«700 дней тишины»

Эва

Я выныриваю из сна не от света утреннего солнца и не от звонка будильника, который мы давно перестали заводить. Я просыпаюсь от того, что по моей голой талии, едва касаясь кожи, скользят жесткие, шершавые подушечки пальцев. Это движение медленное, гипнотическое, доводящее до легкой дрожи. Я лежу на животе, уткнувшись лицом в смятую, пропитанную нашим общим запахом подушку. В комнате царит полумрак — плотные шторы наглухо задернуты, отсекая нас от реальности, от времени суток и от всего того дерьма, что осталось за порогом этого дома. Мы заперлись здесь почти неделю назад, и с тех пор границы между днем и ночью стерлись, превратившись в один сплошной, пульсирующий, потный марафон. Пальцы Амена спускаются ниже. Они скользят по изгибу моего бедра, задерживаясь на выпуклых рубцах старых шрамов, оглаживают их с какой-то больной, религиозной бережностью, а затем рука возвращается на поясницу. Широкая, тяжелая ладонь ложится на мой живот, и он медленно, властно тянет меня на себя, вжимая спиной в свою горячую, литую грудь. Сквозь сонную одурь я отчетливо чувствую, как в мои ягодицы упирается его каменная, пульсирующая плоть. — Амен… — мой голос звучит сипло, надломленно. Связки всё еще саднят после вчерашних криков. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но легкие не слушаются. — Мы же уснули… всего пару часов назад. У меня мышцы на ногах сводит, я их не чувствую. — Значит, тебе не придется напрягаться, Лиса, — хрипло, прямо мне в шею отзывается он. Его губы касаются моей кожи прямо под ухом, обжигая ее горячим дыханием. Я чувствую, как его зубы слегка прикусывают пульсирующую жилку. — Я всё сделаю сам. — Ты маньяк, — я выдыхаю это слово со слабой усмешкой, запрокидывая голову ему на плечо. Мой живот рефлекторно втягивается, когда его рука начинает медленно, уверенно скользить вниз, к моим бедрам. — Я просто компенсирую семьсот дней простоя, — чеканит он, и в этом низком рыке нет ни капли шутки. Только первобытный, неутолимый голод. — И мы даже не подошли к экватору. Его пальцы находят меня. Влажную, податливую, реагирующую на одно только его прикосновение. Внизу живота моментально стягивается знакомый горячий узел. Но в этот момент в тишине спальни раздается громкое, предательское урчание моего пустого желудка. Мы не ели нормальную еду уже сутки. Наш быт свелся к доставке китайской лапши, остывшей пицце и бесконечным чашкам крепкого кофе, которые мы поглощали прямо здесь, среди перевернутых одеял. Амен замирает. Его рука останавливается. Он издает тихий, вибрирующий смешок, который отзывается дрожью в его грудной клетке. — Ладно. Перерыв на дозаправку, — он нехотя отстраняется, и по моей спине тут же пробегает прохладный воздух. — Иначе ты у меня в обморок упадешь, а мне нужны твои стоны, а не отключка. Через десять минут мы сидим на смятой кровати. На моих плечах его огромная серая футболка, Амен сидит напротив в одних джинсах, расставив ноги. Между нами на матрасе валяется картонная коробка со вчерашней пиццей и два дымящихся бумажных стакана с кофе, за которыми он только что спускался к курьеру. Я откусываю кусок остывшего теста с пеперони, жуя с таким остервенением, словно это мишленовское блюдо. Амен не ест. Он пьет свой черный кофе, упираясь локтями в колени, и просто смотрит на меня. Его взгляд тяжелый, сканирующий. Он следит за тем, как я жмурюсь от глотка горячего кофе, как облизываю губы от томатного соуса. В его голубых глазах плещется такая концентрированная, собственническая жажда, что мне становится тесно в собственной коже. — Хватит на меня так пялиться, — я кидаю недоеденную корку обратно в коробку, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Я ем как неандерталец. — Ешь, — коротко бросает он, забирая из моих рук стакан с кофе и ставя его на тумбочку. Он подается вперед. Его пальцы ложатся на мой подбородок, большой палец грубо, но смазанно проводит по моей нижней губе, стирая каплю соуса, а затем он отправляет этот палец себе в рот. Мое дыхание сбивается. — Знаешь, — шепчу я, опираясь руками о матрас и чуть отклоняясь назад, — ты отвратительно на меня влияешь. Я пропустила две важные лекции. Если меня отчислят, это будет на твоей совести. — Я куплю тебе этот универ, если захочешь, — его губы кривятся в наглой, циничной усмешке. Он сокращает дистанцию, нависая надо мной. Его широкие ладони ложатся на мои бедра поверх ткани футболки. — Тебе вообще не обязательно туда ходить. — Еще чего, — я фыркаю, хотя пульс уже бьет в висках. Мои пальцы зарываются в его пепельные волосы на затылке. — Кто-то должен сажать таких отморозков, как ты. — Попробуй, — он резко, одним рывком притягивает меня к себе. Коробка с пиццей летит куда-то на пол, но нам обоим уже плевать. — Арестуй меня, Лиса. Я готов к полному досмотру с пристрастием. Его губы врезаются в мои. Со вкусом кофе и табака. Мои ноги машинально обвиваются вокруг его талии, и вся эта иллюзия завтрака растворяется в скрипе кровати и его сбитом, тяжелом дыхании.

