«700 дней тишины»

Амен

Лед в моем роксе давно растаял, превратив остатки элитного виски в мутную, теплую воду. Я сижу за барной стойкой уже гребаных три часа. Басы клубной музыки продолжают методично долбить по барабанным перепонкам, стробоскопы выжигают сетчатку, но я не двигаюсь с места. Я просто смотрю на нее. Мое лицо, еще недавно искаженное ревностью и яростью, теперь стянуто тяжелой, бетонной плитой сожаления. Вся та собственническая спесь, с которой я пришел сюда разгонять мажоров, испарилась в ту самую секунду, когда Бри открыла свой рот. Эва работает как идеально отлаженный механизм. Автоматически принимает заказы, смешивает алкоголь, отсчитывает сдачу. Ни одной лишней эмоции, ни одного взгляда в мою сторону. Я для нее просто перестал существовать в этой плоскости. Она возвела между нами глухую стену из ледяного отчуждения, и эта стена давит на меня сильнее, чем дуло пистолета, приставленное к виску. Я знаю, что именно нашептала ей Бри. Мне не нужно уметь читать по губам, чтобы восстановить этот ядовитый текст. «Он притащил меня к себе домой. Он хотел меня трахнуть». И самое ублюдочное во всем этом то, что это правда. Фактическая, грязная правда. Я закрываю глаза, с силой потирая переносицу большим и указательным пальцами. Память безжалостно подкидывает мне обрывки той ночи. Это было две недели назад. Меня крыло от осознания того, что я вернулся в этот город, что она ходит где-то рядом, дышит со мной одним воздухом, а я не имею права даже подойти к ней. Я напился до состояния животного оглушения и притащил эту девчонку в свой разоренный дом. Я хотел забыться. Я, блядь, отчаянно, до кровавых соплей хотел стереть Эву из своей подкорки. Я хотел доказать самому себе, что мое тело способно реагировать на кого-то еще. Что я не конченый наркоман, у которого ломка только по одному конкретному сорту. Но это был самый жалкий провал в моей жизни. Я помню, как Бри сидела на моем пыльном диване. Помню запах ее сладкого, тошнотворного парфюма, от которого у меня сводило желудок. Ее кожа была чужой. Ее дыхание было чужим. Она не была Эвой. Моя физиология просто отказала. У меня даже не встал. Мой член, который сейчас пульсировал и каменел от одного только взгляда на ключицы Эвы, в ту ночь был абсолютно мертв. Я смотрел на полуголую Бри, и внутри меня поднималась такая глухая, черная волна отвращения к самому себе, что хотелось выблевать собственные внутренности. Я не смог заставить себя даже поцеловать ее. Я просто сунул ей в руки пачку наличных и выставил за дверь в ночь, чувствуя себя самым ничтожным куском дерьма на этой планете. Но Эва этого не знает. Для нее я просто ублюдок, который вернулся в город и первым делом потащил в постель ее же коллегу, а теперь, спустя пару недель, решил поиграть в собственника и запереть ее саму в спальне. Я сжимаю стакан так, что грани впиваются в кожу. Вина пульсирует в висках, отдавая тупой болью в затылок. Я сам всё разрушил. Своими же руками. Снова. Смена заканчивается в четыре утра. Толпа редеет. Неоновые вывески начинают поочередно гаснуть. Я вижу, как Эва протирает стойку в последний раз, снимает бейджик и скрывается в подсобке. Я молча встаю, бросаю стакан на деревянную поверхность и выхожу через черный ход на улицу. Воздух снаружи сырой, пропитанный предрассветным холодом и запахом мокрого асфальта. Я подхожу к своему внедорожнику, снимаю его с сигнализации, но в салон не сажусь. Стою у пассажирской двери, засунув руки в карманы куртки, и жду. Она выходит минут через десять. Накинула поверх своего бордового топа объемную кожаную куртку, спрятала руки в карманы. Ее шаг ровный, лицо ничего не выражает. Она подходит к машине, даже не поднимая на меня глаз. Я молча открываю перед ней тяжелую дверь «Тахо». Эва забирается внутрь. Никаких пререканий, никаких попыток уйти пешком или вызвать такси. Эта ее покорная, безразличная тишина пугает меня до холодной испарины вдоль позвоночника. Если бы она кричала, если бы била меня кулаками в грудь — это была бы жизнь. Но сейчас она просто оболочка. Я