«700 дней тишины»

Амен

Серое, давящее небо Сиэтла обрушивается на крышу «Тахо» тяжелыми потоками ледяного дождя. Дворники ритмично, с глухим скрипом размазывают воду по лобовому стеклу, но они не могут стереть то, что намертво отпечаталось на моей сетчатке. Семь часов трассы. Семь ебаных часов монотонного гула резины по мокрому асфальту, за которые я тысячу раз прокрутил в голове одну и ту же секунду. Я вижу это так ясно, словно всё еще смотрю в тонированное зеркало заднего вида. Я вижу, как открывается дверь ее дома. Вижу ее босые ноги на ледяных досках крыльца. Ее распахнутые, полные животного ужаса глаза. И то, как она оседает на дерево, словно из нее выдернули позвоночник. Она просто сложилась пополам, раздавленная моим предательством, а я... я просто стиснул челюсти, перевел селектор коробки передач и вдавил педаль газа в пол. Уебок. Я с силой бью кулаком по рулевому колесу. Костяшки отзываются тупой болью, но это ничто по сравнению с тем, как рвет внутренности. Конченая, трусливая мразь. Меня колотит. Мелкая, мерзкая дрожь пробивает тело от затылка до поясницы. Мышцы свело так, что шею невозможно повернуть. Это настоящая, физиологическая ломка. Из моей крови резко выкачали весь миндаль, заменив его на бензин и выхлопные газы мегаполиса. Желудок скручивается в тугой узел, к горлу подкатывает едкая, кислая желчь. Я открываю окно, впуская в салон сырой, пропитанный смогом холод, и жадно глотаю воздух, пытаясь не блевануть прямо на приборную панель. Тизиан и Йоран, едущие следом на второй машине, мигают фарами. Мы сворачиваем на закрытую подземную парковку в деловом центре Сиэтла. База. Я глушу мотор. Тишина бьет по ушам. Несколько секунд я просто сижу, вцепившись пальцами в руль до побеления костяшек. Мне нужно собрать себя по кускам. Мне нужно натянуть на это кровоточащее месиво, которое от меня осталось, привычную, непроницаемую маску цепного пса картеля. Если я дам слабину сейчас, если босс почует запах крови — Эва труп. Я делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание и медленно выдыхаю через нос. Лицевые мышцы каменеют. Глаза стекленеют. Я выхожу из машины. Лифт поднимает нас на верхний этаж небоскреба. Двери разъезжаются с тихим шипением. В приемной пахнет дорогим кофе, кожей и стерильностью. Мои мокрые, грязные ботинки оставляют следы на идеальном мраморе. Охрана молча распахивает перед нами тяжелые дубовые двери кабинета. Босс сидит за массивным столом, повернувшись вполоборота к панорамному окну, за которым тонет в дожде Сиэтл. В кабинете полумрак, разбавленный только светом настольной лампы. — Амен, — его ровный, лишенный интонаций баритон пробирает до костей. Он медленно поворачивается в кожаном кресле. Его глаза, выцветшие и холодные, сканируют меня с ног до головы. — Ты выглядишь так, словно тебя прожевали и выплюнули. Я останавливаюсь в двух метрах от стола. Тизиан и Йоран замирают у дверей. — Семь часов за рулем без остановок, — чеканю я. Мой голос звучит сухо, механически. Связки напряжены. Босс откидывается на спинку кресла, складывая пальцы домиком. — Да. Семь часов. А до этого — две недели полного радиомолчания в Сентфиле. Он делает паузу. Эта пауза висит в воздухе, густая и ядовитая. Я чувствую, как пульс начинает биться прямо в основании горла, но не позволяю ни единому мускулу на лице дрогнуть. Я смотрю прямо перед собой. — Ты ведь знаешь, что я не люблю сюрпризы, Амен? — босс наклоняется вперед, опираясь локтями о стол. В его взгляде появляется препарирующий, садистский интерес. — Мои люди докладывали мне, что ты затеял