«700 дней тишины»

Эва

Реальность расслаивается, теряет четкие контуры и превращается в вязкое, липкое марево. Я лежу на смятых простынях в своей спальне, уставившись остекленевшим, воспаленным взглядом в одну точку на потолке, где пересекаются тени. Моя правая рука безвольно, как у сломанной куклы, свисает с края матраса, пальцы едва касаются холодного паркета. Тело мне больше не принадлежит. Оно превратилось в автономную камеру пыток. Меня кидает из крайности в крайность: то прошибает ледяным, колючим ознобом, заставляя мышцы сворачиваться в тугие узлы, то накрывает удушливой, влажной жарой, от которой волосы липнут к мокрому лбу. Губы потрескались до глубоких, кровоточащих ран, они сухие, как пергамент. Но самое странное, самое невыносимое — это запах. В носу постоянно, навязчиво стоит густой, тошнотворный дух сырого железа. Словно я дышу кровью. Этот же металлический, кислый привкус осел на корне языка, отравляя редкие глотки слюны. Внутри всё стянуто тупым, изматывающим спазмом. Низ живота болит так, словно там медленно проворачивают тупое лезвие, а поясницу просто печет изнутри — горячо, тяжело, пульсирующе. Каждое мимолетное движение отдается в позвоночнике глухим ударом. Мой истерзанный стрессами организм кричит, подает какие-то отчаянные сигналы, но мой мозг, выжженный уходом Амена, просто не способен их расшифровать. Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Ресницы слиплись. Сквозь тяжелую, ватную пелену, укутавшую сознание, пробивается что-то чужеродное. Воздух в комнате внезапно меняется. Сквозняк, потянувший из коридора, приносит резкий, агрессивный запах, не имеющий ничего общего с этим домом. Запах въевшегося бензина, грязной мокрой ткани и дешевого табака. Мое сердце делает тяжелый, гулкий удар о ребра. Дыхание перехватывает. Внизу, на первом этаже, раздается тяжелый, уверенный скрип половицы. Затем еще один. В дом кто-то вошел. Это не Амен. Амен двигается бесшумно, как тень, он никогда не ходит так тяжело и небрежно, впечатывая каблуки ботинок в паркет. И он не пахнет так грязно. Парализующий, первобытный страх впрыскивается в кровь, на секунду проясняя затуманенный рассудок. Я судорожно втягиваю воздух пересохшими губами и, опираясь дрожащей рукой о матрас, с невыносимым трудом приподнимаюсь на локтях. Мышцы спины горят огнем. Шаги уже на лестнице. Они не крадутся. Они идут уверенно, по-хозяйски. Дверь в мою спальню, до этого приоткрытая, распахивается настежь с глухим ударом ручки о стену. На пороге возникает высокая, широкоплечая фигура в темной кожаной куртке, с которой капает вода. За его спиной маячат еще два массивных силуэта. Амбалы. Безликие, квадратные куски мяса, от которых за версту несет картельной выучкой. Мужчина, стоящий впереди, делает шаг в комнату. У него жесткие, рубленые черты лица, короткая стрижка и глаза человека, для которого чужая жизнь стоит меньше пустой гильзы. Я никогда не видела его раньше, но его принадлежность к миру, который только что сожрал Амена, очевидна. Он окидывает меня цепким, оценивающим взглядом. Я сижу на кровати, бледная, растрепанная, в серой спортивной одежде, дрожащая от слабости и лихорадки. Марк не достает оружие. Он даже не напрягается. Просто слегка поворачивает голову к своим псам. — Марк? — голос одного из амбалов разрезает тишину. — Обыщите дом. Проверьте каждый угол, — бросает он глухим, лающим тоном. Амбалы молча растворяются в коридоре, и дом тут же наполняется грохотом открываемых шкафов и переворачиваемой мебели. Марк засовывает руки в карманы куртки и неспешно, прогулочным шагом приближается к кровати. Его губы кривятся в презрительной, циничной ухмылке. — Ну привет, куколка, — тянет он, останавливаясь в паре метров от меня. Его взгляд скользит по моему лицу, спускается к ключицам, словно он прикидывает мою рыночную стоимость. — Так это ты та блядь для разрядки? Слова бьют наотмашь. Звенящая пощечина, от которой в ушах поднимается белый шум. — Ч-что? — мой голос срывается на жалкий, сиплый шепот. Горло саднит, пересохшие губы трескаются еще сильнее, выпуская каплю крови. Я смотрю на него, и мой рассудок отказывается обрабатывать эту фразу. Блядь для разрядки. Как он меня назвал? Откуда у него эта формулировка? Мой изломанный мозг делает страшный, разрушительный вывод — это мог сказать только один человек. Человек, который клялся мне в любви, а потом приехал к своему боссу и отчитался о том, чем занимался две недели в Сентфиле. Назвал