«700 дней тишины»

Эва

Пробуждение накатывает медленно, словно я выныриваю из теплой, густой воды. Я машинально тянусь рукой вбок, ища на простынях твердое, раскаленное тело, но пальцы натыкаются лишь на остывшую ткань. Пусто. Я распахиваю глаза. Спальня залита ровным дневным светом, шторы слегка приоткрыты. В воздухе всё еще витает его запах — тяжелый микс табака, металла и того чистого, дурманящего аромата, который сводит меня с ума. Но самого Амена в комнате нет. Воспоминания утреннего разговора вспыхивают в сознании. Тизиан звонил. Проблемы с рабочими в доме напротив. Амен ушел проверить, что они там наворотили. Я сажусь на кровати, потягиваясь. Тело отзывается тянущей, но приятной, глубокой болью в мышцах. Внизу живота всё еще пульсирует фантомный жар от его грубых, собственнических толчков. Губы припухли и саднят от поцелуев. Откинув одеяло, я босиком шлепаю в ванную. Включаю воду, встаю под тугие, горячие струи и закрываю глаза. Впервые за семьсот дней стояние под душем не ощущается как попытка смыть с себя невидимую грязь депрессии. Внутри, под ребрами, разливается какое-то робкое, хрупкое тепло. Я думаю о Бри. О том ядовитом шепоте в клубе. Слова Амена о том, что он притащил ее к себе, но его физиология просто отказала, крутятся в голове. Это извращенно, это неправильно, но это признание приносит мне дикое, эгоистичное облегчение. Он не смог. Никто, кроме меня, не способен заставить его потерять контроль. Эта мысль работает как идеальная анестезия, заглушая остатки обиды. Выйдя из душа, я вытираюсь насухо. Натягиваю свободные серые спортивные штаны и плотный спортивный топ с длинными рукавами. Мягкая ткань закрывает руки до самых запястий и надежно прячет ребра. Привычка прятаться въелась под кожу, но сейчас мне просто комфортно. На кухне тихо. Я смотрю на столешницу, на которой он вчера ночью брал меня, стирая в порошок все мои запреты, и на губах сама собой появляется легкая улыбка. Мой желудок сводит от голода, и я вспоминаю, что Амен тоже ушел на пустой желудок. Я достаю хлеб, ветчину, сыр. Движения быстрые, легкие. Нарезаю овощи, собираю несколько больших, сытных сэндвичей, складываю их на плоскую тарелку. Варю крепкий кофе, наливая его в термокружку. Нормальный, банальный быт. Забота. То, чего у нас никогда не было, но что сейчас кажется самым естественным в мире. Беру тарелку в одну руку, термокружку в другую и выхожу из дома. Дневной Сентфил дышит спокойствием. Гравий тихо шуршит под подошвами моих кроссовок. Я перехожу дорогу, глядя на обшарпанный фасад дома Хадсонов. На подъездной дорожке всё так же стоит его черный «Тахо». Я поднимаюсь по деревянным ступеням крыльца. Входная дверь приоткрыта на пару сантиметров — видимо, кто-то из его парней выходил курить и не захлопнул до конца. Отлично. Я протискиваюсь внутрь, стараясь не звенеть посудой. Хочу сделать сюрприз. Просто зайти, отдать ему завтрак и, может быть, украсть еще один поцелуй, пока его картельные дружки не смотрят. В коридоре темно и пахнет сырой пылью. Я делаю два бесшумных шага по скрипучему паркету в сторону гостиной. Голоса доносятся из глубины комнаты. Они не кричат, не ругаются. Говорят низко, глухо, по-деловому. Я замираю у самого косяка, готовая шагнуть вперед, когда голос Амена, холодный, металлический и абсолютно безжалостный, бьет меня прямо в барабанные перепонки. — Рассвета не ждем, уезжаем