обхожу капот, сажусь за руль и захлопываю дверь. Пространство салона мгновенно отсекает нас от улицы. Внутри пахнет дорогой кожей и моим парфюмом, но сейчас этот воздух кажется густым, отравленным. Я завожу двигатель. Восьмицилиндровый мотор отзывается глухим, утробным рыком, но я не переключаю передачу. Мои руки сжимают оплетку руля. Я поворачиваю голову в ее сторону. Эва сидит, отвернувшись к окну. В тусклом свете уличного фонаря ее профиль кажется высеченным из мрамора. Безупречным и абсолютно холодным. Связки натягиваются. Я тяжело сглатываю, пытаясь протолкнуть слова через пересохшее горло. — Эва, нам надо поговорить. Мой голос звучит низко, хрипло, заполняя тишину салона. Она даже не шевелится. Ее взгляд по-прежнему устремлен куда-то в темноту улицы, сквозь тонированное стекло. — Мне не о чем с тобой говорить, Амен, — произносит она ровно. В ее тоне нет истерики. Только пепел. Она делает едва заметный вдох, и следующая фраза вонзается мне прямо под ребра. — Это было до меня. Эта формулировка. «До меня». Она намеренно стирает наше прошлое. Она ведет себя так, словно мы только что познакомились, словно те два года, когда она ждала меня, и эта последняя неделя, когда мы буквально въедались друг в друга под одеялом, просто не существуют. Она пытается ампутировать эту боль вместе со мной. — Ты должна меня выслушать, — жестко настаиваю я, убирая руки с руля. Я подаюсь всем корпусом в ее сторону, нарушая ее личное пространство, желая заставить ее посмотреть на меня. — То, что она тебе сказала... это не то, что ты думаешь. Я не трогал ее. Я не смог. Эва медленно, очень медленно поворачивает ко мне голову. Ее зеленые глаза, которые еще несколько часов назад смотрели на меня с озорством и жаром, теперь абсолютно пусты. Это взгляд, которым смотрят на незнакомого, неприятного прохожего. Холодный. Испепеляющий. Уничтожающий всё на своем пути. Она не произносит ни слова. Она просто смотрит на меня этим мертвым взглядом, в котором нет ни капли жалости, ни капли веры. Она словно забивает последний гвоздь в крышку моего гроба. Этот взгляд ломает меня пополам. Вся моя оправдательная речь, все слова, которые я судорожно собирал в голове, рассыпаются в прах. Мои челюсти сжимаются с глухим щелчком. Я замолкаю. Я просто отворачиваюсь, с силой вбивая рычаг коробки передач в положение Drive, и бью по газам. Внедорожник срывается с места, увозя нас в глухую, удушающую тишину предрассветного города.

Эва

Остаток пути до дома мы едем в удушающей, вакуумной тишине. Эта тишина плотнее бетона, она давит на грудную клетку так, что каждый вдох дается с физической болью. Я смотрю в боковое стекло, на проносящиеся мимо смазанные огни фонарей, но перед глазами стоит только одно — самодовольное, пропитанное ядовитым торжеством лицо Бри, когда она шептала мне на ухо эту грязь. «Он притащил меня к себе домой. А потом выставил за дверь, как дешевую шлюху, швырнув в меня пачкой стодолларовых купюр». Эти слова въелись под кожу, отравляя кровь. Меня колотит мелкая, неконтролируемая дрожь, которую не может унять даже включенная на максимум печка в салоне внедорожника. Как только тяжелый «Тахо» останавливается на подъездной дорожке у моего дома, я не жду, пока он заглушит двигатель. Я дергаю ручку двери и буквально вываливаюсь в сырую, предрассветную прохладу. Холодный воздух бьет по разгоряченному лицу, но не отрезвляет. Я почти бегу к крыльцу, путаясь в собственных ногах. Пальцы судорожно шарят по дну сумки, выуживая связку ключей. Металл звенит, ударяясь друг о друга. Руки трясутся так сильно, что я трижды промахиваюсь мимо замочной скважины. Металл скрежещет по металлу, раздражая натянутые до предела нервы. За спиной раздается тяжелый хлопок дверцы машины. Хруст гравия под его ботинками. Амен нагоняет меня за несколько широких шагов. Его массивная тень накрывает меня целиком, отсекая от тусклого света уличного фонаря. — Давай я, — его голос звучит низко, хрипло, прямо над моим ухом. Его широкая ладонь тянется из-за моего плеча, пытаясь перехватить связку ключей. Меня