меня куском мяса. Оправдал свое отсутствие. От этой мысли низ живота скручивает такой острой, режущей судорогой, что я инстинктивно сгибаюсь пополам, обхватывая себя руками. Марк коротко, сухо смеется. Он отворачивается от меня, теряя интерес к сломанной игрушке, и его взгляд начинает блуждать по комнате. И тут он цепляется за туалетный столик у окна. За черный матовый пластик банковской карты. И за скомканный белый листок под ней. Он делает пару шагов, протягивает руку в черной кожаной перчатке и подцепляет бумагу. Разворачивает ее. Мое сердце останавливается. — Отдайте… — хриплю я, пытаясь сдвинуться с места, но ноги запутались в одеяле, а слабость пригвождает меня к матрасу. — Пожалуйста... не трогайте. Марк игнорирует меня. Его глаза быстро пробегают по неровным, вдавленным в бумагу строчкам. Ухмылка на его лице медленно исчезает, сменяясь холодным, расчетливым удивлением. — Лиса... — произносит он вслух, пробуя слово на вкус. Он переводит взгляд с записки на меня. В его глазах загорается хищный, опасный огонек. — «Люблю тебя, моя Лиса». Надо же. А наш ледяной ублюдок, оказывается, сентиментален. Интересно. Очень интересно. Он разворачивается и идет ко мне, небрежно помахивая этим листком — единственным, что у меня осталось, единственным доказательством того, что всё случившееся не было просто больной галлюцинацией. — Знаешь, куколка, — Марк останавливается прямо надо мной, нависая темной глыбой. — Твой Ромео устроил нам небольшое шоу. Босс послал его на зачистку в Северный док. Обычная рутина. Но Амен сорвался с цепи. Я замираю, вглядываясь в его жесткое лицо. Металлический привкус во рту становится невыносимым. — Он в одиночку выкромсал десять человек, — Марк произносит это с какой-то извращенной смесью отвращения и уважения. — Вырезал, как скот. Половине переломал кости голыми руками. Оставил после себя кровавое месиво. Мои парни, когда приехали забирать трупы, блевали прямо в ангаре. А теперь я смотрю на эту записку и понимаю, почему у нашего лучшего пса так сорвало резьбу. Я судорожно сглатываю. В горле стоит ком. Амен. Кровь. Десять человек. Он поехал туда сразу после того, как уехал отсюда. Он убивал их, вымещая ту боль, которую мы вскрыли той ночью ночью. Образ его избитых рук, его слез в темноте смешивается с этой жуткой, сюрреалистичной картиной бойни. Не дав мне опомниться, Марк делает резкий выпад. Его рука ныряет в складки одеяла, и он безошибочно выхватывает мой телефон. — Эй! — я пытаюсь броситься на него, но он просто толкает меня в плечо двумя пальцами, и я бессильно валюсь обратно на подушки, тяжело дыша. Марк не обращает на меня внимания. Он набирает номер на своем аппарате. Гудки идут недолго. — Босс, — голос Марка становится почтительным, собранным. — Мы на месте. Дом пуст. Оружия нет. Но тут есть кое-что другое. Девчонка. Секундная пауза. — Да. Та самая. Но Хадсон вам солгал. Она не просто шлюха для снятия стресса. Марк смотрит прямо на меня своими пустыми глазами и, чеканя каждое слово, зачитывает в трубку: — «Не смей ничего делать. Никаких таблеток и лезвий. Я вернусь. Когда-нибудь вернусь к тебе. Люблю тебя, моя Лиса». Он оставил ей все свои бабки. Она его слабое место. Прямое попадание. Моя кровь превращается в ледяную крошку. Паника, липкая и удушающая, сдавливает горло. Если босс узнает, что Амен солгал… Если он поймет, что я — рычаг давления… Амен труп. И я вместе с ним. Я слышу, как из динамика доносится искаженный, металлический голос босса. Короткие, резкие приказы. Марк кивает. — Понял. Да, живой. Доставим в Сиэтл в лучшем виде. Он сбрасывает вызов. Прячет мой телефон и записку Амена во внутренний карман куртки. — Прости, дорогуша, — произносит он с фальшивым сочувствием, стягивая с правой руки кожаную перчатку. Под ней блестит тяжелая сталь пистолета, который он достает из кобуры на поясе. — Ничего личного. Просто картельные издержки. — Чт… — я пытаюсь отодвинуться, пытаюсь закричать, но тело отказывается подчиняться. Марк делает молниеносный, отработанный выпад. Тяжелая, ледяная сталь рукоятки пистолета с глухим, хрустящим звуком обрушивается на мой висок. Вспышка ослепительно-белой боли раскалывает череп пополам. Боль отдает в зубы, в шею, прошивает позвоночник. Я чувствую, как теплая кровь мгновенно заливает глаз. Свет в комнате меркнет, сжимаясь до маленькой точки, а затем мой измученный, горящий изнутри организм с благодарностью проваливается в густую, спасительную темноту.