ночью. Рты держите на замке, покуйте вещи, собирайте пушки. Мои ноги мгновенно прирастают к полу. Легкие забывают, как делать вдох. Воздух в коридоре внезапно кристаллизуется, превращаясь в сплошной лед. — А дом? — это голос Тизиана. Напряженный, деловой. Секундная пауза. Раздается чирканье зажигалки. — Найду человека, который займется продажей, похуй, — чеканит Амен. Ровно. Без единой эмоции. Без малейшего колебания. Мое сердце пропускает один тяжелый, гулкий удар, а затем срывается в свободное падение. Кровь мгновенно отливает от лица, оставляя после себя ледяную, звенящую пустоту. Пальцы, сжимающие края керамической тарелки, слабеют. Дрожь, мелкая и частая, пробивает руки. Уезжаем ночью. Слова эхом бьются о стенки моего черепа, разрывая синапсы. Он уезжает. Сегодня ночью. Вся эта нежность, все эти клятвы, которые он шептал мне в губы пару часов назад. Его слезы, когда он увидел мои шрамы. Его обещания, что он больше никогда меня не отпустит. Всё это было просто средством. Дозой анестезии, чтобы успокоить истеричную, сломанную девчонку и выиграть себе время для тихого, беспроблемного отступления. Он снова бросает меня. После всего, что мы вскрыли этой ночью. После того, как я вывернула перед ним душу наизнанку и отдала ему всё, что у меня было. Он пакует пушки и сваливает в свой картель, оставляя мне лишь пустые обещания и проданный дом напротив. Дыхание со свистом вырывается из моего горла. Глаза моментально застилает горячая, мутная пелена слез. Я должна зайти туда. Должна швырнуть эту тарелку ему в лицо. Заорать так, чтобы лопнули барабанные перепонки. Но мое тело парализовано абсолютно тотальным, выжигающим всё живое отчаянием. У меня нет сил даже на злость. Меня просто раздавили. Растерли в пыль подошвой тяжелого армейского ботинка. Трясущимися, деревянными руками я медленно, панически боясь издать хоть звук, опускаю тарелку с сэндвичами на старую запыленную консоль у двери. Рядом бесшумно ставлю термокружку. Делаю шаг назад. Еще один. Разворачиваюсь и выскальзываю на улицу. Как только прохладный воздух бьет в лицо, паралич спадает. Я срываюсь на бег. Гравий летит из-под кроссовок. Я бегу через дорогу, ничего не видя перед собой из-за пелены слез, которые уже сплошным потоком заливают щеки. Влетаю на свое крыльцо. Дрожащими руками дергаю ручку, вваливаюсь в прихожую и с силой, наотмашь захлопываю за собой входную дверь. Щелчок замка звучит как приговор. Ноги окончательно подкашиваются. Я прислоняюсь лопатками к твердому дереву двери и медленно, бессильно сползаю вниз, пока не оседаю на пол. Подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками. И ломаюсь. Из моего горла вырывается первый, жалкий, надрывный всхлип. За ним второй. Я зажимаю рот обеими ладонями, впиваясь зубами в собственную кожу, чтобы заглушить этот животный, первобытный вой, который рвется наружу. Моя грудная клетка ходит ходуном. Я задыхаюсь в собственной истерике, раскачиваясь на полу пустой прихожей. Боль, которую я испытывала два года назад, была тупой и оглушающей. Но то, что происходит сейчас — это свежее, безжалостное вскрытие без наркоза. Он забрался мне под кожу, заставил поверить, заставил снова открыться, только для того, чтобы во второй раз хладнокровно, расчетливо перерезать мне горло. Я сижу на полу, глотая собственные слезы, и понимаю, что на этот раз я этого просто не переживу.

