дикую, неконтролируемую потребность заставить меня забыть обо всем на свете. — Я заставлю тебя кричать так, что ты забудешь свое имя, Лиса, — хрипит он мне прямо в приоткрытые губы. Я судорожно втягиваю воздух, когда его плоть, горячая и пульсирующая, касается моего голого бедра. Амен опрокидывает меня на спину. Его тяжелое, литое тело нависает сверху, колени раздвигают мои ноги. Никаких прелюдий. Никакой осторожности. Только сырая, обнаженная потребность друг в друге, призванная стереть в порошок боль прошлых лет. Он перехватывает мои запястья, вжимая их в подушку по обе стороны от моей головы, и без предупреждения, одним мощным, глубоким толчком входит в меня до самого основания. Мой крик тонет в его окровавленных губах, а реальность снова разбивается вдребезги под ритмичный, безжалостный скрип кровати.

Амен

Время теряет свои физические границы, превращаясь в густую, вязкую субстанцию. Я не знаю, сколько часов мы провели в этом первобытном, выжигающем всё живое безумии. Комната погружена в плотный полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом уличного фонаря, который пробивается сквозь щель в шторах. Красный электронный циферблат часов на прикроватной тумбочке безразлично высвечивает «02:54». Воздух в спальне тяжелый. Он насквозь пропитан резким, терпким запахом секса, пота и влажных простыней. Я тяжело, прерывисто выдыхаю, чувствуя, как горячая капля пота медленно скатывается по моему лбу, пересекает висок и теряется в пепельных волосах. Мои легкие горят, мышцы гудят от абсолютного, тотального истощения, но это та самая правильная, исцеляющая физическая пустота, ради которой люди готовы убивать. Я лежу на спине, раскинув руки. Эва распластана на мне. Ее мокрое, разгоряченное тело тяжело придавливает мою грудную клетку, но я не хочу, чтобы она сдвигалась хотя бы на миллиметр. Я обхватываю ее влажную талию своими широкими, всё еще дрожащими от перенапряжения ладонями и одним собственническим, глухим движением притягиваю еще ближе, вжимая в себя так, чтобы между нашими телами не осталось даже молекулы кислорода. Кожа скользит по коже с тихим, влажным звуком. Моя правая рука медленно поднимается вдоль ее позвоночника. Грубые, покрытые жесткими мозолями и свежими ссадинами подушечки пальцев ведут по впадинке на ее спине. Я нащупываю выступающие позвонки и начинаю машинально, ритмично их пересчитывать. Раз. Два. Три. Это монотонное, почти гипнотическое движение заземляет меня, заставляя мозг окончательно поверить в то, что это не галлюцинация. Она здесь. Она настоящая. И в ней больше нет той скрытой угрозы, которая сводила меня с ума. Бомба обезврежена. Я смотрю в потолок, и в этой звенящей ночной тишине, нарушаемой только нашим выравнивающимся дыханием, мысли невольно делают бросок в прошлое. Мой взгляд помимо воли пробивает стены этого дома и уносится через дорогу. Туда, в обшарпанную коробку, которую я по какой-то идиотской привычке называл домом. Для меня это место никогда не было семейным гнездом. Это было чистилище. Абсолютный, беспросветный вакуум, пропахший дешевым пойлом, застоявшейся пылью и гниющим деревом. Мать для меня — просто размытое пятно, фантом, стершийся из памяти до того, как я научился осознавать реальность. А отец… отец был просто куском мяса, который методично, день за днем убивал себя алкоголем, превращая нашу жизнь в бесконечный цикл грязи и безнадежности. Я помню этот тошнотворный звук падающих пустых бутылок, помню его стеклянные, бессмысленные глаза и тяжелый запах перегара, въевшийся в саму штукатурку стен. Мой дом был могилой, в которой я задыхался с самого детства. И только здесь, в этом самом доме, где