Амен

Сиэтл встречает меня серым, удушливым маревом. Время — пять утра. Я лежу на кровати в своей пустой, стерильной квартире, которая за два года так и не стала домом. Просто бетонная коробка с панорамными окнами, в которых отражается этот проклятый город. Я тупо смотрю в потолок. Тени от редких машин на автостраде медленно, монотонно ползут по побелке. В груди ноет. Это не острая боль, а глухое, тягучее беспокойство, которое вгрызается в ребра, как ржавая пила. Животное, инстинктивное ощущение надвигающейся катастрофы. Я не спал. Стоит мне закрыть глаза, и я снова вижу её на том крыльце в Сентфиле. Слышу её крик, который перекрыл рев моего мотора. Каждая минута вдали от неё — это медленное, планомерное самосожжение. Я резко подрываюсь с матраса. Тело затекло, мышцы требуют нагрузки, чтобы сжечь этот избыточный, ядовитый адреналин, от которого мелко дрожат кончики пальцев. Падаю на пол. Раз. Десять. Пятьдесят. Сто. Я вколачиваюсь в пол, чувствуя, как горячий пот заливает глаза, как жжет трицепсы и плечи. Затем — серия подтягиваний на турнике в дверном проеме. Я выжимаю из себя все силы, доводя мышцы до жесткого отказа, до той точки, когда физическая боль должна перекрыть ментальную ломку. Ледяной душ. Вода бьет по напряженной спине тысячью иголок, но я не чувствую холода. Чистая одежда. Черная футболка, плотные джинсы. Всё как раньше. Я привычным, отточенным движением разбираю свой «Глок» на кухонном столе. Чищу затвор, проверяю пружину, смазываю механизмы. Этот металл — единственное, что связывает меня с реальностью. Я включаю планшет, машинально проверяю сводки новостей по порту и докам, но буквы плывут перед глазами. В голове пульсирует только Эва. Её запах миндаля, её шрамы, её тихий, надломленный голос в темном коридоре. К семи утра напряжение в комнате достигает критической, взрывоопасной отметки. Вибрация. Резкий, механический звук телефона на кофейном столике подбрасывает меня на месте. На экране — номер босса. Мое сердце делает один тяжелый, гулкий удар о ребра и замирает. Я нажимаю кнопку приема, поднося трубку к уху. — Слушаю, — мой голос звучит как лязг ржавого затвора. В ответ — тишина. Звенящая, пустая тишина, которая длится, кажется, целую вечность. А затем... Хлесткий, сочный звук пощечины. Удар о мягкую плоть. И следом за ним — вскрик. Гортанный, захлебывающийся, полный боли звук, который я узнаю из миллионов. — Пожалуйста... не надо, — этот шепот прошибает меня насквозь. Эва. Весь мир вокруг меня мгновенно схлопывается. Кислород с шипением выкачивают из комнаты. Я чувствую, как пол уходит из-под ног, и я вынужден тяжело опереться рукой о стол, чтобы не рухнуть. Холодный пот мгновенно проступает на висках. В трубке раздается спокойный, размеренный голос босса. В нем сквозит то самое садистское, ледяное удовлетворение, от которого под кожей начинает пульсировать первобытный ужас. — Здравствуй, Амен. Знаешь, я тут решил пообщаться с твоей «дыркой», но она уж больно не болтливая. Тем не менее… ты немного не договорил мне вчера, так? Мои колени подгибаются. Я стою посреди своей квартиры, лучший киллер картеля, человек, который вчера вырезал десять ублюдков в доках, и сейчас я чувствую себя самым беспомощным, ничтожным куском дерьма на этой планете. — Я сказал как есть… — хриплю я. Мои челюсти сжаты с такой силой, что зубы вот-вот раскрошатся. — Зачем она тебе? Оставь её. Ещё один удар. И снова этот вскрик, переходящий в тихий, надрывный скулеж. — Мне показалось, ты потерял хватку, Амен, — босс тянет слова, наслаждаясь моей агонией. — Расслабился. Забыл, почему ты вообще попал ко мне в руки два года назад. Забыл того