«700 дней тишины»

Эва

Истерика разрывает меня на куски. Это не просто слезы, это первобытная, слепая паника, которая бьется в грудной клетке, перекрывая кислород. Я дергаюсь в руках Ливия, как пойманная в капкан дикая птица, не чувствуя, как пластиковые стяжки стирают кожу на запястьях до кровавого мяса. Мой мозг, затопленный адреналином и животным ужасом, отказывается принимать реальность. Если они узнают. Если этот босс, или Марк, или любой из этих ублюдков поймет, что я не просто игрушка, а контейнер для его слабости — мы мертвы. Нас вскроют прямо на этом бетонном полу. Ливий крепко, стальной хваткой держит мои окровавленные руки. Его темные, внимательные глаза сканируют мое залитое слезами, искаженное ужасом лицо. Я вижу, как в его профессиональном, холодном разуме со щелчком сходятся все пазлы. Мое истощение. Мои симптомы. И этот тотальный, неадекватный срыв в ту самую секунду, когда он произнес диагноз вслух. Он понимает. Он картельный врач, он видел смерть и физиологию в самых уродливых проявлениях. Он знает, что такая реакция бывает только тогда, когда человеку есть, что терять. Его взгляд на долю секунды темнеет. Не тратя времени на уговоры, Ливий делает резкое, отточенное движение. Одной рукой он продолжает намертво фиксировать мои руки, а второй ныряет в свой раскрытый медицинский чемоданчик. В его пальцах мелькает пластиковый шприц с прозрачной жидкостью. Я не успеваю даже дернуться, когда он безжалостно вгоняет иглу прямо в резиновый порт капельницы, всё еще торчащей из моей вены. Он наклоняется ко мне вплотную. Его пальцы жестко сжимают мой подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. — Молчи, если не хочешь сдохнуть! — выплевывает он мне в лицо злым, вибрирующим шепотом, в котором нет ни капли прежней врачебной мягкости. Это приказ человека, который пытается спасти мне жизнь единственным доступным ему способом. Химия бьет по кровеносной системе почти мгновенно. Холодная, тяжелая волна транквилизатора прокатывается от локтя к плечу, а затем свинцом обрушивается на основание черепа. Мой истошный, надрывный крик застревает в горле, превращаясь в жалкий, булькающий хрип. Адреналин с шипением сгорает, уступая место густой, парализующей вате. Мои мышцы мгновенно теряют тонус. Я обмякаю на стуле, словно из меня выдернули позвоночник. Голова тяжело, безвольно падает на грудь. Слезы всё еще текут по щекам, но паника превращается в глухой, отдаленный фоновый шум. Металлическая дверь со скрежетом распахивается. Тяжелые шаги гулким эхом отражаются от бетонных стен. Марк. — Время вышло, док. Босс ждет, — его лающий, пренебрежительный голос пробивается сквозь химическую пелену в моей голове. Ливий плавно поднимается на ноги, загораживая меня собой. Он поправляет манжеты рубашки, испачканные моей кровью. — Девчонка истощена, Марк. Давление на дне. Я помогу её довести, иначе она просто откинется по дороге, и боссу не с кем будет разговаривать. Марк издает короткий, презрительный смешок. — Не утруждайся. Я сам. Он грубо отодвигает Ливия плечом. В следующую секунду я чувствую, как жесткие руки хватают меня за талию и бедра. Меня бесцеремонно, как мешок с мусором, сдергивают со стула и перекидывают через широкое плечо. Желудок делает болезненный кувырок. Кровь приливает к голове, усиливая пульсацию в разбитом виске. Я болтаюсь вниз головой, перед глазами мелькают грязные ботинки Марка и серый бетон. Сквозь туман я слышу, как Ливий, абсолютно внаглую, игнорируя субординацию, идет прямо за нами. Его шаги звучат ровно и размеренно. Мы выходим из комнаты. Воздух становится холоднее, пространство расширяется. Гудят мощные лампы. Марк останавливается. Он не ставит меня на ноги. Он просто разжимает руки. Я с глухим, болезненным стуком падаю на жесткий бетон. Колени принимают на себя весь удар, кожа счесывается о мелкую каменную крошку. Связанные руки не позволяют сгруппироваться, и я едва не заваливаюсь на бок, но каким-то чудом удерживаю равновесие, оставаясь сидеть на коленях. Мое дыхание сбито. В ушах звенит. Седативные препараты превращают реальность в размытое, искаженное пятно, но инстинкт заставляет меня поднять тяжелую, налитую свинцом голову. Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение сквозь пелену слез и слипшиеся от крови ресницы. И я вижу его. Картинка проясняется с жестокой, разрезающей грудную клетку четкостью. Амен. Мой Амен. Человек, который ломал хребты ублюдкам. Человек, от одного взгляда которого цепенели люди. Он здесь. Всего в нескольких метрах от меня. Но он не стоит. Он на коленях. Его огромная фигура возвышается над бетоном. Широкие плечи опущены. Черная футболка порвана, руки заломлены за спину и жестко зафиксированы двумя огромными амбалами. Его лицо… Боже, его лицо представляет собой сплошное кровоточащее месиво. Рассеченная бровь, разбитая в кровь скула, губа порвана. Кровь капает с его подбородка на пол. Но его голубые глаза, темные, сумасшедшие, пылающие первобытной, уничтожающей болью, смотрят прямо на меня. В них столько отчаяния, столько немой мольбы о прощении за то, что он не смог меня защитить, что моя грудная клетка просто ломается пополам. Горячая, тяжелая слеза срывается с моих ресниц и катится по грязной щеке. За ней еще одна. Транквилизаторы не могут заглушить эту боль. Они бессильны против того, что связывает нас. Мои разбитые губы дрожат. Я делаю слабый, судорожный вдох, и в звенящей тишине ангара раздается мой тихий, надломленный шепот: — Амен…

Амен

Глухой, тошнотворный звук удара человеческого тела о бетонный пол бьет по барабанным перепонкам. Я резко вскидываю голову. Сквозь застилающую глаза пелену собственной крови я вижу, как Марк разжимает руки. Эва падает. Её колени жестко впечатываются в серый, грязный камень, стирая кожу. Она не может сгруппироваться — её запястья намертво стянуты пластиком за спиной. Она поднимает лицо. Бледная, изможденная, с разбитой губой, по которой стекает темная струйка. В её зеленых глазах плещется лихорадочный туман, но она безошибочно находит меня в этом огромном, гудящем ангаре. Её губы вздрагивают, и сквозь звенящую тишину склада прорывается тихий, истерзанный шепот: — Амен… В этот момент та хрупкая, сшитая наживую плотина, которая еще сдерживала мой рассудок, с оглушительным треском рушится. Мой мозг перестает анализировать риски, количество стволов и траектории. Остается только один голый, пульсирующий инстинкт. Я делаю резкий, нечеловеческий рывок всем корпусом вперед, пытаясь вырвать руки из захвата амбалов, пытаясь просто добраться до неё, закрыть собой. Но их трое, и они готовы. Тяжелые ботинки бьют мне под колени. Огромный вес наваливается на спину. Меня с силой, размашисто впечатывают лицом прямо в ледяной, пыльный бетон. Удар выбивает воздух из легких, скула скрежещет по камню, раздирая кожу до мяса. И этот звук — звук моего падения и моего сдавленного хрипа — срабатывает для Эвы как шокер. Она подрывается. Страх, истощение — всё это перегорает в одну секунду. — Не трогайте его! — её крик, сорванный, полный отчаяния и слез, рвет меня изнутри. Она дергается вперед, пытаясь встать на стертые колени. — Пожалуйста! Не надо! Амен! Я лежу, придавленный к полу, тяжело глотая пыльный воздух, и чувствую, как меня просто расщепляет на атомы. Каждое её слово — это