там ремонт. Платил наличкой бригадам. А потом заперся в этом доме с девчонкой. Желчь снова обжигает пищевод. Мои пальцы, опущенные вдоль тела, сами собой сжимаются, ногти впиваются в ладони. Он прощупывает меня. Методично, скальпелем вскрывая мои слабые места. — Это просто недвижимость. Готовил к продаже, — произношу я, не моргая. — А девчонка? — он бьет точно в цель. — Тоже недвижимость? Воздух в кабинете становится слишком плотным. Я знаю, что если сейчас я покажу хоть каплю привязанности, хоть миллиметр уязвимости — он отдаст приказ. Он вышлет туда людей просто для того, чтобы преподать мне урок. Чтобы доказать, что у меня не может быть ничего своего. Я должен это сделать. Должен сказать это. Мои челюсти сжимаются с таким усилием, что во рту появляется металлический привкус. Я смотрю в холодные глаза босса, и с моих губ срывается самая уродливая, самая грязная ложь в моей жизни. — Нет. Она просто дырка для разрядки. Слова падают на полированный стол тяжелыми, гнилыми кусками. Мой собственный голос кажется мне чужим — отвратительным, искаженным. Босс приподнимает бровь. — Вот как? — Я просидел в этой дыре две недели, — продолжаю я, и каждое слово режет мне горло изнутри, как битое стекло. — Местные бляди меня не интересуют. Она жила по соседству. Удобно. Бесплатно. Просто кусок мяса, чтобы сбросить напряжение, пока рабочие ломали стены. Не более того. Меня физически тошнит. Внутренности скручивает спазмом такой силы, что мне хочется согнуться пополам. Я только что втоптал в грязь всё, что было между нами. Осквернил ее преданность, ее слезы, ее тело. Ради ее же гребаной безопасности я превратил ее в дешевую шлюху в глазах этого ублюдка. Я ненавижу себя так тотально, так абсолютно, что эта ненависть пульсирует в висках черным, густым ядом. Босс смотрит на меня долгие, изматывающие десять секунд. Ищет ложь. Ищет дергающийся мускул или отведенный взгляд. Но я стою как гранитная глыба, потому что на кону ее жизнь. Наконец, уголки его губ дергаются в подобии усмешки. — Хорошо, — он откидывается назад. — Я рад, что ты не потерял хватку и приоритеты, Амен. Потому что для тебя есть работа. Прямо сейчас. Он бросает на стол желтую папку. — Северный док. Конкуренты залезли на наш склад. Там около десяти человек. Охрану уже сняли. Мне нужно, чтобы этот склад зачистили. Жёстко. Показательно. Чтобы там не осталось никого, кто мог бы дышать. Я подхожу к столу и беру папку. — Кого берешь с собой? — спрашивает Йоран за моей спиной. — Никого, — мой голос звучит как лязг ржавого металла. — Я еду один. Босс удовлетворенно кивает. Он видит мою агрессию и собирается использовать ее по назначению. Через двадцать минут я снова за рулем. Дождь усиливается, превращая Сиэтл в размытое, серое пятно. Мой мозг отключен. Я чувствую себя пустым, выпотрошенным сосудом, который до краев залили концентрированной, слепой яростью. Я не просто еду на задание. Я еду уничтожать. Я хочу чужой боли, чтобы заглушить свою. Я хочу ломать кости, чтобы не чувствовать, как трещат мои собственные ребра от того, что я с ней сделал. Склад в Северном доке встречает меня запахом гниющей рыбы, сырости и мазута. Я глушу мотор. Проверяю запасную обойму в «Глоке», засовываю нож за голенище армейского ботинка и выхожу под ледяной ливень. Металлическая дверь поддается без скрипа. Внутри ангара полумрак, горят только дежурные лампы под высоким, ржавым потолком. Я слышу голоса. Слышу смех. Я не прячусь. Я выхожу прямо в центр прохода. Первый замечает меня, когда я нахожусь в десяти метрах. Он тянется за пушкой, но я