сопляка, который пас её возле школы. Кто ж знал, что ты раскроил ему череп арматурой именно из-за этой девчонки. Меня прошибает током. Прошлое, которое я так отчаянно пытался похоронить, восстает из пепла. И теперь они знают всё. — Марк нашел у нее записку, — добивает босс. — «Люблю тебя, моя Лиса». Очень интересно для человека, который утверждал, что это просто мясо для разрядки. Твою мать. Эта записка. Я сам нарисовал на ней мишень. — Не трогай её, — мой голос срывается на низкое, вибрирующее рычание. Я готов вырвать себе глотку. — Блядь, не трогай её! Делай со мной что хочешь. Кидай в любую мясорубку, отправь на верную смерть, вырежь мне сердце живьем — мне плевать. Но отпусти её! — Так все-таки не просто блядь? — голос босса становится жестким, препарирующим. Я молчу. Воздух в легких заканчивается. — Отвечай, Амен, когда я спрашиваю. — Не просто, — выдавливаю я сквозь зубы. — Приезжай, Амен, — он называет адрес. Старый складской комплекс в промышленной зоне Сиэтла. — Приезжай, и мы с тобой поговорим. Но поторопись. А то Марк не на шутку разошелся. Ему всегда нравились строптивые девчонки. Боюсь, он может её сломать раньше, чем ты успеешь доехать. Связь обрывается. Короткие гудки бьют по нервам, как удары молотка. Я не помню, как вылетаю из квартиры. Как оказываюсь в машине. Мотор «Тахо» взрывается яростным ревом. Я рву с места, выжимая педаль в пол. Резина горит на бетоне парковки. Сиэтл в семь утра задыхается в пробках, но мне плевать. Я лечу по встречной, снося зеркала, игнорируя светофоры. В глазах стоит только этот адрес. Я нарушил главное правило картеля. Я показал свое слабое место. — Держись, Лиса, — шепчу я, вцепляясь в руль так, что пальцы немеют. — Пожалуйста, только держись. Если Марк сделал с ней хоть долю того, что я представляю... я превращу этот склад в филиал ада. Я буду вскрывать их так же медленно, как они сейчас вскрывают мою жизнь. Расстояние сокращается. Я здесь. Началась игра, в которой у меня нет шансов, но в которой я готов проиграть саму жизнь, лишь бы вытащить её оттуда.

Эва

Вкус собственной крови. Густой, солоноватый и тошнотворно-теплый. Он заполняет рот, оседая на корне языка ржавым осадком. Я сижу на жестком стуле, привязанная к нему пластиковыми стяжками, которые намертво впились в запястья. Голова безвольно запрокинута назад. Правый висок, куда пришелся удар тяжелой рукояткой пистолета Марка, пульсирует ослепительными, раскаленными вспышками агонии. Каждый удар сердца отдается в черепе так, словно кость вот-вот треснет пополам. Нижняя губа разбита, из носа по подбородку, капая прямо на ткань спортивного топа, медленно стекает липкая, темная дорожка. Я нахожусь в пограничном состоянии. Сознание то выныривает на поверхность, то снова проваливается в вязкий, спасительный черный омут. Сквозь белый шум в ушах я слышу шаги. И голоса. Они звучат глухо, словно из-под толщи воды. — Заканчивай, Марк, — этот голос, ровный, лишенный любых человеческих эмоций, принадлежит боссу. Человеку, который держит на цепи Амена. — Он едет. Раздается тихий щелчок предохранителя или зажигалки — мой мозг отказывается идентифицировать звуки правильно. — Звони Ливию, — продолжает босс с тем же ледяным, деловым спокойствием. — Пусть приведет её в чувства перед следующим заходом. Он мне нужен, чтобы она была в сознании, когда Хадсон переступит этот порог. — Понял, — коротко отзывается Марк. Следующий заход. От этих слов остатки моего измученного, истерзанного лихорадкой и страхом сознания просто отключаются. Организм выдергивает вилку из розетки, защищая психику от окончательного распада. Я проваливаюсь в глубокую, абсолютную темноту.