гвоздь, забитый мне под ребра. Я предал её. Я оставил её одну на том крыльце, кинул ей подачку в виде банковской карты и сбежал. Я методично ломал ей психику своим отсутствием два года. И сейчас, истекая кровью на полу карбельного склада, она не просит пощады для себя. Она, сука, умоляет их не трогать меня. Её любовь настолько фанатична, настолько слепа, что она готова заслонить меня даже сейчас. Эта мысль сжигает меня изнутри жестче любой кислоты. Аарон Коуфилд медленно опускается обратно в свое кресло. Он смотрит на эту сцену с ледяным, академическим интересом. — Какая преданность, — произносит он ровно, потирая подбородок. — Это даже трогательно. Марк. Босс делает один короткий, едва заметный жест указательным пальцем. Марк, стоящий в шаге от Эвы, даже не меняется в лице. Он просто замахивается и наотмашь бьет её тыльной стороной ладони по лицу. Звук пощечины разносится под металлическими сводами. Голова Эвы резко откидывается в сторону. Она не удерживает равновесие и заваливается на бок, с глухим стоном ударяясь плечом о бетон. Из свежей раны на губе тут же брызгает яркая кровь, пачкая бледную кожу. Её грудная клетка начинает судорожно вздыматься от рыданий. Кровь закипает в моих венах, превращаясь в раскаленный свинец. — Сука! — мой рев сотрясает воздух. Я начинаю биться в захвате с такой животной силой, что амбалы над моей спиной кряхтят, пытаясь удержать меня. Суставы плеч трещат, готовые выскочить из сумок. — Я тебя живьем выпотрошу! Слышишь меня, Марк?! Я вырву тебе кадык голыми руками! Ливий, который до этого момента стоял у дверей, срывается с места. Он подлетает к Эве, падая на колени рядом с ней. — Отойди от неё, док, — предупреждающе чеканит Аарон. — Она сейчас отключится, босс! — Ливий даже не оборачивается. Он действует жестко и быстро. Осторожно, но уверенно приподнимает Эву за плечи, усаживая её обратно. Достает из кармана платок и прижимает к её кровоточащей губе. — Я же сказал, её организм на пределе. Вы убьете её раньше, чем закончите свой спектакль. Босс раздраженно цокает языком, но не останавливает врача. Ему нужна живая мишень. Я перестаю дергаться. Мое тело каменеет. Дыхание вырывается изо рта рваными, сиплыми толчками. Я поднимаю голову, стирая кровь с подбородка о собственное плечо, и смотрю прямо на Коуфилда. Моя гордость сдохла. У меня нет больше никаких козырей. — Что мне сделать, Аарон? — мой голос падает до мертвого, вибрирующего хрипа. Я капитулирую полностью, безоговорочно. — Что, сука, сделать, чтобы ты оставил её в покое!? Уголки губ босса медленно, садистски ползут вверх. Он добился своего. Он получил ключи от моего рассудка. Аарон поднимается с кресла. Его шаги по бетону звучат размеренно и тяжело. Он подходит ко мне вплотную. Делает знак рукой. Амбалы, удерживающие меня, ослабляют хватку, позволяя мне оторвать лицо от пола и приподняться на коленях, но продолжают жестко контролировать мои руки. Коуфилд наклоняется. Он лезет во внутренний карман своего кашемирового пиджака и достает тактический боевой нож. Тяжелая матовая рукоять, хищный изгиб черного матового лезвия. Он протягивает его мне. Я не понимаю. Босс наклоняется еще ниже, так, чтобы его слова предназначались только моим ушам. — Вырежи этих ублюдков за твоей спиной, — шепчет он, и от его тона веет могильным холодом. — Ты говорил, что готов на всё. Докажи. Покажи своей куколке свое истинное лицо, Амен. Пусть она посмотрит, кого именно она так отчаянно любит. Мои мышцы замирают. Дело не в троих охранниках. Я убивал и больше. Дело в ней. Я медленно поворачиваю голову в сторону Эвы. Ливий отнял платок от её лица, и она смотрит на меня. Её