прошибает током. Одно только его присутствие, запах его дорогого парфюма, смешанный с табаком и виски, теперь вызывает приступ удушающей тошноты. Я резко, со злостью бью его по руке, отталкивая от себя. — Не трогай! — мой голос срывается на хриплый полукрик. — Я сама. Он замирает, но не отходит ни на миллиметр. Я чувствую спиной жар его тела. Стиснув зубы до боли в челюсти, я всё-таки вгоняю ключ в скважину и с силой проворачиваю. Замок поддается со щелчком. Я толкаю тяжелую дверь и влетаю в темный коридор. Сумка слетает с плеча и с глухим стуком падает куда-то на пол. Мне плевать. Моя единственная цель сейчас — добраться до лестницы, подняться в свою спальню, закрыть дверь на замок и просто позволить себе сломаться. Рассыпаться на куски в одиночестве, чтобы он не видел, как меня разъедает изнутри. Но я успеваю сделать всего три шага. Позади раздается грохот захлопнувшейся входной двери. Амену срывает резьбу. Его тяжелые шаги сотрясают пол, и в следующую секунду его пальцы стальной, безжалостной хваткой смыкаются на моем локте. Он дергает меня на себя с такой силой, что я отлетаю назад, едва не потеряв равновесие. — Остановись! — рычит он, и этот звук резонирует от темных стен коридора. Я резко оборачиваюсь. Волосы хлещут меня по лицу. В глазах уже стоит жгучая пелена, слезы жгут слизистую, превращая его силуэт в темное, размытое пятно. Я пытаюсь вырвать руку, но его хватка — это бетонный капкан. — Убери свои руки! — кричу я, и мой голос ломается, выдавая всю ту истерику, которую я так отчаянно пыталась сдержать. — Что она тебе сказала? — Амен игнорирует мои попытки вырваться. Он нависает надо мной, его глаза в полумраке горят диким, загнанным огнем. Его грудная клетка тяжело вздымается. Я замолкаю. Сжимаю губы так плотно, что чувствую привкус крови. Я не хочу произносить это вслух. Произнести — значит сделать это дерьмо реальным. Я зажмуриваюсь, мотая головой, и в этот момент первая, тяжелая слеза срывается с ресниц, прочерчивая горячую, влажную дорожку по ледяной щеке. Эта слеза действует на него как удар хлыстом. — Что она сказала, Эва!? — рявкает он, и в его голосе слышится неприкрытое отчаяние человека, который понимает, что теряет всё. Я распахиваю глаза. Боль внутри конвертируется в чистую, обжигающую ненависть. — Что ты притащил её в свой дом… — выплевываю я слова ему в лицо, задыхаясь от собственных рыданий. — А после выставил как использованную шлюху, кинув пачку денег! Амен дергается, словно я всадила ему нож под ребра. Хватка на моем локте на долю секунды слабеет. — Использованную... — повторяет он глухо. Слово застревает у него в горле, словно кусок битого стекла. Он смотрит на меня расширенными зрачками, и в его лице проступает неподдельный, физический шок от того, как именно Бри перекрутила факты. Я пользуюсь его заминкой и с силой дергаю руку. — Отпусти меня! — я бью его свободной рукой в грудь, пытаясь оттолкнуть эту каменную стену. Но он моментально приходит в себя. Перехватывает мое второе запястье. — У меня с ней ничего не было! — его голос звучит жестко, но в нем пробивается судорожная, почти животная потребность быть услышанным. — Не верю! — кричу я, продолжая вырываться. Мои ногти впиваются в его предплечья. Я бью его кулаками, не чувствуя боли в собственных сбитых костяшках. Вся обида, копившаяся два года, весь этот страх и унижение сейчас вырываются наружу. — Пока я подыхала тут без тебя… пока я жрала транквилизаторы, чтобы просто уснуть… и даже когда ты вернулся, ты все равно пытался пристроить свой член! Ненавижу тебя! Ненавижу! Слово бьет его наотмашь. Он не пытается защищаться от моих ударов. Он просто делает резкий рывок и впечатывает меня в себя. Воздух с сиплым свистом выбивает из моих легких. Амен прижимает меня к своей груди так плотно, что я чувствую бешеный, рваный ритм его сердца. Он обхватывает мое лицо своими большими, жесткими ладонями, фиксируя его, не давая мне отвернуться. Наши лица оказываются так близко, что мы делим один кислород на двоих. Его дыхание, тяжелое и горячее, обжигает мои мокрые от слез щеки. — Не было ничего, Лиса, — шепчет он. Его голос падает до вибрирующего, истерзанного хрипа. В нем больше нет картельского босса. В нем остался только сломанный человек, который выворачивает себя наизнанку. — Я пытался… Мое сердце пропускает мучительный удар. — Что пытался, Амен?