***

Резкий, едкий запах бьет по обонятельным рецепторам с такой силой, что кажется, будто мне в мозг вкололи кислоту. Я судорожно втягиваю воздух, захлебываясь собственным кашлем, и резко дергаю головой. Глаза распахиваются. Свет бьет по зрачкам, заставляя их болезненно сузиться. Я жмурюсь, пытаясь сфокусировать взгляд. Прямо перед моим носом кто-то убирает ватку, насквозь пропитанную нашатырным спиртом. Левая рука ощущается странно. Тяжелой и холодной. Я скашиваю взгляд и вижу прозрачную трубку капельницы, тянущуюся к пластырю на моем сгибе локтя. В вену медленно, капля за каплей, поступает прозрачная жидкость. — Ч-что… где я? — мой голос звучит как сиплый, сорванный шелест. Горло разодрано изнутри. — Ну, красавица, наконец-то, — раздается мягкий, почти бархатный мужской голос с легкой, ироничной хрипотцой. Я инстинктивно шарахаюсь назад, насколько позволяют пластиковые стяжки на стуле. Передо мной, присев на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, находится парень. Совершенно не похожий на тех квадратных, безликих амбалов, что ворвались в мой дом. У него смуглая кожа, растрепанные темные волосы и яркие, внимательные глаза. Он одет не в кожаную куртку, а в дорогую, идеально выглаженную рубашку с закатанными рукавами. На его губах играет легкая, успокаивающая полуулыбка, которая в этих декорациях старого, грязного склада выглядит пугающе неуместно. Он похож на ангела, спустившегося в филиал ада. Но я знаю, что в картеле ангелов не бывает. — Эй, не бойся, — он плавно поднимает руки раскрытыми ладонями вверх, демонстрируя, что в них нет оружия. — Я не сделаю тебе плохо. Я здесь, чтобы ты не откинулась раньше времени. — Кто вы? — я сглатываю вязкую слюну, чувствуя, как разбитая губа снова начинает кровоточить от движения. — Я Ливий, — он легко пожимает плечами, бросая взгляд на капельницу, проверяя скорость подачи физраствора. — Картельный врач, если тебе так будет понятнее. А ты, видимо, та самая загадка, которая перешла дорогу нашему боссу и свела с ума Хадсона. Его тон абсолютно будничный, словно мы обсуждаем погоду в кофейне, а не мое избитое тело на бетонном полу. — Я… я ничего не сделала, — отчаянно шепчу я. — Все вы так говорите, красавица, — он вздыхает, поднимаясь на ноги, и достает из кармана брюк маленький медицинский фонарик. — Тем не менее, организм твой на нулях. Посмотри на меня. Он светит мне поочередно в оба глаза, проверяя реакцию зрачков. — Сотрясение легкой степени. Обезвоживание критическое. Тебя морили голодом? — Нет… — Сама не ела, значит. Ясно, — Ливий прячет фонарик и берет мое запястье, нащупывая пульс. Его пальцы теплые, профессиональные. — Давление ниже нормы… пульс учащен, как у загнанной мыши… температура тридцать семь и три. Но всё это поправимо. Физраствор и глюкоза сделают свое дело. Где-то болит? Вопрос заставляет меня прислушаться к собственному телу, абстрагируясь от раскалывающейся головы. — Живот… — выдыхаю я. Низ живота действительно тянет непрерывной, тупой болью, которая отдается жаром в пояснице. Ливий хмурится. Вся его расслабленность в секунду испаряется. — Тебя били по животу? Марк переусердствовал? Не дожидаясь ответа, он наклоняется и без всякого стеснения задирает край моего спортивного топа до самых ребер. Моя бледная кожа покрыта испариной. Ливий профессионально, с легким нажимом начинает пальпировать мой живот, прощупывая органы. Его пальцы двигаются быстро и уверенно. — Странно, — бормочет он себе под нос. — Никаких гематом. Внутренних кровотечений не пальпируется. Мышцы не напряжены. Он опускает топ обратно. — По животу не били… — сиплю я, тяжело дыша. — Просто… низ живота и поясницу тянет. Печет изнутри. Ливий прищуривается, глядя на меня с внезапным, острым интересом. Его медицинский мозг моментально начинает складывать симптомы в другую картину. — Менструация? — прямо спрашивает он. — Нет… — я мотаю головой, отводя взгляд. Это слишком личное, слишком больное, чтобы обсуждать это с врачом мафии, пока я привязана к стулу. — Я… у меня проблемы в этом плане. — Так, красавица, — Ливий скрещивает руки на груди, и его голос становится абсолютно серьезным. — Беременность? Слово бьет меня под дых с такой силой, словно Марк снова приложил меня рукояткой пистолета. — Исключено, — я произношу это резко, с отчаянной, мертвой уверенностью. — Бесплодие. Ливий выгибает бровь. — Причина? — Стресс. Потеря веса. Лошадиные дозы транквилизаторов и антидепрессантов в течение долгого времени, — чеканю я заученный диагноз, который стал моей броней. — Гормональный фон уничтожен. Врачи сказали, что эндометрий