***

Черный, тонированный «Тахо» пожирает асфальт трассы. В салоне густо пахнет дорогой кожей, бензином и сигаретами Амена. Из колонок глухо, монотонно бьют тяжелые басы какого-то безымянного трека, создавая давящий, вибрирующий фон. Я сижу на пассажирском сиденье, закинув ноги в массивных кроссовках на бардачок. На коленях раскрыта толстая папка с распечатками по трасологии и судебно-медицинской экспертизе. Мне нужно нагнать пропущенный материал перед зачетом. Амен ведет машину одной рукой, расслабленно откинувшись на спинку. Его левая рука лежит на руле, а правая, с всё еще сбитыми, воспаленными костяшками, покоится на подлокотнике. Он выглядит спокойным, но я знаю, что это спокойствие хищника, который постоянно сканирует периметр. — ...характер колото-резаных ран напрямую зависит от длины и заточки клинка, — монотонно зачитываю я вслух, хмурясь и водя маркером по тексту. — При вхождении лезвия под углом в сорок пять градусов в межреберное пространство, возникает риск заклинивания орудия в костной ткани жертвы... Я поднимаю глаза от текста, задумчиво прикусывая колпачок маркера. — Пишут, что в таких случаях нападающий часто оставляет нож в ране из-за анатомического спазма тканей. Глупость какая-то. Кто бросит свое орудие с отпечатками на месте преступления? Амен усмехается. Коротко, глухо, не отрывая взгляда от дороги. — Тот, кто никогда не резал людей в реальной жизни, Лиса, — произносит он ровно, перестраиваясь в левый ряд. — Твой учебник писали теоретики в белых халатах. Я поворачиваю голову, выгибая бровь. — О, неужели? Профессор Хадсон готов прочитать мне лекцию по прикладной анатомии? Он бросает на меня быстрый, тяжелый взгляд. В его глазах нет шутки. Там плещется ледяная, жуткая реальность последних двух лет, от которой у меня по спине должен был бы пробежать мороз, но вместо этого низ живота сводит от странного, адреналинового возбуждения. — Нож вязнет не из-за спазма, — чеканит он, возвращая взгляд на трассу. — Он вязнет, потому что ребра — это жесткий каркас. Если ты бьешь снизу вверх, лезвие почти стопроцентно врезается в кость. И если ты просто потянешь его на себя, ты его не вытащишь. Кость зажмет сталь, а кровь сделает рукоятку скользкой. Пальцы сорвутся. Он убирает правую руку с подлокотника и ловит мою левую руку. Его широкая, горячая ладонь жестко обхватывает мое запястье, заставляя меня выронить маркер. — Чтобы вытащить клинок, — его голос падает до угрожающего, бархатного шепота, пробирающего до костей. Он медленно, с силой проворачивает мою кисть в своей руке, демонстрируя движение. — Нужно сделать резкий доворот кисти на девяносто градусов в момент рывка. Ты раздвигаешь кости самим лезвием, ломаешь хрящ и расширяешь раневой канал. Тогда нож выходит легко. Я перестаю дышать. Воздух застревает в легких. Я смотрю на наши сплетенные руки, на его избитые костяшки, которые сейчас держат мое запястье, и в голове кристально ясно пульсирует понимание: он это знает не из книг. Он знает, как хрустит человеческий хрящ под лезвием. Он знает, как скользит кровь по рукоятке. Любая нормальная девчонка на моем месте вырвала бы руку и выскочила из машины на ближайшем светофоре. Но я не нормальная. Я сломанная, зависимая идиотка, которую этот мрак заводит до дрожи в коленях. Я не отстраняюсь. Я медленно переворачиваю свою ладонь в его хватке и переплетаю наши пальцы. — Надо же, — мой голос звучит чуть сипло, когда я смотрю на его напряженный профиль, на черные шипы терновника, выглядывающие из-под воротника. — Значит, если я найду труп с расширенным раневым каналом и сломанным ребром, я буду знать, что убийца — профессионал. Или, как минимум, выпускник картельного университета. Амен резко