Амен

Слова, брошенные Тизиану, всё еще висят в спертом, пыльном воздухе гостиной, оседая на языке привкусом пепла. «Уезжаем ночью». Приговор вынесен. Оправданию не подлежит. Я только что собственными руками перечеркнул ту клятву, которую дал ей, глядя в заплаканные зеленые глаза. Я обещал, что больше никуда не денусь. Обещал, что не отпущу. И теперь я готовлюсь исчезнуть под покровом этой же гребаной ночи, как последний, трусливый ублюдок. На душе настолько паршиво, что меня физически тошнит. Внутренности скручивает тугим, ржавым узлом, который не дает сделать нормальный вдох. Я чувствую себя куском грязи. Картельной шлюхой, у которой нет права на собственную жизнь, не говоря уже о чужой. Я разворачиваюсь, оставляя парней переваривать приказ. Мне нужен никотин. Срочно. Иначе я просто начну крушить остатки этого дома голыми руками. Достаю из кармана джинсов смятую пачку, выбивая сигарету. Зажимаю фильтр зубами и тяжелым, глухим шагом иду по коридору к выходу на крыльцо. Чиркаю зажигалкой на ходу. Делаю глубокую, обжигающую затяжку, наполняя легкие едким дымом, и поднимаю глаза. Мой взгляд автоматически цепляется за старую консоль у самой входной двери. Шаг сбивается. Я замираю, словно напоровшись грудью на невидимую арматуру. На запыленном, поцарапанном дереве стоит плоская керамическая тарелка. На ней — аккуратно нарезанные, свежие сэндвичи. А рядом, отбрасывая короткую тень от тусклого коридорного света, стоит высокая металлическая термокружка. Сигарета едва не выпадает из ослабевших пальцев. Ледяной, парализующий холод моментально прошибает позвоночник, замораживая кровь в венах. Эва. Она была здесь. Она принесла мне еду. Мой мозг, заточенный на паранойю, начинает лихорадочно, с бешеной скоростью прокручивать последние минуты. Я смотрю на тарелку, потом на приоткрытую входную дверь, затем перевожу взгляд вглубь коридора, откуда только что вышел. Расстояние — жалкие пять метров. Слышала ли она? Холодный пот проступает на висках. Как давно она заходила? Почему не прошла дальше, в гостиную? Почему оставила всё здесь, у самого порога, и молча, как призрак, исчезла? Если она стояла у двери в тот момент, когда я отдавал приказ Тизиану... если она слышала про пушки и ночной отъезд... Грудную клетку сдавливает так, что ребра трещат. Пиздец. Я делаю три судорожные, глубокие затяжки подряд. Дым царапает горло, но не приносит ни капли облегчения. Тушу окурок прямо о косяк двери, отбрасывая бычок на пол, и тяжело, со свистом выдыхаю. Мне нужно к ней. Прямо сейчас. Мне нужно посмотреть в ее глаза и понять, разрушил ли я ее окончательно, или у меня еще есть шанс на эту последнюю, жалкую ложь во благо. Я спускаюсь с крыльца. Пересекаю дорогу, и каждый мой шаг отзывается глухим ударом где-то в висках. Я не бегу. Я иду медленно, потому что до животного ужаса боюсь того, что ждет меня за ее дверью. Я боюсь увидеть истерику, боюсь криков, боюсь того мертвенно-бледного лица, которое я оставил после себя два года назад. Ее серебристая «Хонда» стоит на месте. Я поднимаюсь на крыльцо. Дергаю ручку — заперто. Кадык дергается. Я поднимаю тяжелую, покрытую ссадинами руку и стучу костяшками по дереву. Звук получается глухим, почти извиняющимся. Секунды тянутся как вязкая смола. Я прислушиваюсь к тишине за дверью, чувствуя, как пульс бьет в барабанные перепонки. Проходит около минуты, прежде чем замок щелкает. Дверь медленно открывается. Передо мной стоит Эва. На ней свободные серые спортивные штаны и плотный спортивный топ с длинными рукавами, наглухо закрывающий ключицы и запястья. Она держит в обеих руках дымящуюся кружку кофе, согревая пальцы. Мой взгляд моментально сканирует ее лицо. Она бледная. Слишком бледная, почти восковая, словно из нее выкачали всю кровь. Ее пухлые губы немного припухли — я списываю это на нашу