истончен. Ливий смотрит на меня несколько секунд, а затем внезапно, коротко усмехается. Не зло, а скорее с профессиональным снисхождением. — Обычно это называется функциональная гипоталамическая аменорея, красавица. И это временно. Мое сердце пропускает тяжелый, болезненный удар. — Что? — я вскидываю голову. Боль в виске взрывается сверхновой, но я ее не замечаю. — В смысле? — Тебе не объяснили? Или ты сама не захотела слушать? — Ливий подходит ближе, глядя на меня почти с жалостью. — Как только ты начинаешь нормально питаться, как только уровень стресса падает или ты слезаешь с тяжелой химии — репродуктивная функция восстанавливается. Мозг понимает, что угроза миновала, и снова запускает систему. Это же не механическое повреждение яичников. Не климакс. Твой организм просто стоял на паузе. — Черт… — шепот срывается с моих губ вместе с остатками кислорода. Мой мозг, заточенный на изучение анатомии, на судебно-медицинскую экспертизу, внезапно начинает работать с пугающей, безжалостной ясностью. Я ведь знала это. Знала. Я читала об этом в учебниках. Я понимала механизмы стрессовой блокировки гипоталамуса. Но два года назад, когда врач сухим тоном озвучила мне последствия моих панических атак и голодовок, я ухватилась за слово «бесплодие» как за спасательный круг. Мне было проще быть сломанной. Проще поверить, что я дефектная, чем надеяться на восстановление в том аду, в котором я жила без Амена. Я сама себя убедила. Я возвела это в абсолют. Но за последние несколько месяцев я перестала пить бензодиазепины. Я начала нормально питаться, потому что у меня появились силы ходить на работу. Мой вес стабилизировался. Мой организм медленно, тихо исцелялся, пока я упорно продолжала считать себя мертвой землей. А потом вернулся он. Перед глазами вспыхивают кадры прошедших двух недель. Мы трахались каждый день. Как животные. Повсюду. Без презервативов, без таблеток. Я сама останавливала его, сама говорила ему, что я «бракованная», позволяя ему кончать внутрь. Снова. И снова. И снова. Сейчас идет третья неделя с момента нашей первой ночи. Тошнота. Я списывала ее на стресс и голод после его отъезда. Тянущая боль в пояснице и животе. Я списывала ее на то, что он брал меня слишком жестко и глубоко. Температура тридцать семь и три. Идеальная температура лютеиновой фазы. Идеальная температура раннего срока. Я не бракованная. Моя репродуктивная система не сдохла. Она просто ждала. — Так что, — голос Ливия прорезает гул в моих ушах, возвращая в реальность. Он смотрит на меня очень внимательно, изучая мой побледневший вдвое профиль. — Беременность имеет место быть? Я замираю. Воздух застревает в легких, превращаясь в стекло. Полное, тотальное, иррациональное отрицание обрушивается на меня бетонной плитой. — Не может быть… — я начинаю маниакально мотать головой из стороны в сторону. Волосы липнут к мокрому лицу. — Нет. Нет! Паника, первобытная и слепая, затапливает сознание. Если это правда… если внутри меня сейчас действительно что-то зародилось… Амен был прав. Я — ходячая мишень. И прямо сейчас эта мишень привязана к стулу на складе картеля, а босс только что пообещал «следующий заход». Они убьют меня. Они убьют нас обоих, просто чтобы сломать его. — Эй, тише, — Ливий делает шаг вперед, видя, как меня начинает трясти в жесточайшей истерике. Но я его не слышу. Мое дыхание срывается на хрипы. Я дергаюсь всем телом, пытаясь вырвать руки из пластиковых стяжек. Пластик глубоко режет кожу на запястьях, теплая кровь ползет по кистям, но я не чувствую боли. Я не могу быть беременной. Только не сейчас. Только не здесь. Я делаю резкий, неконтролируемый рывок левой рукой. Прозрачная трубка натягивается до предела. Игла с влажным, рвущим звуком начинает выскакивать из вены, разрывая кожу на сгибе локтя. Капли крови брызгают на бетонный пол. — Не может быть! — кричу я, срывая связки. Из моих глаз льются горячие, бесконечные слезы. — Пустите меня! — Твою мать! — Ливий мгновенно оказывается рядом. Он жестко перехватывает мои окровавленные запястья прямо поверх стяжек, фиксируя их, не давая мне навредить себе еще больше. Его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. — Дыши! Дыши, мать твою, или ты отключишься от гипервентиляции! — командует он жестким, врачебным тоном, который парадоксально пробивается сквозь мою панику. Он прижимает мою голову к своему плечу, не обращая внимания на кровь, пачкающую его дорогую рубашку, и продолжает крепко, но не грубо удерживать меня, пока меня бьет крупная дрожь осознания того фатального, необратимого пиздеца, в который превратилась моя жизнь.