я сейчас лежу, я мог дышать. Родители Эвы кормили меня, терпели мое присутствие, давали иллюзию нормальности. Но сейчас, впитывая тишину этих комнат, я понимаю одну странную вещь. Дом пуст. Слишком пуст для людей, которые когда-то наполняли его голосами и жизнью. Моя рука замирает на середине ее спины. Кадык дергается. — Где предки? — хрипло, почти шепотом спрашиваю я в темноту. Мой голос царапает тишину, связки всё еще стянуты после криков и стонов. Эва не вздрагивает. Она не напрягается от этого внезапного вопроса, разрушающего посткоитальный транс. Она только медленно, лениво переводит дыхание, и ее теплая грудь мерно приподнимается, прижатая к моим ребрам. — Уехали, — так же тихо, без какой-либо интонационной тяжести отвечает она. Ее губы едва шевелятся, касаясь моей ключицы при каждом слове. — В Испанию. Год назад. Я свожу брови к переносице. Внутри что-то глухо, неприятно скрежещет. Год назад. Ей сейчас девятнадцать. Значит, когда ей было восемнадцать, она осталась здесь. Одна. В этом огромном, пустом доме. В городе, где нет перспектив, где ее держала только работа барменом в неоновом гадюшнике. — Почему ты не поехала с ними? — слова вырываются сами собой, резче, чем я планировал. Я поворачиваю голову, пытаясь рассмотреть ее лицо в темноте. — Тебе девятнадцать, Лиса. Солнце, Европа, нормальная жизнь, вдали от этого дерьма. Какого хера ты осталась? Эва не делает из этого трагедии. В ее голосе нет ни капли упрека, ни надрыва, ни попытки выдавить из меня жалость. Она просто чуть приподнимается на локтях. Ее длинные, спутанные волосы падают мне на лицо, щекоча щеки. Она смотрит на меня сверху вниз, и в полумраке ее зеленые глаза кажутся почти черными, бездонными. Она медленно, с какой-то изматывающей нежностью проводит указательным пальцем по жесткой линии моей челюсти. Кожа под ее ногтем вспыхивает. — Потому что если бы я уехала… куда бы ты вернулся? Фраза бьет меня под дых. Легкие забывают, как качать кислород. Я просто перестаю дышать, глядя в эти спокойные, абсолютно уверенные глаза. — Я не знала, в какое дерьмо ты вляпался, Амен, — шепчет она, и ее палец скользит ниже, очерчивая контур моей напряженной шеи, спускаясь к ключице. — Я не знала про картель. Не знала, что ты продал свою жизнь ублюдкам с пушками ради того, чтобы они не тронули меня. Я думала, ты просто сбежал. Искал лучшей доли. Она наклоняется ниже. Ее мягкие, всё еще припухшие губы касаются моей кожи прямо над ключицей. Оставляют невесомый, влажный поцелуй, от которого по моему позвоночнику прокатывается раскаленная волна. — Но даже тогда… — она отстраняется на миллиметр, ее дыхание обжигает мою грудь. — Даже думая, что ты меня предал, я не могла уехать. Потому что я знала твой дом. Знала, что там тебя ждут только сгнившие доски и призраки. Если бы ты однажды оступился… если бы ты решил вернуться, разбитый и пустой, тебе нужен был бы свет в окне напротив. Ее ладонь ложится мне на грудь, прямо туда, где сейчас, ломая ребра, бьется мое сердце. — Я должна была остаться. Я просто обязана была быть твоим маяком, Амен. На случай, если ты заблудишься в темноте. Меня просто уничтожает. Размазывает по этому матрасу ровным слоем. Масштаб ее преданности, ее слепой, фанатичной любви настолько колоссален, что мой мозг отказывается это обрабатывать. Девчонка, которую я оставил на крыльце, пожертвовала семьей, переездом, нормальным будущим, просто чтобы работать гребаным смотрителем маяка для человека, который, как она думала, выкинул ее из своей жизни. Мое дыхание сбивается. Я судорожно, со свистом втягиваю воздух через нос. Челюсти сжимаются с такой силой, что хрустят суставы. Я хочу