утреннюю жадность, на то, как я сминал и кусал их, стирая в порошок все запреты. Но ее зеленые глаза... они прячутся за какой-то странной, непроницаемой дымкой. И вдруг уголки ее губ медленно ползут вверх. Она улыбается мне. Тихой, мягкой, совершенно обыденной улыбкой. — Ну как прогресс? — ее голос звучит ровно, с легкой, почти незаметной хрипотцой. — Много ещё работы? Эта улыбка бьет меня под дых сильнее любой пощечины. Мой мозг, готовый к обороне, к слезам и обвинениям, просто дает сбой. Я сглатываю вязкую слюну, чувствуя, как ослабевает стальная хватка на моих легких. — Порядком, — выдавливаю я, переступая порог и закрывая за собой дверь. Стараюсь, чтобы тон был максимально обычным. — Ты заходила? Я прохожу мимо нее вглубь коридора, направляясь на кухню. Мне нужно занять руки. Нужно отвернуться, чтобы она не прочитала в моих глазах ту панику, которая всё еще бьется на дне зрачков. Беру чистую чашку, включаю кофемашину. Машинально, тупо наблюдаю, как темная струйка льется на керамическое дно. Эва заходит на кухню следом. Она останавливается у кухонного острова, опираясь бедром о столешницу. — Да… я забежала перед душем, переживала, что ты голоден, — произносит она спокойно. В ее голосе нет ни единой запинки, ни малейшего дрожания, которое могло бы выдать ложь. — Не стала тебя отвлекать, поставила и ушла. Волна токсичного, обманчивого облегчения прокатывается по моему позвоночнику, затапливая мышцы. Она не слышала. Блядь, какое счастье. Она ничего не знает. Она улыбается, потому что верит, что я останусь. И от осознания этого факта я чувствую себя еще более конченой мразью. Кофемашина тихо пищит. Я оставляю кружку на столе. Медленно разворачиваюсь и подхожу к ней. Дистанция сокращается до нуля. Я не могу на нее насмотреться. На эту домашнюю, спокойную Эву в сером спортивном костюме, которая просто принесла мне завтрак. Мои широкие ладони ложатся на ее талию. Я плавно, но собственнически притягиваю ее к себе, вклиниваясь между ее бедер. Эва не отстраняется. Она чуть опускает голову, позволяя мне нависнуть над ней. Я зарываюсь лицом в ее темные волосы, вдыхая этот запах миндаля так глубоко, словно пытаюсь заархивировать его в легких. Мои губы касаются теплой кожи на ее шее. Влажный, отчаянный поцелуй прямо над пульсирующей жилкой. — Я соскучился, Лиса... — шепчу я хрипло, прямо в ее плоть. Она вздыхает. Ее свободная рука ложится мне на спину, пальцы сминают ткань моей футболки. — Амен... В этом коротком выдохе столько невысказанной боли, которую мой тупой, ослепленный облегчением мозг интерпретирует как обычную нежность. — Мне так тебя мало… — мой голос падает до вибрирующего рыка. Я сжимаю ее талию сильнее, прижимаясь своим напряженным пахом к ее животу. Эгоизм затапливает меня с головой. Я знаю, что у нас остались часы. Жалкие, считанные часы до того, как я снова погружу ее в ад. И я хочу украсть их все. — Давай сегодня никуда не вылазить? Запремся.. Никакой учебы.. Я целую ее в челюсть, поднимаясь к уголку губ. — Я думала позаниматься, — слабо возражает она, ее пальцы на моей спине слегка напрягаются. — Пожалуйста, Лиса, — выдыхаю я ей в губы. Эти слова пропитаны такой скрытой, кровоточащей мольбой, понятной только мне одному. Я умоляю ее подарить мне этот последний день. — Только сегодня.. Мои руки скользят ниже по ее спине. Большие пальцы уверенно поддевают мягкую резинку серых спортивных штанов и проникают под ткань, ложась на гладкую, обнаженную кожу поясницы и спускаясь к изгибу ягодиц. Эва замирает на долю секунды. Я чувствую, как она делает один судорожный, рваный вдох. А затем ее плечи бессильно опускаются. Она закрывает глаза, роняет голову мне на плечо и сдается. Позволяет моим рукам делать то, что они хотят, отдавая мне ту самую иллюзию, которую я так отчаянно пытался для нас создать.