Амен

Тормоза «Тахо» истошно визжат, когда я влетаю на территорию старого складского комплекса, едва не снося ржавые створки ворот. Машину заносит на мокром бетоне, но я даже не пытаюсь выровнять траекторию. Бью по тормозам, глушу мотор и вываливаюсь под ледяной сиэтлский ливень. Меня потряхивает. Это не холод. Это концентрированный, ядовитый адреналиновый передоз, смешанный с животным, парализующим страхом за ту, что сейчас находится в руках ублюдков. Мои мышцы гудят, костяшки сбиты в кровавое месиво еще с Северного дока, одежда пропитана чужой кровью и дождевой водой. Но я не чувствую усталости. Я чувствую только черную, зияющую дыру вместо грудной клетки. Массивная металлическая дверь склада приоткрыта. Внутри горят мощные галогеновые лампы, заливая огромное, пустое пространство резким, мертвенным светом. Я делаю шаг внутрь. С подошв моих армейских ботинок на бетон стекает грязная вода. В центре ангара, на единственном кожаном кресле, притащенном сюда из какого-то офиса, сидит босс. Расслабленно. По-хозяйски закинув ногу на ногу. По правую руку от него стоит Марк — тот самый кусок дерьма, который вытащил Эву из её дома. По периметру, скрестив руки на груди, замерли еще три амбала из личной охраны. Элита картеля. Квадратные, безликие машины для убийства. Но Эвы здесь нет. Я сканирую пространство: пустые контейнеры, ржавые балки, цепи. Её нигде нет. — Шустро ты приехал, — голос босса эхом разносится под металлическими сводами. Он даже не меняет позы, лишь слегка приподнимает бровь, глядя на мой окровавленный вид. Я делаю два тяжелых шага вперед. Мои руки машинально сжимаются в кулаки. — Где она? — мой голос звучит как скрежет камня о камень. Связки натянуты так, что слова царапают горло изнутри. Босс медленно, с наслаждением усмехается. Эта ухмылка — как удар ножом под ребра. — Не спеши, — тянет он, лениво потирая подбородок. — Давай сначала поговорим, Амен. Обсудим твое поведение. У меня срывает тормоза. Вся та дрессировка, вся ледяная выдержка, которую я вбивал в себя два года, просто испаряется, выжженная звуком её вскрика в телефонной трубке. — Говори, где она!? — рычу я, и этот звук больше похож на рык дикого, загнанного зверя. Я делаю резкий, неконтролируемый выпад вперед, прямо на босса. Амбалы реагируют мгновенно. Все трое срываются с мест, перерезая мне траекторию. Но я — это я. Во мне сто десять килограммов чистых мышц, помноженных на слепую, первобытную ярость. Первый амбал пытается перехватить меня за плечо. Я не останавливаюсь, просто впечатываю свой локоть ему в челюсть на противоходе. Раздается влажный хруст, ублюдок отлетает в сторону. Но двое других уже виснут на мне. Один бьет под колено, пытаясь сбить равновесие, второй наваливается со спины, обхватывая мою шею толстой, как канат, рукой. Я упираюсь ногами в бетон. Глухо рычу, скидывая с себя того, что сзади, резким движением корпуса. Бью второго наотмашь по лицу, разбивая ему нос. Кровь брызгает на мою и без того грязную куртку. Но они обучены. Они не чувствуют боли так же, как и я. Первый, свернувший челюсть, уже снова на ногах. Втроем они наваливаются на меня, используя весь свой вес. Удар в почку. Удар под дых. Я задыхаюсь, но продолжаю сопротивляться, раскидывая их в стороны. И вдруг я ловлю холодный, равнодушный взгляд босса. Он смотрит на мою борьбу, как на возню насекомых. И я понимаю кристально ясно: если я убью их сейчас, Марк, стоящий рядом с боссом, просто нажмет кнопку рации. И где-то в соседнем помещении в голову Эвы всадят пулю. Моя сила — это её смерть. Мое сопротивление ломается. Я стискиваю зубы до крошева и перестаю бить в ответ. Позволяю этим трем ублюдкам заломить мои руки за спину. Они выкручивают суставы так, что плечи горят огнем, наваливаются на меня, жестко фиксируя каждое движение. Я опускаю голову. Моя грудная клетка ходит ходуном, я тяжело, со свистом затягиваю воздух в горящие легкие. Капли моего пота и чужой крови падают с лица на серый бетон. Босс медленно встает с кресла. Он поправляет манжеты рубашки, спускается на один шаг и смотрит на меня сверху вниз. Затем он делает едва заметный кивок своим псам. — Ставьте его на колени. Амбалы с силой бьют меня по ногам сзади и давят на плечи. Я не сопротивляюсь. Я медленно, тяжело опускаюсь. Коленные чашечки с глухим