бьет по тормозам на красном свете. Машина замирает. Он поворачивает голову ко мне, и его голубые глаза темнеют, затапливаясь абсолютно черной, хищной потребностью. — Если ты найдешь такой труп, Лиса, — выдыхает он, наклоняясь ко мне так близко, что наши губы почти соприкасаются. — Ты закроешь глаза, перевернешь страницу своего гребаного отчета и забудешь об этом. Потому что это не твоя война. Он отпускает мою руку, чтобы жестко, властно лечь ладонью на мое бедро, прямо поверх джинсов. Его пальцы с силой сжимают мышцу. — А по поводу анатомии... — хрипит он мне в губы. — Я могу продемонстрировать тебе пару болевых точек прямо сейчас, на заднем сиденье. Учебники тебе такого не расскажут. — Зеленый свет, Хадсон, — шепчу я, чувствуя, как между ног становится невыносимо горячо от одного его давления на мое бедро. — Следи за дорогой. Иначе мы до университета не доедем. — Мы до него уже не доедем, — рычит он, резко выворачивая руль и сворачивая с трассы на пустую, гравийную обочину.

***

Мы продолжали стирать границы времени, утопая в этом животном, изматывающем ритме, пока реальность всё-таки не выбила дверь с ноги. У меня смена в «Неоне». Я стою перед огромным ростовым зеркалом в своей спальне. В комнате пахнет моим парфюмом, лаком для волос и легким, едва уловимым шлейфом сигарет Амена. Я методично, штрих за штрихом, наношу тушь на ресницы. На мне моя “рабочая униформа”. Экстремально короткая, черная плиссированная юбка, которая едва прикрывает бедра, и бордовый топ с открытыми плечами, плотно обтягивающий грудь. Волосы стянуты на затылке в тугой, гладкий высокий хвост, открывая длинную шею. Я смотрю на свое отражение и кривлю губы в легкой, самоуверенной ухмылке. Я знаю, как выгляжу. Я выгляжу горячо. За два года работы в клубе я научилась использовать свою внешность как щит и как оружие, заставляя пьяных ублюдков оставлять чаевые, не позволяя им переходить черту. Но сейчас этот наряд бьет по нервам только одному человеку. И он стоит прямо за моей спиной. Амен прислонился плечом к дверному косяку, скрестив массивные руки на груди. На нем черные джинсы и темная футболка, обтягивающая бугры мышц. Он не произнес ни слова за последние десять минут, но его молчание — это не спокойствие. Это тишина перед сходом лавины. Я физически чувствую тяжесть его взгляда. Он сканирует меня так, словно сдирает кожу: от обнаженных плеч и ключиц вниз, по линии талии, к голым ногам. В комнате воздух сгущается так, что его можно резать ножом. — Ты никуда в этом не пойдешь, — его голос звучит низко, ровно, но в этой ровности скрыта абсолютная, непререкаемая угроза. Я спокойно закручиваю тюбик с тушью, бросаю его в косметичку и поворачиваюсь к нему лицом. — Пойду, Амен, — так же ровно отвечаю я. — У меня смена начинается через сорок минут. И я уже опаздываю. Его челюсти сжимаются с таким усилием, что на скулах перекатываются желваки. Он отталкивается от косяка и делает медленный, тяжелый шаг в мою сторону. — Эва, блядь, у тебя юбка заканчивается там же, где начинается, — процеживает он сквозь зубы. Его глаза темнеют, превращаясь в два штормовых океана. — Ты собираешься наливать пойло ублюдкам, которые будут пялиться на тебя так, словно ты пункт в меню. — Они всегда так пялятся, — я пожимаю обнаженными плечами, сохраняя внешнее спокойствие, хотя пульс уже начинает ускоряться. — Это «Неон». Там платят за иллюзию доступности. Я наливаю алкоголь, они оставляют деньги. Никто меня не трогает. Барная стойка достаточно широкая. — Достаточно широкая? — он издает глухой, злой смешок, делая еще один шаг. Теперь нас разделяет меньше метра. Я вынуждена задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты думаешь, кусок дерева