зеленые глаза, полные слез и ужаса, прикованы ко мне. Если я возьму этот нож, я перестану быть для неё просто парнем, который когда-то исчез. Я превращусь в монстра из её ночных кошмаров. Я заляпаю её психику чужой кровью. Я медлю. Всего одну гребаную секунду. Мои пальцы не сжимаются на рукояти ножа. И Коуфилд это видит. Он считывает эту секундную заминку, это нежелание пугать её, как фатальную слабость. — Марк, — голос босса разрезает тишину склада. — На прицел. Щелчок взводимого курка звучит оглушительно. Я резко переворачиваю голову. Марк стоит рядом с Эвой. Дуло его «Беретты» упирается прямо в её левый висок. Металл вдавливается в бледную кожу. Эва судорожно сглатывает, зажмуриваясь. Ливий медленно поднимает руки, отступая на полшага. Предохранитель в моей голове срывает окончательно. Выбора больше не существует. Морали не существует. Есть только дуло у её виска и нож передо мной. Мои пальцы мертвой хваткой смыкаются на рукояти. Я не жду команды. Я делаю резкий, пружинистый рывок с колен. Человек, стоящий справа от меня, не успевает даже вскинуть руки. Я всаживаю лезвие ему прямо под челюсть, пробивая гортань. Горячая кровь мгновенно заливает мою руку. Он падает с булькающим хрипом, хватаясь за шею. Остальные двое бросаются на меня. Это не драка. Это методичная, кровавая мясорубка. Я ухожу от удара массивного кулака, подныриваю под руку второго амбала и полосую его по бедру, перерезая бедренную артерию. Он орет, падая на колено, и я тут же вгоняю нож ему в ключицу, проворачивая лезвие, чтобы сломать кость. Выдергиваю сталь с омерзительным чавкающим звуком. Третий успевает достать свой нож. Мы сходимся в центре ангара. Звон стали о сталь. Он делает выпад, лезвие скользит по моему предплечью, распарывая куртку и оставляя глубокий порез. Я даже не моргаю. Я перехватываю его вооруженную руку левой ладонью, игнорируя боль, шагаю навстречу и с размаху вбиваю свое лезвие ему прямо в живот, снизу вверх. Рву мышцы. Четыре минуты. Всего двести сорок секунд абсолютного, тотального ультранасилия. Я стою посреди склада. Трое людей босса мертвы. Бетонный пол подо мной превратился в скользкую, бордовую лужу. Моя одежда, мое лицо, мои руки — всё пропитано чужой кровью. Грудь тяжело вздымается, я хриплю, загоняя воздух в легкие. Я медленно поворачиваюсь к Эве. Она смотрит на меня. Её глаза расширены до предела. Зрачки почти полностью поглотили радужку. Она видит, как с лезвия в моей руке капает густая кровь. Видит монстра, которого я прятал от неё всё это время. Её губы беззвучно шевелятся. Психика не выдерживает этого зрелища. Её глаза закатываются, и она безвольно заваливается набок. Ливий реагирует мгновенно, подхватывая её обмякшее тело, не давая голове удариться о бетон. Но Марк не опускает оружие. Ствол пистолета продолжает смотреть прямо на бессознательную Эву, лежащую на руках врача. Марк переводит взгляд на меня, и его палец лежит на спусковом крючке. Одно мое неверное движение — и пуля пробьет её череп. В тишине раздается мерный стук аплодисментов. Аарон Коуфилд медленно хлопает в ладоши, обходя растерзанные трупы своих же людей. — Впечатляет, Амен. Очень впечатляет, — произносит он, останавливаясь в нескольких метрах от меня. Он смотрит на нож в моей руке. Затем на Марка с пистолетом. — А теперь бросай нож, — командует босс. Спокойно. Властно. — Или он убьет её. Моя грудь всё еще ходит ходуном. Адреналин требует продолжения, требует стереть Марка и Аарона в порошок, но ствол у её виска диктует другие правила. Я разжимаю окровавленные пальцы. Тяжелый тактический нож с глухим металлическим звоном падает на бетон, прямо к ногам босса.