… — мой голос дрожит, распадаясь на жалкие, надломленные звуки. Он тяжело сглатывает. Я вижу, как дергается его кадык. Ему больно говорить. Каждое слово дается ему так, словно он выплевывает бритвенные лезвия. — Я хотел забыться, — произносит он, глядя прямо в мои заплаканные глаза. — Это, сука, правда. Я притащил её, чтобы трахнуть. Это тоже правда. Я хотел доказать себе, что смогу. Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри всё обрывается в черную, бездонную пропасть. Но он не дает мне отстраниться. Его пальцы жестче впиваются в мои скулы. — Но у меня не встал, — чеканит он с пугающей, жестокой прямолинейностью, от которой у меня перехватывает дыхание. — Никакой реакции. Вообще, блядь, ничего. Я смотрел на нее, и меня тошнило. Потому что мои мысли выжжены тобой. Она не пахла тобой. Она не ты, Эва. Я замираю. Кровь шумит в ушах. Я пытаюсь осмыслить эту сырую, анатомичную правду, которую он только что швырнул мне в лицо. Он не оправдывается пьянством или случайностью. Он признается в собственном физиологическом бессилии перед кем-либо, кроме меня. Он признает свою абсолютную, тотальную зависимость. Я отворачиваюсь, с силой закусывая нижнюю губу. Металлический привкус крови смешивается с солеными слезами. Мои плечи трясутся от сдерживаемых рыданий. Это слишком тяжело. Слишком больно. — Посмотри на меня, — умоляет он. Жесткий, непробиваемый Хадсон сейчас звучит так, словно стоит на краю крыши. — Я не вру. Лиса, клянусь, не вру. Я не двигаюсь. Я просто не могу. — Эва… ну повернись. Его большие пальцы мягко, с какой-то отчаянной бережностью скользят по моим скулам. — Блядь, я люблю тебя… — выдыхает он в тишину коридора. — Пожалуйста, повернись. Кровь застывает в венах. Мир вокруг нас просто схлопывается, сжимаясь до размеров этого темного пятачка перед лестницей. Звуки пропадают. Перестает существовать клуб, Бри, картель, эти проклятые семьсот дней. Остается только это слово, зависшее в воздухе, словно раскаленное клеймо. Я медленно, словно сквозь толщу воды, поворачиваю к нему голову. Слезы продолжают непрерывно катиться из моих глаз, обжигая кожу. Я смотрю на его лицо. На его напряженные челюсти, на эти голубые глаза, в которых сейчас плещется столько отчаяния и неприкрытой, болезненной нежности, что у меня перехватывает дыхание. — Л-любишь… — заикаясь, шепчу я одними губами. Это звучит как вопрос, на который я всю жизнь боялась услышать ответ. Амен не смотрит мне в глаза. Его взгляд опускается на мои губы, приоткрытые и дрожащие. — Люблю, — произносит он, и в этом слове столько тяжести, словно он держит на своих плечах бетонную плиту. — Всегда любил… это ясно как день, Эва. Когда мы дружили, какая это, нахуй, была дружба? Он проводит большим пальцем по моей щеке, стирая влажную дорожку от слез. Жесткая мозоль на его коже царапает, но это прикосновение заземляет меня, возвращая в реальность. — Мне не нужен никто, — шепчет он, сокращая последние миллиметры между нами. — Я не хочу никого… Его губы касаются моих. Это не грубый, собственнический поцелуй, к которым мы привыкли за последнюю неделю. Это отчаянное прикосновение человека, который цепляется за кислородную маску. Его губы мягкие, осторожные, полные той самой невысказанной боли, которую он носил в себе годами. Я не закрываю глаза. Я смотрю прямо на него. Я вижу каждую морщинку вокруг его плотно зажмуренных глаз, вижу, как напряжены его ресницы. Слезы всё еще катятся по моим щекам, смешиваясь с нашим дыханием, делая поцелуй соленым и влажным. Мои руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднимаются и ложатся на его широкие плечи, сминая ткань куртки. Я приоткрываю губы, впуская его, и отвечаю на поцелуй с такой же надломленной, кровоточащей искренностью.