остановит обдолбанного отморозка, которому сорвет крышу от твоих голых ног? — Меня там знают. Охрана... — Охрана там — кучка тупых амбалов, которым я сломаю кадыки за три секунды, если они хотя бы моргнут не вовремя! — рычит он, нависая надо мной. Его грудная клетка тяжело вздымается. — Я сказал — сними это. Ты туда не поедешь. Меня прошибает волной горячего упрямства. Вся эта картельная диктатура, которую он привык включать по щелчку пальцев, со мной не работает. Я упираюсь руками в бока и делаю шаг ему навстречу, намеренно сокращая дистанцию до минимума. Моя грудь почти касается его футболки. — Знаешь что, Хадсон? — мой голос звенит от напряжения. — Меня не было в твоей жизни два года. И все эти два года я как-то выживала. Я платила налоги за этот огромный дом, чтобы его не забрали за долги. Я покупала себе таблетки. Я жила на эти гребаные чаевые. И я не собираюсь бросать работу только потому, что у тебя вдруг проснулся инстинкт собственника. Амен тяжело дышит. Его ноздри раздуваются. Руки, всё еще скрещенные на груди, напряжены так, что вены на предплечьях вздуваются толстыми канатами. — Тебе нужны деньги? — он подается вперед, его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. — Сколько? Назови сумму. Я могу купить тебе этот клуб прямо сегодня вечером. Я могу завалить весь этот ебаный дом наличкой до самого потолка. Тебе больше никогда не придется улыбаться пьяной мрази. — Мне не нужны твои деньги! — выплевываю я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Ты не понимаешь? Дело не в купюрах. Дело в том, что это моя жизнь. Моя территория. Ты не можешь просто ворваться сюда, трахать меня до потери пульса, а потом запереть в золотой клетке, потому что тебе так спокойнее! — Спокойнее? — он резко выбрасывает руку вперед, жестко обхватывая мою шею у самого основания. Его пальцы не сжимаются, они просто фиксируют меня на месте, но от одного этого собственнического, горячего прикосновения низ моего живота предательски сводит судорогой. — Я не могу спать, Лиса, — хрипит он мне в губы, его дыхание обжигает мою кожу. — Я не могу нормально дышать, когда знаю, что ты идешь туда одна. Что кто-то может просто посмотреть на тебя. Я переломаю ноги любому, кто задержит на тебе взгляд дольше гребаной секунды. Я сглатываю вязкую слюну. Его пальцы на моей шее обжигают. Эта его агрессивная, тотальная зависимость пугает и заводит одновременно до такой степени, что у меня подкашиваются колени. Но я не могу уступить. Если я сейчас сломаюсь, я превращусь в его тень. А мы не знаем, что будет завтра. Картель всё еще дышит ему в затылок. Я поднимаю руки и накрываю его ладонь, лежащую на моей шее. Медленно, но твердо оттягиваю его пальцы вниз. — Тебе придется научиться с этим справляться, Амен, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. Мой голос дрожит, но я стою на своем. — Я не кукла, которую можно спрятать в коробку. Я еду на работу. И я вернусь под утро. Амен смотрит на меня долгим, тяжелым, немигающим взглядом. Его челюсти сжаты до белизны. На секунду мне кажется, что он просто закинет меня на плечо и запрет в этой спальне, но он разжимает пальцы. Он делает шаг назад, освобождая мне проход, но его глаза остаются темными и холодными. — Езжай, — бросает он глухо, отворачиваясь к окну. — Опоздаешь на смену. Я хватаю сумку с туалетного столика, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого его тона. Я хочу подойти, прижаться к его спине, сказать, что всё будет нормально, но вместо этого разворачиваюсь и выхожу из комнаты, оставляя его одного в пустом, гудящем от напряжения доме. Я выиграла этот спор. Но, спускаясь по лестнице, я отчетливо понимаю, что это затишье перед настоящей бурей.