Эва

Шершавые, холодные обои с въевшимся запахом старого дома царапают мою щеку. Я стою, вжавшись в стену прихожей всем телом, распластав влажные, дрожащие ладони по выцветшему рисунку. Мои серые спортивные штаны сброшены куда-то в темный угол у двери, спортивный топ расстегнут и спущен с плеч, открывая спину и ключицы прохладному сквозняку, но я не чувствую холода. Я чувствую только обжигающий, безжалостный огонь, который с глухим, методичным ритмом вколачивается в меня сзади. Амен берет меня грубо, наотмашь, с той первобытной, собственнической яростью, которая всегда просыпалась в нем, когда он пытался доказать самому себе, что всё еще контролирует ситуацию. Его левая рука мертвой стальной хваткой впилась в мое голое бедро. Я знаю, что завтра там останутся налитые кровью синяки, повторяющие контуры его широких пальцев. Правая рука тяжелым, непреодолимым прессом ложится на мой затылок, зарываясь в спутанные волосы, жестко фиксируя мою голову, вжимая мое лицо в стену с каждым мощным толчком его бедер. Удары его плоти о мою отдаются гулким, влажным эхом в тишине пустого коридора. Скрипят старые половицы под весом наших тел. Моя физиология реагирует так, как и должна. Мышцы рефлекторно сокращаются, низ живота сводит тягучей, горячей судорогой, закручивая нервы в тугие узлы. Я задыхаюсь от этого бешеного ритма, моя кровь кипит, но... мой взгляд, устремленный на пыльный деревянный плинтус в полуметре от моего лица, остается абсолютно пустым. Мертвым и стеклянным. Я отдаюсь ему. Я покорно прогибаю поясницу, принимая его невыносимо глубоко, до самого основания, позволяя ему стирать в порошок мои физические и ментальные границы. Отдаюсь, зная правду. Зная, что когда опустится ночь, он выйдет за эту дверь, оставит меня одну, сядет в свой черный тонированный внедорожник и растворится в темноте. Найдет человека для продажи своего дома. И просто исчезнет. Я отдаюсь, четко осознавая, что каждое его движение сейчас, каждый его рывок — это не попытка удержать меня, а отчаянная, эгоистичная попытка напиться перед долгой, смертельной жаждой. Он думает, что украл этот день. Думает, что запер нас в идеальной иллюзии. А я просто позволяю ему эту ложь, потому что у меня нет сил бороться. Я сгораю заживо в этом прощальном костре, превращаясь в пепел с каждым его толчком. — Моя Лиса… — выдыхает он мне в обнаженное плечо. Его голос сорван. Его горячие, влажные губы прижимаются к моей коже. Поцелуй обжигает, контрастируя с холодом стены. Амплитуда его движений становится короче, жестче, злее. Он вколачивается в меня с такой отчаянной, сокрушительной силой, словно хочет пробить насквозь, словно хочет впечатать себя в мои кости, переломать мне ребра, чтобы я никогда не смогла его вытравить из своей ДНК. Он на грани. Мы оба балансируем на этом лезвии бритвы, истекая кровью. — Я люблю тебя, Эва, — рычит он сквозь стиснутые зубы. Его грудная клетка, мокрая от пота, тяжело и часто бьется о мою спину. Его дыхание, пропитанное кофе и табаком, обжигает мне шею. — Так люблю… Эти слова, сказанные мне в спину, бьют больнее, чем пуля со смещенным центром тяжести. Если бы он молчал, если бы мы просто трахались в этой немой ярости, я бы могла притвориться, что это просто животный инстинкт. Но он произносит это. Он любит меня и всё равно бросает. Он выбирает картель, выбирает свой искореженный мир, оставляя меня подыхать в моем. От этой сюрреалистичной, больной правды мои глаза снова начинает невыносимо жечь. Одна тяжелая, соленая слеза срывается с ресниц и медленно скатывается по бледной щеке, впитываясь в стылые обои. Мои губы начинают бесконтрольно дрожать. Из горла вырывается судорожный, сорванный стон, в котором кристаллизованной душевной боли в тысячу раз больше, чем физического удовольствия. — И я… — шепчу я, едва узнавая собственный голос. Он звучит так, словно мои связки порваны в клочья. Я глотаю воздух, чувствуя, как внутри всё сжимается в предсмертной