Амен

Я целую ее, впитывая губами влажную соль ее слез, и в эту же самую гребаную секунду жалею о том, что только что произнес. Слово «люблю» всё еще висит в спертом воздухе коридора, оседая на плечах тяжелой, неподъемной плитой. Я не знаю, почему меня так кроет от этого признания. Вернее, знаю, но отказываюсь признаваться самому себе. В моем мире, пропитанном кровью, кокаином и постоянным ожиданием удара в спину, назвать свои чувства настоящим именем — значит добровольно повесить на себя мишень. Это значит признать, что у меня есть уязвимость, которую можно вырвать с мясом. Но я больше не могу лгать. Ни ей, ни себе. То, что между нами происходит — это не просто животная химия, не компенсация за семьсот дней простоя и не попытка заглушить картельные будни. Это абсолютная, тотальная, выжигающая внутренности зависимость. И по-другому мое отношение к ней не назвать. Мои руки скользят вверх по ее спине, оглаживая напряженный позвоночник сквозь тонкую ткань бордового топа. Я зарываюсь пальцами в ее волосы, нащупываю тугую резинку, стягивающую их на затылке, и одним резким движением стягиваю ее. Резинка отлетает куда-то в темноту. Длинные, густые пряди рассыпаются по моим рукам, падают ей на плечи, скрывая нас обоих, как тяжелый занавес. Я не разрываю поцелуй ни на секунду. Мой язык проникает глубже, изучая горячую, влажную полость ее рта, сплетаясь с ее языком в жадном, отчаянном ритме. Эва плачет. Я чувствую это кожей — горячие капли непрерывно катятся по ее щекам, обжигая мои ладони, которыми я фиксирую ее лицо. Ее плечи мелко, судорожно трясутся, а дыхание сбивается на тихие, надломленные всхлипы, которые она пытается заглушить в моих губах. Каждая ее слеза оставляет на мне физический ожог. Я с трудом отрываюсь от ее губ, тяжело дыша. Мой лоб упирается в ее лоб. — Не плачь, Лиса, — хриплю я, и голос звучит так, словно мне наждачкой прошлись по связкам. Я стираю влагу с ее скул большими пальцами, но слезы продолжают течь. — Не могу. Я, блядь, хочу вырвать себе внутренности, когда ты плачешь из-за меня. Она делает судорожный вдох, глотая воздух. Ее зеленые глаза в полумраке блестят от влаги, но в них больше нет того мертвого отчуждения. В них плещется чистая, оголенная боль. — Тогда бы от тебя уже ничего не осталось… — шепчет она с горькой, истерзанной усмешкой, ее голос дрожит на каждом слоге. Меня прошибает дрожью от этой правды. Она права. Я разрушал ее методично, день за днем, год за годом, и теперь пытаюсь собрать эти осколки голыми, окровавленными руками. Мои руки спускаются ниже. Скользят по ее талии, спускаются к бедрам и без предупреждения забираются под экстремально короткую, черную плиссированную юбку. Жесткие ладони находят упругие ягодицы, впиваясь в мягкую плоть. Эва вздрагивает от контраста моих холодных пальцев и ее горячей кожи, ее дыхание мгновенно перехватывает. Я наклоняюсь, утыкаясь лицом в изгиб ее шеи. Вдыхаю запах ее парфюма, смешанный с запахом клуба и ее собственным, сводящим с ума ароматом тела. — Прости меня. За все, Эва, — глухо выдыхаю я прямо ей в кожу. Мои губы касаются пульсирующей жилки на ее шее. Я целую ее, прикусываю тонкую кожу, заставляя ее издать тихий, сдавленный стон. Мои пальцы под юбкой сминают ее плоть, массируя, прижимая ее бедра вплотную к своему паху. Сквозь ткань джинсов она отчетливо чувствует, насколько сильно я ее хочу. Меня уже не просто кроет — меня разрывает на части от физиологической потребности слиться с ней, стереть грань между нашими телами. Я снова нахожу ее губы, впиваясь в них с новой, агрессивной силой. Параллельно, не прерывая контакта, я сбрасываю с плеч тяжелую куртку. Она падает на пол с глухим стуком. Следом за курткой, перехватив ее одной рукой за талию, я сдергиваю с себя футболку через голову и отшвыриваю ее в сторону. Охлажденный воздух коридора касается