не даю ему даже поднять ствол. Два выстрела. Коленные чашечки разлетаются в кровавую пыль. Он падает с диким визгом. Остальные реагируют с опозданием. Начинается хаос. Пули свистят над головой, впиваясь в металлические контейнеры, но мне плевать на укрытия. Я иду вперед, стреляя на ходу. Каждое нажатие на курок — это выплеск того дерьма, которое скопилось во мне в кабинете босса. Патроны в обойме заканчиваются слишком быстро. Трое лежат мертвыми, двое корчатся на бетоне. Из-за контейнера вылетает здоровенный ублюдок с арматурой в руках. Он замахивается, целясь мне в голову. Я ухожу с линии удара, перехватываю его руку и бью свободной рукой в кадык. Хруст хряща звучит громче выстрелов. Пистолет летит на пол. Мне больше не нужно оружие. Мне нужен контакт. Я срываюсь. Очередной ублюдок прыгает на меня с ножом. Я перехватываю его запястье, выворачиваю его до громкого треска сломанной кости и вгоняю его же лезвие ему под ребра. Кровь горячим, липким фонтаном брызжет мне на лицо, на куртку, на руки. Я проворачиваю нож в ране, расширяя раневой канал так, как рассказывал Эве в машине, и выдергиваю клинок. Следующий получает удар ботинком в колено, и когда он падает, я обрушиваю на его лицо серию глухих, тяжелых ударов кулаками. Я бью до тех пор, пока кости не превращаются в месиво. Пока кожа на моих костяшках не лопается. Я не вижу их лиц. Вместо них я вижу себя. Себя — уебка, который бросил ее на крыльце. Себя — мразь, назвавшую ее дыркой. Каждым ударом я пытаюсь выбить из себя это осознание. Я рву их плоть, ломаю суставы, втаптываю их в бетонный пол, залитый кровью и дождевой водой. Последний пытается уползти. Я догоняю его, хватаю за воротник, вздергиваю на ноги и впечатываю спиной в металлический гофр контейнера. Мои пальцы смыкаются на его горле. Он хрипит, его глаза вылезают из орбит, ноги судорожно скребут по бетону. Я сжимаю руку, чувствуя, как пульсирует его сонная артерия. Я смотрю в его стекленеющие глаза, но вижу только пустоту. Его тело обмякает. Я разжимаю пальцы, и он кулем валится к моим ногам. Тишина обрушивается на ангар. Звенящая, мертвая тишина, прерываемая только барабанной дробью дождя по железной крыше. Я стою посреди этой скотобойни. Мои руки по локоть в чужой крови. Она капает с моих пальцев, смешиваясь с грязью на ботинках. Воздух густой от запаха пороха, железа и распоротых внутренностей. Адреналин резко падает, оставляя после себя абсолютное, тотальное физическое истощение. Мои колени подкашиваются. Я тяжело, грузно оседаю на холодный, залитый кровью бетон прямо посреди изуродованных трупов. Моя грудная клетка ходит ходуном. Легкие горят огнем, не в силах накачать достаточно кислорода. Я опускаю голову, глядя на свои дрожащие, окровавленные руки. Я пытался наказать себя. Пытался выжечь эту боль физической жестокостью. Но это не помогло. Стало только хуже. Ее лицо, искаженное болью на крыльце, снова вспыхивает перед глазами. Ее тихий, надломленный голос: «И я... тебя люблю, Амен». Внутри меня что-то окончательно, непоправимо рвется. Спазм скручивает горло. Я запрокидываю голову к ржавому потолку ангара, зажмуриваюсь до боли в висках, и из моего горла вырывается крик. Это не человеческий звук. Это первобытный, растерзанный вой существа, которому заживо вырвали сердце. Крик разрывает мои связки, царапает горло, вибрирует в грудной клетке и эхом разносится по пустому ангару, смешиваясь с шумом дождя. Я кричу до тех пор, пока в легких не заканчивается воздух, срываясь на глухой, хриплый кашель, захлебываясь собственной агонией в луже чужой крови.