конвульсии. — тебя люблю, Амен… Эти слова действуют на него как сработавший детонатор. Его тело напрягается до состояния натянутой стальной арматуры. Из его горла вырывается глухой, вибрирующий, животный рык. Он убирает мозолистую руку с моего затылка, резко наклоняется и мертвой хваткой впивается зубами в мое голое плечо. Боль прошибает меня электрическим током. Я вскрикиваю, инстинктивно подаваясь назад, насаживаясь на него до самого упора. Этот укус, эта острая, пульсирующая, дикая боль парадоксальным образом заземляет меня, выдергивая из эмоциональной пустоты прямо в эпицентр его оргазма. Его бедра замирают в жесткой, неподвижной сцепке с моими. Он вдавливает меня в стену всем своим огромным весом, и я чувствую, как густая, обжигающе горячая волна выстреливает внутрь меня. Затапливает. Выжигает всё дотла. Он изливается долго, тяжело, со свистом затягивая воздух в горящие легкие, словно этот процесс выкачивает из него не только семя, но и остатки самой жизни. Мои колени подкашиваются. Если бы не его стальная хватка на моем бедре и не опора стены, я бы мешком рухнула на паркет. Мое тело прошивают частые, выматывающие судороги моего собственного, надломленного и горького экстаза. Амен медленно разжимает челюсти. Его губы, влажные от слюны, мягко, почти благоговейно касаются оставленного им же багрового следа от зубов на моем плече. Он целует эту пульсирующую боль с какой-то извращенной, отчаянной нежностью, а затем тяжело роняет голову вперед, прижимаясь мокрым, горячим лбом к моей лопатке. Мы замираем. Тишину коридора разрывает только наше хриплое, синхронно сбитое, тяжелое дыхание. Его огромная, покрытая свежими ссадинами рука медленно соскальзывает с моего бедра. Пальцы перебираются на мой живот, мягко, бережно оглаживая напряженные, подрагивающие мышцы, скользя по изгибу талии. Этот дикий контраст — между животной жестокостью, с которой он брал меня секунду назад, и этой трепетной, почти священной лаской — рвет мою психику на части окончательно. Он гладит меня так, словно я самое ценное, что у него есть. Святыня, которую он своими же руками разрушает. Он делает короткий, судорожный выдох и медленно, мучительно долго начинает выходить из меня. Ощущение зияющей, ледяной пустоты накатывает мгновенно, стоит только его плоти покинуть мое тело. Я прикрываю глаза, чувствуя, как по внутренней стороне моих бедер начинает течь тяжелая, липкая влага. Эякулят прокладывает горячую дорожку по моей бледной коже, мутными каплями срываясь на пыльный паркет прихожей. Мое тело хранит в себе часть его, но я знаю кристально ясно: это всё, что у меня останется к завтрашнему рассвету.

Амен

В спальне стоит густая, осязаемая темнота, разбавленная лишь бледным, мертвенным светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь щель в тяжелых шторах. Этот свет ложится на смятые простыни узкой, холодной полосой. Я сижу на самом краю матраса, согнувшись пополам и упираясь локтями в колени. Моя спина обнажена, и прохладный ночной сквозняк скользит по влажной от пота коже, но я не чувствую озноба. Внутри меня всё выжжено. Осталась только звенящая, черная пустота. Сзади, за моей спиной, ровно и тихо дышит Эва. Она свернулась в клубок под одеялом, подтянув колени к груди. Спит. Ее организм, истощенный истериками и этим бесконечным, выматывающим марафоном, который мы устроили сегодня днем, просто отключился. Мы выжали друг из друга всё. Мы сожрали этот день до последней секунды, превратив его в абсолютный физический и эмоциональный предел. И на этом всё. Лимит исчерпан. Секундомер обнулился. Глаза невыносимо жжет, словно под веки насыпали битого стекла. Я тяжело, прерывисто выдыхаю, стараясь не издать ни звука, и медленно выпрямляюсь. Пора. Я начинаю одеваться. Делаю это с той пугающей, автоматической бесшумностью, которой меня выдрессировали годы в картеле. Ни единого шороха ткани, ни одного скрипа половицы. Мое тело двигается как идеально отлаженный механизм, созданный