разгоряченного, мокрого от пота торса, но внутри меня полыхает такой пожар, что я даже не чувствую этого контраста. — Амен… пожалуйста… — выдыхает она мне в губы. В ее голосе смешались мольба, отчаяние и дикое, неконтролируемое возбуждение. Она цепляется пальцами за мои обнаженные плечи, ее ногти впиваются в мышцы, оставляя красные полумесяцы. — Нам это надо, — рычу я, сжимая ее ягодицы так сильно, что она выгибается навстречу. — Тебе надо. Я отпускаю ее бедра, перехватываю за нижний край бордового топа и одним резким, безжалостным рывком стягиваю его с нее, оголяя плечи, грудь и живот. Ткань летит следом за моей футболкой. Она остается передо мной в одной только этой блядской черной юбке и узких полосках белья. Длинные, растрепанные волосы рассыпаются по обнаженным плечам и спине. Ее грудь тяжело, прерывисто вздымается от сбитого дыхания, соски уже напряглись, реагируя на холод и адреналин. В тусклом свете она выглядит настолько потрясающе, настолько первобытно и откровенно, что у меня темнеет в глазах. Я наклоняюсь, покрывая влажными, горячими поцелуями ее ключицы. Мой язык скользит по тонкой коже, спускается ниже. Я нахожу твердый сосок, беру его в рот, дразня языком и слегка прикусывая зубами. Эва запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену коридора. Из ее горла вырывается протяжный, глубокий стон, резонирующий в тишине дома. Я поднимаю взгляд, глядя на ее запрокинутое лицо снизу вверх. — Сладкая… — хриплю я, чувствуя, как пульс бьет в висках кувалдой. Я подхватываю ее под бедра. Она инстинктивно обхватывает ногами мою талию, скрещивая лодыжки у меня за спиной. В несколько широких, тяжелых шагов я проношу ее через коридор и вхожу в темную кухню. Лунный свет пробивается сквозь жалюзи, расчерчивая пространство полосами. Я усаживаю ее на край холодной кухонной столешницы. Вклиниваюсь между ее разведенных бедер, притираясь к ней вплотную, и мы снова сливаемся в жестком, бескомпромиссном поцелуе. Мои руки жадно исследуют ее тело, скользя по спине, талии, животу. Я опускаю ладони на ее бедра, подхватываю край плиссированной юбки и одним движением задираю ее до самой талии. Пальцы нащупывают тонкие тесемки белья. Я не трачу время на то, чтобы аккуратно их снимать. Я просто с силой тяну ткань вниз и в сторону. Раздается тихий треск рвущегося кружева, и белье летит на пол. — Блядская юбка… — выдыхаю я ей в шею, жестко оглаживая ее обнаженные бедра. Мои пальцы касаются самой чувствительной зоны, находя там горячую, тягучую влагу. Она уже полностью готова. Она истекает ради меня. — Но как ты хороша в ней. Сожгу ее нахуй. Чтобы ты больше никогда ее не надевала. Ни туда, никуда-либо еще. Она выгибается от моего прикосновения, ее ногти царапают мою спину. — Черт… дааа… — ее шепот срывается на стон, когда мои пальцы начинают двигаться, раздвигая влажные складки. — Быстрее… Я расстегиваю джинсы, опускаю молнию и высвобождаю напряженную до предела, пульсирующую плоть. Воздух вокруг кажется наэлектризованным. Я перехватываю ее за бедра, пододвигая на самый край стола, так, чтобы ее ноги свисали по обе стороны от моего торса. — Хочу только тебя, — чеканю я, глядя прямо в ее расширенные, потемневшие зрачки. Мои руки сжимают ее талию. — Всю. Каждый день, час, минуту… Я направляю себя и без всякой прелюдии, одним мощным, слитным толчком вхожу в нее до самого основания. Ее узкое, горячее нутро обхватывает меня так плотно, что у меня вырывается глухой, вибрирующий рык. Эва вскрикивает, запрокидывая голову, ее пальцы судорожно впиваются в столешницу. — Глубоко… — выдыхает она, и по ее телу проходит крупная дрожь. — Как глубоко! Я начинаю двигаться. Жестко, ритмично, вколачиваясь в нее с такой силой, что деревянный стол под нами угрожающе скрипит. Звук влажных шлепков заполняет кухню. Я чувствую каждую мышцу внутри нее, каждое