Амен

Грохот перфоратора вгрызается в черепную коробку, вибрируя где-то на уровне затылка. Воздух густой, седой от цементной пыли и запаха гниющего дерева, которое рабочие прямо сейчас выдирают с мясом из дверных проемов. Я стою посреди того, что когда-то было гостиной моего так называемого дома, засунув руки в карманы джинсов, и тупо смотрю, как двое нанятых мужиков кувалдами сносят остатки перекошенной несущей стены. Эта физическая, грязная разруха работает как анестезия. Шум заглушает мысли, пыль оседает на связках, не давая лишний раз дышать. Я вливаю в эту халупу наличку не для того, чтобы пустить здесь корни. Мне нужно просто придать ей товарный вид, сбагрить риелторам и стереть эту геометку с лица земли. Сквозь грохот строительного мусора я краем глаза фиксирую движение во дворе. К выпотрошенному крыльцу молча подходят двое. Тизиан и Йоран. На них нет рабочих курток или костюмов — просто темные, неброские шмотки, под которыми даже слепой угадает кобуру. Они останавливаются в паре метров от меня, стряхивая пыль с обуви. Тизиан окидывает взглядом разобранную крышу, потом переводит тяжелый, темный взгляд на меня. Я делаю знак рабочим перекурить. Перфоратор затыкается. На уши мгновенно давит звенящая тишина. — Решил переквалифицироваться в прорабы? — голос Йорана звучит ровно, но с легкой, скребущей иронией. Он достает зажигалку, щелкая крышкой. Я молча подхожу к подоконнику, на котором валяется моя пачка, выбиваю сигарету и прикуриваю. Дым едким комком прокатывается по горлу. — Что надо? — сухо бросаю я, не глядя на них. Тизиан делает шаг вперед. В его движениях нет враждебности, но есть та самая напряженная, собачья настороженность, с которой картельские псы всегда реагируют на отклонения от плана. — Ты пропал, Амен, — глухо произносит Тиз. — Неделю не отсвечиваешь. Телефон вне зоны, на встречи не выходишь. Босс пока не задает вопросов, но ты сам знаешь, как это работает. Ты слишком глубоко застрял у этой девчонки. Мои челюсти автоматически сжимаются. Мышцы на предплечьях каменеют, пульс делает тяжелый, глухой удар прямо в основание горла. Одно только упоминание ее в их присутствии вызывает во мне неконтролируемый, животный рефлекс — закрыть, спрятать, перегрызть глотку любому, кто просто произнесет ее имя вслух. — Это не ваше дело, — мой голос падает до угрожающего, скрежещущего шепота. Я выпускаю струю дыма прямо в лицо Тизиану. — Свою работу я выполняю. Мои личные передвижения вас не ебут. Йоран качает головой, выпуская дым в сторону. — Нас — нет. Но ты теряешь фокус. Мы приехали сюда закрывать дела, а не играть в семью, Амен. Она тянет тебя на дно. Если наверху решат, что она делает тебя уязвимым… — Если кто-то наверху хотя бы посмотрит в сторону этого дома, — я делаю резкий шаг к Йорану, сокращая дистанцию так, что мы почти сталкиваемся грудью. Мои связки натянуты до предела, слова вылетают как битое стекло. — Я вырежу половину филиала. Ты меня понял? Йоран не отступает, но его глаза сужаются. Он считывает мою агрессию, видит эту неадекватную, сорванную резьбу. Тизиан тяжело вздыхает, вклиниваясь между нами. — Остынь. Никто ее не трогает. Мы просто пытаемся понять, какой у тебя план. Я отступаю на полшага. Тру переносицу пальцами, чувствуя, как под кожей бьется пульс. План. У меня был ебаный план. Спихнуть активы и исчезнуть. — План всё тот же, — чеканю я, глядя сквозь них на пыльную дорогу. — Я привожу эту помойку в порядок. Выставляю на продажу. Как только сделка закрывается, мы сворачиваемся и валим обратно в Сиэтл. Слова слетают с губ легко, по заученной схеме, но внутри, под ребрами, что-то с тошнотворным хрустом ломается. Я смотрю на дом Эвы напротив. На темные окна ее спальни, где еще утром я задыхался в ее волосах. И в этот момент я кристально ясно понимаю, что прямо сейчас, стоя на руинах своего прошлого, я лгу. Я просто не знаю, кому именно — Тизиану, чтобы они отъебались, или самой Эве, которая думает, что мы будем вместе. Или самому себе. Потому что я физически не смогу сесть в самолет до Сиэтла без нее. И я так же прекрасно знаю, что забрать ее в мой мир — значит подписать ей смертный приговор.