для того, чтобы проникать в чужие дома и так же незаметно из них исчезать. Но сейчас этот механизм дает жесточайший сбой. Мои руки трясутся. Крупной, неконтролируемой дрожью, которую я не могу унять, как бы сильно ни сжимал челюсти. Я не могу попасть пуговицей джинсов в петлю с первого раза. Пальцы не слушаются, они стали деревянными, чужими. Нижняя губа предательски дрожит. Я натягиваю черную футболку, глухо застегиваю ремень и замираю. Медленно, боясь даже дышать, я поворачиваюсь к кровати. Она лежит так близко. Я вижу бледный контур ее лица, разметавшиеся по подушке темные волосы. Запах миндаля в этой комнате настолько густой, что его можно резать ножом. Меня ломает. Физически, анатомически ломает пополам от животной потребности упасть обратно на этот матрас. Я наклоняюсь над ней. Мое лицо оказывается в нескольких сантиметрах от ее плеча. Я хочу обнять ее. Хочу вжаться губами в ее кожу, хочу забрать ее дыхание, хочу оставить на ней еще один след. Одно последнее прикосновение. Но я замираю в миллиметре от нее. Если я коснусь ее сейчас, если она проснется и посмотрит на меня этими зелеными глазами — я сдохну прямо здесь. Я не смогу сделать шаг за порог. Я вытащу пистолет и буду отстреливаться от всего гребаного мира, пока у меня не закончатся патроны, тем самым подписав ей смертный приговор. Нельзя. Я сжимаю кулаки с такой силой, что ногти пробивают кожу на ладонях до крови. Челюсти стискиваются до хруста суставов. Мои мышцы каменеют от невыносимого напряжения. Из воспаленных глаз срываются горячие, тяжелые капли. Слезы катятся по моим щекам, падая на смятую простыню рядом с ее лицом. Я, цепной пес картеля, человек, который не чувствовал боли от сломанных ребер, сейчас стою на коленях перед собственной слабостью и беззвучно плачу в темноте ее спальни. Я резко выпрямляюсь, отрывая себя от нее с куском собственной плоти. Делаю два бесшумных шага к небольшому туалетному столику у окна. В тусклом свете нахожу смятый тетрадный лист и черную ручку. Пальцы всё еще дрожат, когда я наклоняюсь над поверхностью и быстро, рваным, агрессивным почерком вывожу несколько строк. Бумага тихо шуршит. Закончив, я лезу в задний карман джинсов. Достаю кусок черного матового пластика. Моя банковская карта. Там нет имени, только счет, открытый через подставные фирмы. Там всё. Мои накопления, моя кровь, все те деньги, ради которых я убивал и ломал людей последние годы. Вся моя уродливая жизнь, спрессованная в кусок пластика. Я кладу карту прямо поверх исписанного листка. Разворачиваюсь. Бросаю один последний, уничтожающий меня взгляд на свернувшуюся под одеялом фигуру. «Прости меня, Лиса», — беззвучно, одними губами произношу я в пустоту. Затем разворачиваюсь и выхожу из спальни, тихо прикрыв за собой дверь.

Эва

Я не спала. Ни единой секунды из тех мучительных, бесконечных минут, пока он сидел на краю моей кровати. Я лежала, стиснув зубы так, что челюстные суставы сводило судорогой, и до боли жмурила глаза, лишь бы не выдать себя. Я слышала каждый шорох его одежды. Слышала, как сбивается его дыхание. Чувствовала, как он наклонился ко мне, и молила только об одном — чтобы он не дотронулся. Потому что если бы он коснулся, я бы вцепилась в него и выла бы, умоляя остаться, теряя последние остатки человеческой гордости. Тихий щелчок дверного замка звучит в темноте спальни оглушительно, как удар молота по наковальне. Один. Два. Три... Я отсчитываю десять секунд, вслушиваясь в удаляющиеся шаги по коридору. Иллюзия рушится. Мое тело, до этого натянутое как струна, резко скручивает пополам. Я подрываюсь с матраса, судорожно, со свистом хватая ртом воздух, словно выброшенная на сухой, раскаленный берег рыба. Кислород обжигает разорванные легкие, но его всё равно не хватает. Грудную клетку сдавливает невидимыми тисками. Я хватаюсь руками за горло, пытаясь протолкнуть воздух внутрь, но там только спазм и душащая паника. Меня бьет крупная, неконтролируемая