сказать ей, что она сумасшедшая. Хочу наорать на нее за то, что она сломала себе жизнь из-за призрака. Но горло стягивает жестким, болезненным спазмом, и я не могу выдавить ни звука. Я просто лежу под ней, чувствуя себя самым конченым, но самым, сука, счастливым ублюдком на планете. Эва видит, как меня кроет. Она всё читает по моим расширенным зрачкам, по ходящим желвакам. И она не требует ответа. Ей не нужны слова благодарности или раскаяния. Ее губы снова касаются моей кожи. Она целует мою грудь, медленно спускаясь ниже. Ее прохладная, маленькая ладонь скользит по моему животу, очерчивая напряженные кубики пресса. Каждое ее движение — это концентрированная доза эндорфинов, смешанная с чистым, первобытным электричеством. Мое тело, которое секунду назад казалось выжатым досуха куском плоти, реагирует мгновенно. Это не поддается никакой физиологической логике. Мы трахались так, словно завтра не наступит, я оставил в ней все свои силы, но одного ее прикосновения, одного этого откровенного, интимного шепота оказывается достаточно, чтобы кровь снова тяжелым свинцом ударила вниз. Ее рука скользит под скомканное одеяло. Пальцы мягко, почти невесомо касаются паха, и я издаю глухой, вибрирующий стон, когда она находит мою плоть. Она снова твердая. Налитая. Пульсирующая от одного только ожидания ее ласки. Эва замирает. Я слышу, как сбивается ее собственное дыхание. Она поднимает лицо. Ее зеленые глаза в полумраке блестят от удивления и внезапно вспыхнувшего, жадного интереса. — Тебе мало, Амен?.. — ее шепот пропитан лукавством и какой-то отчаянной, женской властью, которую она только начинает в себе осознавать. Я не отвечаю. Просто смотрю на ее приоткрытые губы и тяжело сглатываю. Она опускает взгляд. Ее пальцы начинают двигаться. Медленно. Неуверенно. Она не знает тех профессиональных, отточенных движений, которыми в картельных борделях девки доводили до экстаза за пару минут. Ее ладонь скользит вверх и вниз робко, невинно, почти целомудренно, но в этой самой неумелости кроется такой дикий, выжигающий нервы эротизм, что у меня темнеет в глазах. Каждое ее неуклюжее движение, каждое случайное скольжение подушечек пальцев по чувствительной коже отзывается во мне электрическими разрядами. Я стискиваю зубы, откидывая голову на подушку. Мышцы бедер каменеют. Я пытаюсь контролировать дыхание, но оно вырывается рваными, тяжелыми толчками. Она сжимает руку чуть сильнее, пытаясь обхватить меня полностью. Ее пальцы не смыкаются. Эва тихо, судорожно выдыхает. Наклоняется ближе к моему лицу, ее волосы скрывают нас обоих, как темный шатер. — Ты такой большой… — шепчет она, и в ее голосе слышится смесь растерянности и откровенного, пьянящего возбуждения. — Я не могу обхватить… Эти слова — финальный, сокрушительный удар по остаткам моего рассудка. Звенящая, тонкая струна выдержки лопается с оглушительным треском. Мои руки срываются с простыней. Я жестко, мертвой хваткой впиваюсь в ее талию и одним мощным, слитным движением переворачиваю нас. Одеяло отлетает куда-то в сторону. Эва оказывается на спине, издав короткий, сдавленный вскрик, который тут же тонет в моих губах. Я нависаю над ней, опираясь на предплечья, и впиваюсь в ее рот. Разговор, прошлое, картель, Испания — всё это стирается в пыль, аннулируется этим жарким, отчаянным поцелуем. Я забираю ее слова, забираю ее дыхание, проникая языком глубоко, властно, заставляя ее отвечать мне с такой же первобытной жаждой. Ее руки мгновенно обвиваются вокруг моей шеи, ногти впиваются в кожу плеч, требуя продолжения. Вторая волна этого безумия накрывает нас с головой, и на этот раз я не собираюсь оставлять от нас даже пепла.