Эва

Мое сознание плывет, раскачиваясь на волнах тошноты и первобытного, парализующего ужаса. Воздух в ангаре стал густым, тяжелым, он буквально пропитан едким, медным запахом свежей крови и вспоротых внутренностей. Моя специальность — судебно-медицинская экспертиза и криминалистика. Я видела сотни фотографий с мест преступлений, часами изучала протоколы вскрытий, стояла в морге, глядя на обескровленные тела под люминесцентными лампами. Я знала анатомию, знала, под каким углом нужно всадить лезвие, чтобы перебить сонную артерию, и сколько минут требуется человеку, чтобы истечь кровью при повреждении бедренной вены. Но одно дело — сухая теория на страницах учебников, и совершенно другое — видеть это вживую. Видеть, как человек, чьи руки бережно гладили мои волосы, только что превратил троих вооруженных людей в куски истерзанного мяса. Четыре минуты тотального, хирургически точного ультранасилия. Мой мозг кричит, отказываясь обрабатывать эту картину. Здравый смысл вопит, что я должна бежать от него, прятаться, бояться до одури. Но сквозь этот шок, сквозь леденящий страх и пелену транквилизаторов пробивается другая, еще более пугающая правда. Я смотрю на его окровавленные руки, на тяжелое дыхание, и понимаю: он сделал это ради меня. Он сломал себя, он пошел на эту бойню только из-за того дула, что было прижато к моему виску. И от этого осознания моя любовь к нему не исчезает — она мутирует, становится больной, фанатичной, намертво въедаясь в подкорку. Я люблю его. Необратимо. И от этого мне хочется выть. Звон упавшего на бетон ножа выводит меня из оцепенения. Аарон Коуфилд удовлетворенно кивает. На его лице нет ни тени жалости к своим убитым людям. Он получил именно то, что хотел — абсолютное доказательство того, на что готов пойти его лучший исполнитель ради одной девчонки. — Идеально, — голос босса звучит ровно и властно, разрушая звенящую тишину склада. — Теперь мы понимаем друг друга, Амен. Ты показал, что можешь быть весьма мотивированным. Аарон неспешно обходит растекающуюся по серому полу бордовую лужу, останавливаясь в паре шагов от нас. — Правила просты, — чеканит Коуфилд, и в его тоне слышится сталь, не терпящая возражений. — Я отпускаю Эву. Вы оба остаетесь в Сиэтле. Ты больше не пытаешься играть в самостоятельность, не пытаешься прятать её в глуши. Мне нужен человек, который будет делать всё. Самую грязную, самую невыполнимую работу. И ты станешь этим человеком. У тебя больше нет права выбора. Босс переводит холодный, выцветший взгляд на Марка, который всё еще держит меня на прицеле. — Разрежь пластик. Марк нехотя опускает пистолет. Он достает из кармана складной нож, грубо дергает меня за плечо, заставляя чуть наклониться вперед, и одним резким движением перерезает стяжки на моих запястьях. Пластик лопается. Мои руки безвольно падают вдоль тела. Кровь с болезненным покалыванием устремляется в онемевшие кисти, кожа на местах стяжек содрана до мяса, но я едва чувствую физическую боль. — Забирай свою куколку, — продолжает босс, глядя на Амена сверху вниз. — Но имей в виду. Марк будет появляться у вас каждый день. Без стука и предупреждений. Так же я ставлю к твоим дверям Йорана и Аша. По очереди. Никаких лишних движений, Амен. Шаг влево, шаг вправо — и в следующий раз Ливий не станет приводить её в чувства. Стоит только прозвучать этим словам, как Амен срывается с места. Ему плевать на