***

Ночь вваливается в дом Эвы тяжелой, удушающей духотой. Я стою посреди темной кухни. Тишина здесь не такая, как на стройке. Она не пустая — она вязкая, давящая на барабанные перепонки, липкая от паранойи. Свет выключен, только уличный фонарь отбрасывает на столешницу длинные, искаженные тени. На часах час ночи. Эва в «Неоне». Я делаю очередную, глубокую затяжку, сжигая третью сигарету подряд за последние двадцать минут. Никотин уже не вставляет, он просто оседает горечью на языке и сушит горло. Мои костяшки, сбитые еще несколько дней назад, нестерпимо ноют, зудят, требуя физического контакта с чьей-нибудь челюстью. Я начинаю мерить шагами кухню. Пять шагов до окна, разворот, пять шагов до холодильника. Как гребаный тигр в вольере. Мой мозг, заточенный на постоянный контроль периметра, сейчас играет против меня. Он методично, в мельчайших деталях подкидывает мне картинки того, что сейчас происходит там, в неоновом свете этого гадюшника. Я закрываю глаза и вижу ее. Эту экстремально короткую черную юбку, которая задирается при каждом шаге, когда она тянется за бутылкой к верхней полке. Вижу этот бордовый топ, обтягивающий грудь, которую я покрывал синяками и поцелуями. Я вижу сальные, пьяные взгляды ублюдков, сидящих за барной стойкой. Вижу, как они скользят по ее ногам, как оценивают ее открытую шею. Как какой-то обдолбанный мажор протягивает ей купюру, специально касаясь ее пальцев. Блядь. Я резко останавливаюсь и со всей дури бью кулаком по дубовой столешнице. Глухой удар сотрясает кухню, отзываясь острой вспышкой боли в пальцах, но это не помогает. Ломка только усиливается. Я пытаюсь дышать. Пытаюсь включить рациональность, которой меня дрессировали в Сиэтле. «Успокойся. Она делает свою работу. Это просто куски мяса по ту сторону стойки. Она не смотрит на них. Она вернется к тебе». Но картельная, искореженная психика рвет эту логику в клочья. Дело не в том, что она им улыбается. Дело в том, что они вообще имеют право на нее смотреть. Я хочу выжечь глаза каждому, кто задержит на ней взгляд дольше необходимого. Эта потребность владеть ею тотально, изолировать ее от всего остального мира сводит меня с ума. Я не могу дать ей свободу, потому что свобода означает риск. Я тушу окурок о дно пепельницы, вдавливая его с такой силой, что фильтр лопается. Хватаю со стола ключи от «Тахо». Металл холодит вспотевшую ладонь. Рациональность сдыхает окончательно. Я не выдержу здесь до утра. Если я прямо сейчас не увижу ее, не заберу оттуда — я просто разнесу этот дом по кирпичам. Я глушу мотор в темном переулке, в квартале от черного входа в «Неон». Выхожу из машины, хлопая тяжелой дверью, и прислоняюсь поясницей к крылу. Достаю четвертую сигарету за час. Чиркаю зажигалкой. Пламя на секунду выхватывает из темноты мои напряженные до предела черты лица. Я затягиваюсь так глубоко, что фильтр обжигает пальцы, пытаясь запихать обратно под ребра эту дикую, сжирающую меня изнутри паранойю. Не работает. Никотин только разгоняет кровь. Я бросаю окурок в лужу, раздавливая его тяжелым ботинком, и иду к центральному входу. Внутри клуба всё так же мерзко, как я помню. Тяжелый, вибрирующий бас бьет по барабанным перепонкам, стробоскопы режут глаза, воздух пропитан кислым запахом дешевого пива, сладкого вейпа и чужого пота. Я протискиваюсь сквозь потную толпу на танцполе, работая плечами и не обращая внимания на недовольные выкрики. Мой взгляд сканирует пространство с профессиональной