дрожь. Я спускаю босые ноги на ледяной паркет. Колени подкашиваются, отказываясь держать вес тела. Пошатываясь, цепляясь непослушными пальцами за край комода, спотыкаясь о сброшенную в страсти одежду, я делаю несколько неуверенных шагов к туалетному столику у окна. К тому месту, где он стоял минуту назад. В тусклом свете уличного фонаря на полированном дереве лежит кусок черного матового пластика. Банковская карта. Он оставил мне деньги. Откупился. Оставил всё, что у него было, пытаясь оплатить мою разрушенную психику, пытаясь заклеить купюрами ту зияющую дыру, которую сам же во мне и пробил. От этого вида к горлу подкатывает едкая, горькая тошнота. А под картой — вырванный из тетради белый лист. Мои руки трясутся так сильно, что я едва могу подцепить бумагу. Пальцы сводит. Я подношу листок ближе к лицу, щурясь сквозь непрекращающийся, обжигающий поток слез, который уже заливает щеки и капает на ключицы. Буквы скачут, выведенные его резким, агрессивным почерком, с сильным нажимом, который почти прорвал бумагу насквозь. «Тысячу раз прости меня. 0611 код. Не смей ничего делать. Никаких таблеток и лезвий. Я вернусь! Когда-нибудь вернусь к тебе. Люблю тебя, моя Лиса.» Строчки расплываются в мутное пятно. В груди что-то с тошнотворным, физически ощутимым хрустом ломается окончательно. Осколки вонзаются прямо в легкие. Никаких таблеток и лезвий. Он знает. Он всё прекрасно понимает. Он знает, на каком краю пропасти я стояла эти два года, он видел эти шрамы на моих бедрах, и он боится, что сейчас, толкнув меня туда во второй раз, я просто не захочу цепляться за выступы. И он бросает мне эту жалкую спасательную веревку в виде кода от карты и обещания «когда-нибудь». Из моего горла вырывается надрывный, уродливый вой. Я прижимаю листок к груди, сминая бумагу, впиваясь ногтями в собственную кожу, и рыдаю так, что темнеет в глазах. Боль настолько тотальная, настолько всепоглощающая, что она перестает быть эмоцией и становится чистой физиологией — кислотой, разъедающей вены изнутри. С улицы, сквозь закрытое окно, доносится низкий, утробный рык заводимого восьмицилиндрового двигателя. Его «Тахо». Этот звук бьет по оголенным нервам. Инстинкт самосохранения отключается полностью. Я бросаю скомканный листок на стол и срываюсь с места. Я не помню, как вылетаю из спальни. Не помню, как босые ноги бьются о деревянные ступени лестницы. Я спотыкаюсь, падаю на колени, счесывая кожу о жесткий край ступени, но даже не чувствую этого. Подрываюсь и бегу дальше, ослепленная слезами, врезаясь плечом в косяк коридора. Только не снова. Только не эта тишина. Пожалуйста, нет. Дрожащими, скользкими от пота и слез руками я вцепляюсь в замок входной двери. Металлический поворотник не поддается с первого раза. Я дергаю его с животной силой, ломая ноготь до крови, и распахиваю тяжелую дверь настежь. Холодный ночной воздух с размаху бьет в разгоряченное лицо. Черный, массивный внедорожник уже тронулся с места, его фары разрезают темноту подъездной дорожки дома Хадсонов. Амен за рулем. Машина медленно, словно нехотя, выезжает на дорогу. И в этот момент, сквозь боковое тонированное стекло, я вижу, как он поворачивает голову. Он смотрит прямо на мой дом. Смотрит на меня. Наши взгляды встречаются сквозь эту проклятую темноту, сквозь расстояние. Я не могу разглядеть его лица, но я чувствую этот взгляд каждой клеткой своего тела. Он видит меня. Видит, что я не спала. Видит, как я стою на пороге, сломанная и раздавленная. Остатки сил, державшие меня на ногах, мгновенно испаряются. Мои колени подкашиваются. Я медленно, бессильно оседаю прямо на холодные, жесткие доски крыльца, не в силах даже протянуть руку. Красные габаритные огни вспыхивают в темноте. Внедорожник набирает скорость и растворяется во мраке ночной улицы, увозя с собой весь мой мир. Гул мотора постепенно стихает, и на Сентфил опускается та самая оглушающая, мертвая тишина, которая теперь будет сжирать меня заживо.