Эва

Время теряет свои физические свойства. Оно больше не делится на часы, минуты или секунды. Оно измеряется исключительно спазмами, разрывающими мои внутренности, и периодами тяжелого, липкого полубреда. Я не знаю, какое сейчас время суток. Свет, проникающий сквозь щели не задернутых штор, кажется агрессивным, ядовитым. Он режет воспаленную сетчатку глаз, заставляя меня зажмуриваться до цветных пятен. Тишина в огромном родительском доме давит на барабанные перепонки с силой океанской толщи. Это та самая тишина, в которой я жила семьсот дней, но теперь она стала в тысячу раз тяжелее. Потому что теперь она отравлена его недавним присутствием. Каждый кубический сантиметр этого воздуха пропитан запахом его сигарет, его парфюмом, воспоминаниями о его хриплом шепоте. Прошло двое суток. Всего сорок восемь гребаных часов с того момента, как я рухнула на доски крыльца, глядя вслед удаляющимся красным габаритам его внедорожника. Но для моего организма это равносильно десятилетиям непрерывных пыток. Я лежу на холодном кафеле в ванной комнате. Моя щека прижата к ледяной плитке, волосы спутались в жесткий колтун. Я не переодевалась. На мне всё те же серые спортивные штаны и топ, в которых я бежала за ним. Одежда пропиталась потом, слезами и запахом моего собственного отчаяния. Я не ем. Сама мысль о еде вызывает жесточайший рвотный рефлекс, от которого горло сводит судорогой. Желудок, сжавшийся до размеров теннисного мяча, протестует против любой попытки влить в него даже простую воду. Очередной жесткий спазм бьет под дых, заставляя меня судорожно перевернуться на четвереньки. Я нависаю над унитазом, пальцы побелели от того, с какой силой я вцепилась в фаянсовые края. Меня рвет. Я задыхаюсь в глухом, мучительном кашле, но желудок абсолютно пуст, поэтому из горла выплескивается только горькая, едкая желчь. Кислота обжигает пересохшие связки, оставляя во рту мерзкий металлический привкус. Я сплевываю тягучую, желтоватую слюну, тяжело, со свистом втягивая воздух, и обессиленно сползаю обратно на пол. Мышцы живота болят так, словно меня долго и методично избивали ногами. Мое тело отказывает. Система жизнеобеспечения дает критический, необратимый сбой. Два года назад я умирала медленно. Я глушила боль лошадиными дозами транквилизаторов, превращаясь в призрака, искусственно отключая эмоции, загоняя себя в химический вакуум. Но сейчас наркоза нет. Амен вскрыл меня заживо. Он заставил мои мертвые рецепторы работать на пределе, наполнил меня собой до краев, заставил поверить, что я снова могу дышать, а потом просто выдернул кислородный шланг. И теперь я истекаю кровью от этой ментальной ампутации. Я плачу беспрерывно. Мне казалось, что у человека существует физиологический предел, что слезные железы должны просто иссохнуть от обезвоживания. Но они текут горячим, бесконечным потоком. Слезы разъедают тонкую кожу на скулах, лицо превратилось в сплошную, пульсирующую маску боли. Губы потрескались и кровоточат, потому что я постоянно кусаю их, пытаясь заглушить вырывающиеся наружу стоны. Где-то в спальне, на полу, куда я его швырнула, вибрирует телефон. Он жужжит с тупой, методичной настойчивостью. Наверное, это из университета — я пропустила все контрольные срезы. Или звонит менеджер из «Неона», в бешенстве от того, что я сорвала смену. Мне плевать. Абсолютно, тотально, фатально плевать. Тот мир, где я была студенткой, где я стояла за барной стойкой, улыбалась посетителям и пыталась строить иллюзию нормальной жизни, перестал существовать. Он схлопнулся, превратился в пыль в ту самую секунду, когда он оставил на моем туалетном столике свою чертову банковскую карту. Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их дрожащими, ледяными руками. Перед глазами неотступно, выжженным на сетчатке клеймом, стоит этот смятый тетрадный лист с его агрессивным почерком. «Не смей ничего делать. Никаких таблеток и лезвий». Это не забота. Это самая изощренная, садистская жестокость, на которую он только был способен. Он знал, что я сломаюсь. Знал, что мой бракованный, истерзанный организм не выдержит второго предательства. Он оставил мне свои кровавые картельные деньги, чтобы откупиться, и оставил приказ выживать, отняв при этом единственный стимул к этому выживанию. Мысли о суициде не врываются в голову с истерикой. Они не пугают. Они вползают мягко, обволакивая измученное сознание тягучим, соблазнительным шепотом. Зачем всё это? Зачем терпеть эту агонию, которая разрывает грудную клетку изнутри? Физическая боль от того, что его нет, настолько реальна, что я чувствую, как трещат мои кости. Сердце бьется с перебоями, тяжелыми, глухими ударами, словно гоняет по венам не кровь, а расплавленный свинец и битое стекло. Я не способна это выдержать. Я не железная. У меня нет картельной брони, нет его выдержки. Я простая, сломанная девчонка из Сентфила, которую угораздило полюбить монстра, и которая теперь расплачивается за это собственной жизнью. Я смотрю на свои запястья. Бледная, почти прозрачная кожа, под которой отчетливо пульсируют голубоватые вены. Один порез. Всего одно уверенное, глубокое движение — и эта удушающая, бесконечная боль исчезнет. Меня накроет темнота, теплая, густая и спокойная. Мне больше не придется просыпаться в этой пустой постели, не придется задыхаться от фантомного запаха его сигарет, не придется каждую секунду помнить о том, как он кончал в меня, клянясь в любви, зная, что исчезнет. Я медленно протягиваю дрожащую руку к дверце шкафчика. Пальцы нащупывают холодную металлическую ручку. «Я вернусь! Когда-нибудь вернусь к тебе». Его слова из записки бьют по мозгам набатом, пытаясь остановить мою руку. Когда-нибудь. Какое жалкое, трусливое слово. Через год? Через пять лет? Или когда его привезут в закрытом цинковом гробу с простреленной головой? Он оставил меня гнить в режиме ожидания, привязав к себе призрачной надеждой, которая ранит больнее ножа. Я с силой дергаю дверцу на себя. Пластиковая косметичка вываливается на кафель, рассыпая содержимое. Я лихорадочно шарю трясущимися пальцами среди тюбиков, пока не натыкаюсь на маленькую картонную упаковку. Лезвия. Я достаю одно. Тонкая сталь обжигает холодом подушечки пальцев. Металл зловеще блестит в тусклом свете ванной. Я завороженно смотрю на идеально заточенный, ровный край. Дыхание становится прерывистым, мелким. Я подношу лезвие к левому запястью. Сталь касается кожи. Легкое, почти невесомое давление. «Люблю тебя, моя Лиса». Его голос звучит в моей голове так отчетливо, так оглушающе ясно, словно он стоит прямо здесь, за моей спиной. Словно его горячие, мокрые губы касаются моей шеи. Я физически ощущаю вес его широких ладоней на своих плечах. Из моего горла вырывается дикий, животный всхлип. Рука с лезвием начинает трястись так сильно, что я невольно оставляю на коже неглубокую, царапающую красную полосу. Тонкая капля крови выступает на поверхности, контрастируя с мертвенной бледностью. Я зажмуриваюсь до боли в висках. Его любовь — это проклятие. Но это проклятие — единственное, что у меня есть. Я с размаху отшвыриваю лезвие в сторону. Оно со звоном отлетает к стене, ударяется о плитку и падает куда-то за стиральную машину. — Ненавижу… — скулю я, сжимаясь в жалкий, ломаный комок на полу. — Ненавижу тебя, Амен… Я обхватываю голову руками, зарываясь дрожащими пальцами в грязные волосы, и начинаю раскачиваться из стороны в сторону. Мой плач переходит в надрывный, непрекращающийся, гортанный вой. Я уничтожена. Он убил меня, но даже сдохнуть спокойно не разрешил. Он приковал меня к этой пыточной дыбе своими обещаниями, заставил мое сердце биться только ради того, чтобы оно продолжало кровоточить. Я задыхаюсь от собственных истеричных рыданий, чувствуя, как реальность медленно меркнет перед глазами. Мой бракованный организм, полностью исчерпав все лимиты физической и ментальной прочности, милосердно проваливается в тяжелое, болезненное беспамятство прямо здесь, на залитом слезами ледяном кафеле ванной комнаты.