стуком ударяются о бетон. Моя гордость, мое эго, вся моя картельная идентичность рассыпаются в прах прямо здесь. Но мне плевать. Мне тотально, абсолютно плевать на всё, кроме её жизни. Босс подходит ближе. Его дорогие туфли останавливаются в сантиметре от моих коленей. — Бейте, — произносит он ровно. Один из амбалов отпускает мою руку, делает шаг в сторону и с размаху бьет меня кулаком прямо в лицо. Голова откидывается назад. В глазах вспыхивают белые искры. Кожа на губе лопается, кровь моментально заливает рот горячим, соленым потоком. Я медленно опускаю голову обратно и с силой отплевываю кровавый сгусток на ботинок босса. Я терплю. Мое лицо остается каменным. — Ещё, — командует босс, не обращая внимания на кровь на своей обуви. Тяжелый армейский ботинок врезается мне прямо в корпус, под ребра. Я успеваю сделать резкий выдох и напрячь пресс. Мышцы каменеют, принимая на себя кинетическую энергию удара. Я знаю, что такое боль. Боль — это мой старый друг. Она заземляет меня, не дает сойти с ума. Я проглатываю стон, лишь глухо крякнув от удара. — Ещё. Кулак снова прилетает в лицо. На этот раз в скулу. Кожа лопается с мерзким, влажным звуком. Левый глаз моментально начинает заплывать. Голова гудит, как растревоженный улей. Босс поднимает руку, останавливая избиение. Он наклоняется, опираясь руками о свои колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне. От него пахнет дорогим парфюмом и властью. — Вот видишь, Амен, — говорит он тихо, почти интимно. — Твоя жизнь полностью в моих руках. И жизнь твоей игрушки — тоже. Я тяжело дышу, кровь капает с моего подбородка, но я смотрю ему прямо в глаза, не моргая. — Мне не нравится, что ты стал таким… мягким, Амен, — продолжает босс, и в его голосе прорезается металл. — Мне не нравится, что ты врешь мне. Ты смотрел мне в глаза и говорил, что она просто кусок мяса. А потом Марк читает мне твои любовные сопли с бумажки. Как я могу тебе доверять, если твои мозги отравлены этой девчонкой? Мои челюсти сжимаются. Я вспоминаю тот день в гаражах. Вспоминаю, как отдал свою свободу за её тишину. — Я… два года выполнял всю грязь, — хриплю я, выплевывая слова вместе с кровью. Мой голос вибрирует от отчаяния и злости. — Я резал, ломал и убивал по твоему приказу. Ты знаешь, что можешь доверять мне. Она ни при чем. Я переступил через себя. Я бросил её там, на крыльце, и вернулся сюда. Я выкромсал для тебя десять человек. Что тебе ещё, блядь, надо!? Я вкладываю в эти слова всего себя. Я выставляю свою истерзанную душу напоказ перед ублюдком, который наслаждается моей болью. — Что мне надо? — босс выпрямляется и демонстративно, театрально задумывается, глядя в потолок. Затем его взгляд снова падает на меня. Острый. Безжалостный. — Я хочу убедиться в твоей абсолютной преданности, Амен. Я хочу, чтобы ты не забивал свою голову всякой херней. Чтобы у тебя не было слабых мест. Я хочу знать, что если я скажу «умри» — ты сдохнешь. Если я скажу «убей» — ты исполнишь, не задумываясь. Он ломает меня. Он требует тотального, безоговорочного подчинения. Моя голова опущена. Я смотрю на капли своей крови на сером бетоне. Я проиграл. Я не смог её защитить. Мой план с продажей дома, моя попытка отсидеться — всё это было жалкой иллюзией. Я медленно поднимаю лицо. — Я всё сделаю, — мой шепот звучит мертво, но в нем звенит стальная, нерушимая клятва. — Всё, что прикажешь. Только… отпусти её. Это абсолютная капитуляция. Я отдаю ему пульт управления своей жизнью. Босс замирает на секунду, вглядываясь в мои глаза, ища там фальшь. Но находит только зияющую, черную пустоту. Внезапно он громко, звонко хлопает в ладоши и коротко смеется. Этот смех режет по нервам хлестче удара. — Прекрасно! — восклицает он, потирая руки. — Просто великолепно. Я знал, что мы договоримся. Он поворачивается к Марку, который всё это время наблюдал за сценой с садистской ухмылкой. — Марк, иди за нашей куколкой, — командует босс, и его голос снова становится деловым и сухим. — Думаю, Пелла уже привела её в чувство. Нам пора переходить к следующей части нашего разговора. Кровь стынет в моих венах. Они ведут её сюда. Прямо сейчас я увижу то, что они с ней сделали. Мое сердце, казалось бы, уже превратившееся в камень, начинает биться с такой бешеной силой, что ударяется о сломанные ребра.