холодностью, пока не цепляется за неоновую вывеску бара. И за нее. Эва стоит за стойкой, в эпицентре этого блядского хаоса. В этом своем бордовом топе, с открытыми ключицами, по которым скользят блики от диско-шара. Она профессионально, короткими, отточенными движениями взбалтывает шейкер. Волосы стянуты в высокий хвост, несколько прядей прилипли к влажной шее. Она выглядит так, словно принадлежит этому месту. И она выглядит охуительно. Но мой взгляд моментально смещается правее. У самой стойки, облокотившись на нее локтями, трутся два мажора. Классические мальчики из колледжа в брендовых поло, которые привыкли покупать всё, на что укажут пальцем. И прямо сейчас они в открытую, не стесняясь, жрут Эву глазами. Один из них что-то кричит ей сквозь музыку, скаля идеально белые зубы. Внутри меня что-то щелкает и обрывается. Холодная, расчетливая ярость затапливает сознание, вытесняя остатки здравого смысла. Я подхожу к стойке, вклиниваясь ровно между этими ублюдками. Плечом жестко отодвигаю того, что стоял ближе к ней. Он возмущенно дергается, открывает рот, чтобы что-то вякнуть, но натыкается на мой взгляд. Я даже не меняюсь в лице — просто смотрю на него сверху вниз так, как смотрел на должников картеля за секунду до того, как сломать им колени. Пацан сглатывает, бледнеет и молча делает шаг назад. Я достаю из кармана сложенную пополам стодолларовую купюру и с глухим стуком припечатываю ее к влажной деревянной стойке. Сажусь на высокий барный стул. — Виски. Чистый, — произношу я ровно, глядя прямо на Эву. Она замирает. Шейкер в ее руках останавливается. Эва поднимает на меня свои зеленые глаза. Секунду она выглядит ошарашенной, но потом уголки ее губ медленно, понимающе ползут вверх. Она не злится. Она видит меня насквозь — видит всю эту мою больную, собственническую ломку, из-за которой я примчался сюда посреди ночи. Она качает головой с едва заметной, мягкой усмешкой. — Неугомонный, — читаю я по ее губам сквозь грохот басов. Она отворачивается, чтобы разлить готовый коктейль по бокалам для тех самых мажоров. Я не отрываю от нее немигающего взгляда. Слежу за каждым изгибом ее спины, за тем, как натягивается ткань юбки на ее бедрах. Она ставит бокалы перед парнями. Тот самый, которого я оттер плечом, осмелев, внезапно тянется вперед. Его пальцы скользят по запястью Эвы, когда она забирает деньги. — Эй, крошка, — кричит он, пытаясь перекрыть музыку. — Может, дашь свой номер? После смены покатаемся. Мои челюсти сжимаются с такой силой, что в ушах раздается хруст. Правая рука, лежащая на барной стойке, сама собой сжимается в кулак. Костяшки белеют. Мозг уже просчитывает траекторию: схватить его за волосы, с размаху приложить лицом о дубовую столешницу, а потом переломать пальцы, которыми он посмел к ней прикоснуться. Одно движение. Но Эва реагирует быстрее. Она плавно, но жестко выдергивает свою руку. Ее лицо в секунду теряет любую приветливость, превращаясь в ледяную маску. — Я здесь наливаю напитки, а не обслуживаю комплексы, — чеканит она так громко и холодно, что мажор осекается. — Забрал коктейль — свободен. Не задерживай очередь. Она отворачивается от него, даже не дожидаясь реакции, и берет с полки бутылку "Джек Дэниэлс". Мажоры, переглянувшись, сваливают в сторону танцпола. Я медленно, с трудом разжимаю кулак, чувствуя, как адреналин колотится в висках. Эва ставит передо мной рокс с винтовым дном и наливает алкоголь на два пальца. Затем подцепляет мою