Аарона, плевать на Марка с его пистолетом. Он подлетает ко мне и падает на колени прямо на грязный бетон. Его огромные руки, перепачканные чужой кровью, тянутся ко мне, но в последний момент он замирает, боясь дотронуться, боясь испачкать. Его пальцы дрожат. Я не отстраняюсь. Я сама подаюсь вперед, падая в его объятия. Он подхватывает меня, прижимая к своей груди так крепко, словно пытается спрятать в собственных ребрах. Его ладони, горячие и влажные, ложатся на мои щеки. Амен судорожно, отчаянно вытирает мои слезы большими пальцами, не замечая, как оставляет на моей бледной коже красные, кровавые разводы. Он прижимается своим лбом к моему лбу. Его грудная клетка ходит ходуном, дыхание рваное, сорванное. — Амен… — всхлипываю я. Голос срывается на жалкий писк. — Тихо… не плачь. Я рядом, — шепчет он мне прямо в губы. Его голос вибрирует от боли и нежности, создавая дикий контраст с окружающей нас скотобойней. — Я здесь, Лиса. Всё закончилось. Я цепляюсь ослабевшими пальцами за его порванную футболку. Меня колотит мелкая дрожь. В этот момент позади нас раздается спокойный, профессиональный голос Ливия. — Босс, могу я проконтролировать ее состояние? Амен мгновенно напрягается. Его мышцы каменеют, он резко поворачивает голову в сторону врача, и в его взгляде вспыхивает глухая, собственническая ярость. — Нахуя? — рычит он, закрывая меня своим плечом. — Я сам справлюсь. Не подходи к ней. Но я знаю, зачем это Ливию. И Ливий знает. Я должна знать точно. Я должна понимать, ношу ли я под сердцем ту самую мишень, о которой так удачно пошутил босс. И я не могу сказать об этом Амену прямо сейчас. Не здесь. Не перед ними. Я собираю остатки сил и слабо сжимаю запястье Амена. — Амен… — я смотрю ему в глаза, умоляя понять. — Я… мне правда нужен врач. Амен замирает, его взгляд мечется по моему бледному лицу. Он видит мою слабость, видит кровоточащую губу и ссадины на виске, и это ломает его сопротивление. Аарон Коуфилд холодно усмехается, наблюдая за этой сценой. — Пелла, займешься ей, — коротко командует босс, обращаясь к Ливию по фамилии. — Мне нужен живой поводок. Тебя, Амен, я не спрашиваю. Это последнее унижение, последняя точка в контракте, который мы только что подписали собственной кровью. Амен стискивает челюсти с такой силой, что на скулах перекатываются желваки, но он молчит. Он осторожно, стараясь не причинить мне боли, подсовывает одну руку мне под колени, а вторую под спину. Плавно поднимается на ноги, отрывая меня от холодного бетона. Мое тело отзывается тупой ноющей болью, низ живота снова стягивает неприятный, горячий спазм, от которого я непроизвольно морщусь. Амен прижимает меня плотнее к себе, словно я ничего не вешу. От него пахнет потом, металлом и отчаянием, но для меня это самый безопасный запах в мире. Он разворачивается и тяжелым, ровным шагом направляется к выходу из ангара. Ливий следует за нами неслышной тенью. Мы проходим мимо центра склада. Я инстинктивно приоткрываю глаза и мой взгляд снова цепляется за истерзанные тела на полу, за перерезанные глотки и неестественно вывернутые конечности. Рвотный позыв подкатывает к горлу. Амен чувствует мою дрожь. Его широкая ладонь ложится мне на затылок, мягко, но настойчиво вдавливая мое лицо в изгиб своей шеи, закрывая обзор. — Не смотри, — хрипло шепчет он, ускоряя шаг, унося меня прочь из этого ада. — Не надо, Лиса. Только на меня смотри.