сокращение, которое реагирует на мои толчки. Это абсолютное, концентрированное безумие, которое стирает из памяти все скандалы, страхи и ту ублюдочную официантку. Есть только ее тело, обжигающее меня изнутри, и ее стоны, бьющие по нервам. Но когда ее дыхание становится слишком частым, а ногти начинают в панике царапать мою спину, выдавая приближающийся финал, я резко останавливаюсь. Я выхожу из нее, оставляя внутри обжигающую пустоту. Беру ее за бедра и медленно, мучительно дразняще провожу своей горячей плотью по ее пульсирующему клитору, растирая нашу общую влагу. — Рано… — хриплю я, глядя, как она судорожно глотает воздух. — Что?… — ее глаза распахиваются, в них плещется полная дезориентация и отчаянная, животная потребность продолжения. — Амен, не смей… Я не отвечаю. Я беру ее за плечи и жестко переворачиваю на живот прямо на столешнице. Юбка сминается на пояснице. Эва послушно прогибает спину, опускаясь на предплечья. Ее крутые, обнаженные ягодицы оказываются прямо передо мной, блестящие от влаги. Визуальный контраст ее тонкой талии, сбитой ткани и расставленных бедер бьет по мозгам сильнее любого наркотика. Я наматываю длинную прядь ее волос на кулак, оттягивая ее голову назад, и с размаху, звонко шлепаю широкой ладонью по ее правой ягодице. На коже моментально расцветает красный след. Эва вскрикивает — не от боли, а от прошившего ее электрического разряда возбуждения. Я провожу рукой между ее бедер сзади. Мои пальцы скользят по мокрой коже, собирая тягучую смазку. Она истекает так сильно, что капли стекают по внутренней стороне ее ног. Я наклоняюсь. Опускаю лицо к самому эпицентру ее возбуждения и провожу горячим языком по натянутым, пульсирующим складкам, собирая влагу. Эва вздрагивает всем телом. Столешница скрипит под ее весом. Из ее горла вырывается долгий, громкий стон, в котором нет ни капли стыда — только сырая, обнаженная физиология. Мой язык проникает внутрь, раздразнивая ее нервные окончания, доводя ее до состояния мышечного спазма. Я впитываю вкус ее тела, терпкий, соленый, дурманящий. Когда она начинает мелко дрожать, не в силах больше терпеть эту пытку, я выпрямляюсь. Пристраиваюсь сзади, жестко фиксируя ее за талию, и снова вхожу. Медленно, заполняя ее сантиметр за сантиметром, пока мои бедра не ударяются о ее ягодицы с глухим, тяжелым звуком. Я снова перехватываю ее волосы, натягивая их так, чтобы ее шея была выгнута, и начинаю вколачиваться с удвоенной силой. Угол проникновения меняется, я бью глубже, задевая те точки, от которых у нее подкашиваются руки. — Блядь… — вырывается из моего горла низкий, рычащий стон. Я прикрываю глаза, позволяя себе просто утонуть в ней. В этой невыносимой тесноте, в ее жаре, в ритме, который мы задаем друг другу. Никаких мыслей. Никакого контроля. Только первобытный инстинкт. Крики Эвы разносятся по пустому, темному дому, разбиваясь об окна и стены. Она срывает голос, не пытаясь сдерживаться. Каждый мой толчок выбивает из нее новый, высокий звук. Ее мышцы внутри начинают мелко пульсировать, обхватывая мою плоть, сжимая ее раскаленным кольцом. Я понимаю, что она на грани. Моя собственная выдержка летит к чертям. Я отпускаю ее волосы, хватаю за хрупкие, покрытые испариной плечи, вдавливая ее в стол, и делаю еще несколько жестоких, глубоких, рваных выпадов. Оргазм накрывает ее мощной, сокрушительной волной. Она кричит мое имя, ее спина выгибается струной, а мышцы внутри сводит спазмом, выжимая из меня последние остатки самоконтроля. Я рычу, зажмуриваясь до белых кругов перед глазами, и изливаюсь в нее длинными, обжигающими толчками, опустошая себя до самого дна. Мое дыхание срывается на хрип. Я наваливаюсь на ее спину всей своей тяжестью, прижимаясь мокрой грудью к ее лопаткам, не в силах даже пошевелиться, пока наши сердца бьются в одном бешеном, загнанном ритме.