сотню, пробивает заказ на кассе и кладет передо мной сдачу. Восемьдесят с лишним баксов. Я даже не смотрю на деньги. Беру бокал. — На чай, — бросаю я сухо. Эва опирается локтями о стойку, приближая свое лицо к моему. В ее глазах пляшут озорные, уверенные искры. Она сгребает купюры длинными пальцами и небрежно бросает их в стеклянную банку для чаевых. — Ты невыносим, Хадсон, — произносит она, и в этом нет ни капли агрессии, только чистая констатация факта. — Знаю. Я делаю обжигающий глоток виски. Алкоголь прокатывается по горлу жестким комком, немного расслабляя стянутые мышцы. Мне почти удается убедить себя, что всё под контролем. Я приехал, я сел рядом, она здесь, она моя. И в этот момент сбоку раздается звонкий, раздражающе знакомый женский голос. — Эва, у меня шестой столик блюет прямо на диван, вызови уборщиков! Я замираю. Бокал в моей руке останавливается на полпути к губам. К стойке, прямо рядом со мной, протискивается девчонка в униформе официантки. В коротких шортах, с растрепанными светлыми волосами. Бри. Та самая официантка, которую я пару недель назад в состоянии абсолютного, пьяного отчаяния притащил в свой дом. Та самая, которую я хотел трахнуть, чтобы просто стереть Эву из памяти, но не смог даже заставить себя до нее дотронуться, и в итоге вышвырнул за дверь, как мусор, сунув ей стопку наличных. Мир вокруг меня внезапно сжимается до размеров булавочной головки. Эва кивает ей, доставая из-под стойки рацию. — Сейчас передам, Бри. Сделай пока... Она не договаривает. Бри, до этого смотревшая только на Эву, переводит взгляд на меня. Наши глаза встречаются. Ее лицо вытягивается. Улыбка слетает с губ моментально. В глазах Бри вспыхивает узнавание, а следом за ним — жгучая, неприкрытая обида, смешанная со злостью униженной женщины. Она смотрит на меня, на мой недопитый виски, а потом переводит взгляд на Эву, которая всё еще стоит слишком близко ко мне. Я делаю еще один глоток, заставляя свое лицо оставаться абсолютно непроницаемым. Смотрю прямо перед собой, на ряды бутылок. Каждая мышца в моем теле натягивается, как гитарная струна перед разрывом. — Эва, — голос Бри звучит странно. Тонко, надломленно и ядовито. — Подойди на секунду. Эва хмурится, не понимая резкой смены настроения подруги, но делает шаг в ее сторону, наклоняясь через стойку. Бри прикрывает рот ладонью и что-то быстро, яростно шепчет Эве прямо на ухо, при этом не сводя с меня злого, торжествующего взгляда. Я не слышу ни слова. Музыка глушит всё. Но я вижу всё остальное. Я вижу, как Эва замирает. Как ее спина внезапно становится неестественно прямой, словно в нее вогнали стальной прут. Я вижу, как теплый, живой блеск в ее зеленых глазах гаснет, заливаясь мертвым, серым пеплом. Ее губы сжимаются в тонкую, бескровную линию. Лицо, которое еще минуту назад светилось от нашей с ней игры, превращается в непроницаемую, холодную маску из воска. Она медленно отстраняется от Бри. Опускает глаза на свои руки, лежащие на барной стойке. Бри, довольная произведенным эффектом, разворачивается и исчезает в толпе с подносом. Я сижу, сжимая в руке стеклянный бокал с такой силой, что он вот-вот лопнет. В горле встает тошнотворный, кислый ком. Пиздец. Просто ебаный пиздец. Эва не поднимает на меня глаз. Она берет грязную тряпку и начинает методично, с остервенением тереть идеально чистую поверхность стойки в метре от меня. Она больше не в моем макрокосме. Она снова там, на дне, куда я сам ее и сбросил.