Амен

Я бережно, словно она соткана из тончайшего, потрескавшегося стекла, усаживаю Эву на пассажирское сиденье «Тахо». Откидываю спинку назад, чтобы снять нагрузку с её спины. Она прикрывает глаза, её лицо кажется прозрачным, почти бескровным на фоне темной кожи салона. Ливий молча, не дожидаясь приглашения, забирается назад, ставя свой медицинский чемодан на колени. Я захлопываю дверь, обхожу капот и сажусь за руль. Мотор отзывается глухим, послушным рыком. Всю дорогу до Сиэтла мы едем в удушающей, тяжелой тишине. Мои пальцы, всё ещё скользкие от крови, оставляют темные разводы на оплетке руля. Я сжимаю его так, что ноют суставы, поминутно бросая взгляды на Эву. Она дышит мелко, прерывисто. Каждая секунда в пути ощущается как гребаная вечность. Адреналин начинает падать, оставляя после себя сосущую пустоту и тупую боль. Мы поднимаемся на мой этаж. У дверей квартиры, привалившись плечом к бетонной стене, уже стоит Йоран. Приказ Коуфилда исполнен мгновенно — ошейник надет, охрана выставлена. Йоран отстраняется от стены, когда видит меня — пропитанного чужой смертью, с изуродованным лицом и Эвой на руках. В его глазах мелькает что-то отдаленно похожее на тяжелое понимание. — Амен. Мне жаль, — негромко произносит он, кивая на бессознательную девчонку в моих руках. — Угу, — глухо отзываюсь я. Мне не нужны его сожаления. Мне нужно, чтобы они все просто сдохли. Я толкаю дверь ногой, прохожу в пустую, стерильную прихожую и несу её прямо в свою спальню. Осторожно опускаю на край широкой кровати. Мои идеально чистые серые простыни тут же пачкаются уличной пылью и кровью, но это последнее, что меня сейчас волнует. Ливий входит следом, включает приглушенный свет и тут же, без лишних движений, ставит чемодан на прикроватную тумбу. Щелчок металлических замков звучит слишком резко в тишине комнаты. Он достает антисептики, бинты, какие-то ампулы. Я стою в шаге от кровати, нависая над ними темной глыбой, готовый в любую секунду перехватить руки врача, если он сделает ей больно. И тут Эва, болезненно морщась, с трудом приподнимается на локтях. Её взгляд, замутненный пережитым шоком, фокусируется на моем лице. — Амен… — её голос тихий, надломленный. — Ты не мог бы оставить меня с Ливием наедине? Эти слова бьют меня под дых сильнее, чем ботинок босса по ребрам. Я замираю. Внутри мгновенно вспыхивает глухое, собственническое бешенство. — Какого хрена? — рычу я, и мой голос звучит грубее и громче, чем я планировал. Она только что пережила ад. Я вытащил её с карбельной скотобойни. Я вскрывал глотки на её глазах. И первое, что она просит, оказавшись в относительной безопасности — чтобы я ушел? Оставил её с личным врачом Коуфилда? Эва тяжело сглатывает, её разбитые губы дрожат. Она смотрит на меня с такой отчаянной, обнаженной мольбой, что мое сопротивление начинает крошиться. — Амен, пожалуйста, — шепчет она, и в её глазах блестят свежие слезы. — Я… я потом тебе всё объясню. Я стискиваю челюсти до скрежета зубов. Мой взгляд мечется от её бледного, испуганного лица к Ливию. Пелла стоит абсолютно спокойно, держа в руках пропитанный антисептиком тампон, и смотрит на меня в ответ нечитаемым, профессиональным взглядом. В нем нет угрозы, только ожидание. Мне хочется схватить его за воротник и вышвырнуть в окно. Но я смотрю на Эву. На её измученное лицо, на эту просьбу в глазах. Я обещал, что буду рядом, но сейчас она просит меня уйти. Я резко разворачиваюсь и выхожу из спальни, с силой захлопывая за собой дверь. Иду прямо в ванную. Стягиваю с себя изодранную, жесткую от засохшей крови куртку, швыряю на кафель черную футболку. Встаю под тугие струи ледяной воды прямо в джинсах. Вода моментально окрашивается в грязно-розовый цвет, смывая с моей кожи остатки тех ублюдков. Только сейчас мое тело начинает вспоминать о пропущенных ударах. Ребра ноют, рассеченная скула горит огнем, глубокий порез на предплечье пульсирует при контакте с водой. Я упираюсь обеими руками в холодную плитку, склонив голову, тяжело и часто дыша. Холодная вода бьет по напряженной спине, но она не может остудить ту кислоту, которая сейчас разъедает мой мозг. Какого, мать его, хрена? Что такого Ливий должен сделать или сказать ей, чего нельзя делать при мне? Зачем моей Лисе оставаться наедине с Пеллой? Мои пальцы с силой впиваются в затирку между кафелем, пока паранойя, злость на собственное бессилие и дикая ревность медленно сводят меня с ума.