***

Резкая, механическая вибрация дешевого телефона разрезает утреннюю тишину спальни, ввинчиваясь в мозг тупым сверлом. Я мгновенно открываю глаза. Никакой сонной одури — картельные рефлексы включаются быстрее, чем легкие успевают сделать первый вдох. Комната залита бледным, прохладным светом. На моей груди, придавливая ребра своей приятной, такой необходимой тяжестью, спит Эва. Она абсолютно обнажена. Ее размеренное, теплое дыхание согревает мою кожу, а волосы рассыпались по простыне. Запах сладковатого, горького миндаля въелся в мои рецепторы намертво, пропитав собой каждую клетку тела. Телефон продолжает настойчиво вибрировать на тумбочке. Это трубка для связи с верхушкой. Я замираю. Позвоночник сводит ледяной судорогой. Осторожно, миллиметр за миллиметром, чтобы не потревожить ее сон, я убираю свою руку с ее талии и перекладываю ее голову на подушку. Эва тихо вздыхает, чуть хмурится во сне, но не просыпается. Схватив пластиковый аппарат, я натягиваю джинсы и бесшумно выхожу в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. На тусклом экране нет имени. Только цифры. Я сжимаю челюсти с такой силой, что начинают ныть суставы, и вдавливаю кнопку приема. — Да, — мой голос звучит хрипло и сухо. — Амен, — низкий, ровный баритон на том конце провода обладает эффектом жидкого азота. Босс. Лично. — Как там твои активы? — В процессе, — чеканю я, глядя в пустую стену коридора. Внутри начинает раскручиваться тяжелый, тошнотворный маховик предчувствия. — Мне нужно еще время. — Еще время? — в трубке раздается короткий, лишенный всяких эмоций смешок. — А кто же будет выполнять твою работу? Ты лучший, Амен. Тебе дали две недели, чтобы залечь на дно. Время вышло, Амен. Сентфил больше не слепая зона. Иллюзия безопасности рассыпается в прах прямо сейчас, на этом самом паркете. — Дом почти восстановлен... — произношу я, стараясь держать голос в стальных рамках, хотя связки уже натянуты до предела. — А дело только в доме? — тон босса становится режущим, препарирующим. — В каком смысле? — Ты думаешь, что я не знаю? — медленно, с садистским удовольствием тянет он. — Амен, я слежу за своими людьми. В том числе и за тобой. И за твоей малышкой Эвой. Весь кислород разом выкачивают из моих легких. Грудную клетку сдавливает бетонной плитой. Липкий, первобытный ужас прошибает тело от затылка до пят. Кровь замерзает в венах. Он знает. — Ты же не хочешь, чтобы ее проведали мои ребята? Мои пальцы сжимают телефон с такой первобытной силой, что пластиковый корпус угрожающе трещит. — Не трогай ее! — рычу я. Мой голос ломается, вибрируя от концентрированной, слепой паники. Я готов прямо сейчас голыми руками вырвать кадык любому, кто просто посмотрит в сторону ее окон. Босс снова усмехается. Холодно. Безжалостно. — Два дня, Амен. Даю тебе два дня. Время пошло. Короткие гудки бьют по барабанным перепонкам. Я стою в пустом коридоре, прислонившись затылком к стене. Воздух царапает горло. До Сиэтла семь часов езды. Семь часов трассы, которые снова отрежут меня от нее. Я должен вернуться в этот ад, чтобы она могла дышать. Я должен снова вырвать с мясом то, что только-только начало срастаться этой ночью. Медленно, на негнущихся, ватных ногах я возвращаюсь в спальню. Эва всё так же спит. Я опускаюсь на край матраса. Матрас чуть прогибается под моим весом. Мой взгляд скользит по ее бледной, беззащитной коже и намертво цепляется за левое ребро. Туда, где под самым сердцем навсегда вбита простая черная буква «А». Я протягиваю дрожащую руку. Кончиками избитых пальцев невесомо, с религиозным, уничтожающим меня изнутри трепетом касаюсь этой татуировки. Кожа под моими подушечками невероятно горячая. — Моя Лиса… я сука опять делаю тебе больно, — шепчу я едва слышно. Горло сводит жесточайшим, болезненным спазмом. От моего прикосновения она начинает возиться. Ресницы мелко дрожат. Она медленно приоткрывает сонные, затуманенные зеленые глаза и привстает на локтях. Одеяло соскальзывает вниз. — Амен... — ее голос мягкий, теплый, в нем звучит та самая доверительная хрипотца, ради которой я готов сдохнуть. Она вглядывается в мое лицо, и ее брови сходятся на переносице. — Что случилось? Я сглатываю вязкую, горькую слюну. Натягиваю на себя привычную, непроницаемую маску, пряча за ней всю ту агонию, что сейчас рвет меня на части. — Ничего, всё нормально, — вру я, глядя прямо в ее глаза. Ложь оседает на языке пеплом. — Тизиан звонил. Надо проверить, что там рабочие наворотили. Она слабо улыбается, потирая глаза кулаком. — Ммм... иди, конечно... — бормочет она, снова опускаясь на подушку и уютно кутаясь в одеяло. Я наклоняюсь над ней. Прижимаюсь губами к ее макушке. Закрываю глаза, с отчаянной силой втягивая в легкие запах миндаля. Я вдыхаю его так глубоко и жадно, словно пытаюсь запастись им на все грядущие месяцы изоляции. Тяжелая, обжигающая слеза срывается с моих ресниц. Она беззвучно скатывается по щеке и теряется в ее темных волосах, запечатывая мой очередной, неизбежный уход.