***

Аарон Коуфилд, пятьдесят шесть лет, из которых последние тридцать он провел, выстраивая свою империю на чужих костях и сломанных судьбах, стоял у панорамного окна. Тяжелый ливень Сиэтла методично лупил по бронированному стеклу, размывая неоновые огни высоток в серую грязь. В кабинете всё еще стоял едва уловимый, давящий запах мокрой кожи, бензина и той загнанной, отчаянной агрессии, которую притащил с собой Амен. Коуфилд сделал медленный глоток дорогого скотча. Лед тихо звякнул о стенки хрустального стакана. В кресле у дальней стены, сливаясь с густой тенью, неподвижно сидел один из его людей — жилистый, безликий исполнитель по имени Марк, чьей специализацией было бесшумное решение чужих проблем. — Он лжет, — голос Коуфилда, низкий, ровный, с легкой хрипотцой от десятилетий курения сигар, разрезал тишину кабинета. Марк чуть подался вперед, положив руки на колени. — Думаете, девчонка для него значит больше? Босс картеля издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Он медленно повернулся спиной к окну, обводя тяжелым взглядом место, где только что стоял его лучший цепной пес. — Амен — идеальная машина, Марк. Выдрессированная, безжалостная и пустая. Такие не срываются в глушь на две недели ради местной шлюхи. И уж тем более, — Коуфилд прищурился, его выцветшие, холодные глаза хищно блеснули в полумраке, — такие, как Амен, никогда не оправдываются. Если бы она была просто куском мяса, он бы пожал плечами. Но он напрягся. Его пульс бил так, что я видел жилку на его шее. Он готов был перегрызть мне глотку прямо через этот стол, когда я упомянул её. Коуфилд подошел к своему массивному столу, поставил стакан и оперся костяшками пальцев о полированную поверхность дерева. — Он думает, что скормил мне эту сказку про «дырку для разрядки», и теперь она в безопасности. Он поехал крошить черепа в Северный док, уверенный, что отвел от нее удар. Наивный, сорвавшийся с цепи ублюдок. Марк молча поднялся с кресла, привычным, автоматическим движением поправляя кобуру под пиджаком. Ему не нужны были долгие разъяснения. — Мне взять парней? — Возьми двоих. Самых тихих, — чеканя каждое слово, скомандовал Аарон. — Отправляйтесь в Сентфил. Найдите этот дом. Коуфилд тяжело опустился в кожаное кресло, откидываясь на спинку. — Сначала обшмонайте всё. Бесшумно. Пока она спит, или пока ее там нет — мне плевать. Переверните дом от чердака до подвала. Мне нужно знать, насколько глубоко Хадсон там завяз. Ищите его вещи, следы его присутствия. Найдите то, что он пытался от меня спрятать. — А что делать с самой девчонкой? — уточнил Марк, останавливаясь у массивных дубовых дверей. Губы Аарона Коуфилда медленно растянулись в кривой, издевательской ухмылке, обнажая пожелтевшие от табака зубы. В его глазах загорелся садистский, расчетливый азарт человека, который нащупал обнаженный нерв своего врага и теперь собирается надавить на него скальпелем. — Навестите ее. Пообщайтесь, — процедил босс. — Очень вежливо, Марк. Дайте ей понять, в чей именно мир она влезла. А как закончите досмотр и разговор — набери меня. Я хочу лично решить, как именно мы провернем этот рычаг, чтобы сломать Хадсону ребра и вернуть его на место. Марк коротко кивнул и растворился за дверью, не издав ни звука. Коуфилд снова взял свой стакан, глядя на темнеющее небо Сиэтла.