«700 дней тишины»

Эва

Дверь за Аменом закрывается, отсекая нас от остального мира тяжелым, глухим ударом. В спальне повисает густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и тихим шорохом — Ливий достает из своего медицинского чемодана ампулы, бинты и упаковки со шприцами. Я сижу на краю огромной кровати, вцепившись побелевшими пальцами в серые простыни. Меня колотит. Это не просто дрожь от холода, это глубокий, мышечный тремор, который зарождается где-то в позвоночнике и прошивает тело до самых кончиков пальцев. Ливий надевает синие нитриловые перчатки. Его движения лишены суеты, они плавные, отработанные до автоматизма. Он не задает вопросов, пока накладывает на мое предплечье манжету тонометра и накачивает воздух. — Восемьдесят пять на пятьдесят пять, — констатирует он сухим врачебным тоном, стравливая воздух. — Ты балансируешь на грани обморока, Эва. Он берет ватный тампон, щедро смачивает его антисептиком и придвигается ближе. Запах спирта и медикаментов резко бьет по обонятельным рецепторам, перебивая металлический запах крови, который въелся мне в слизистую. — Будет жечь, — предупреждает Ливий и осторожно прикладывает тампон к ране на моем виске. Я тихо шиплю сквозь зубы, инстинктивно вжимая голову в плечи. Жжет адски. Следом он обрабатывает мою разбитую губу, убирая запекшиеся сгустки. Каждое его прикосновение — это вспышка боли, но я терплю, потому что физическая боль сейчас ничто по сравнению с тем свинцовым ужасом, который сковал мои внутренности. Закончив с лицом, Ливий снимает перчатки и бросает их в пластиковый пакет для отходов. — А теперь давай вернемся к тому, на чем нас прервали на складе, — его голос теряет медицинскую отстраненность и становится острым, проникающим. Он садится на корточки прямо передо мной, чтобы смотреть мне в глаза. — Ложись на спину. — Что? — я напрягаюсь, инстинктивно отодвигаясь дальше на матрас. — Ложись, Эва. Мне нужно пропальпировать твой живот. Без истерик и сопротивления. Я сглатываю вязкую слюну и медленно опускаюсь на простыни. Свет от прикроватной лампы режет глаза. Ливий поднимает край моего грязного, пропитанного потом и кровью топа. Его теплые ладони ложатся на мой живот. Он начинает давить — сначала мягко, затем глубже, методично проходясь по низу живота и подвздошным областям. — Тянет? — спрашивает он, нажимая чуть сильнее над лобковой костью. — Да, — выдыхаю я, жмурясь. Боль не острая, но тяжелая, ноющая, отдающая жаром в крестец. Ливий убирает руки и тяжело вздыхает, потирая переносицу. — У меня нет с собой портативного аппарата УЗИ, Эва, чудес не бывает. Но я врач. Твоя матка в состоянии гипертонуса. Она каменная. Добавь к этому базальную температуру, учащенный пульс, задержку после длительной аменореи и тот факт, что вы с Хадсоном, судя по всему, забыли о контрацепции. Клиническая картина кричит. Он делает паузу, глядя на мое бледное лицо, по которому снова начинают катиться горячие слезы. — Тебе нужно сдать кровь на ХГЧ, чтобы знать наверняка. Но я даю девяносто процентов, что ты беременна. И из-за того, что ты пережила сегодня, из-за стресса, истощения и побоев — у тебя прямая угроза выкидыша. Слово произнесено. Оно падает на меня бетонной плитой, придавливая к матрасу. То, что я отрицала, то, от чего отмахивалась, стало фактом, озвученным профессионалом. Внутри меня действительно зародилась жизнь. В тот самый момент, когда моя собственная висит на волоске. — Ты не должен… — мой голос срывается на жалкий хрип. Я цепляюсь пальцами за рукав его рубашки, сминая дорогую ткань. — Ливий, умоляю. Ты не должен говорить Аарону. Ливий смотрит на мои побелевшие костяшки, затем переводит взгляд на мое лицо. — Думаешь, я самоубийца? — он горько усмехается. — Я не собираюсь докладывать Коуфилду. Если босс узнает, что ты носишь ребенка Амена, он использует это. Он посадит тебя в клетку, приставит круглосуточную охрану и будет дергать за эти ниточки, пока Хадсон не сотрется в пыль. А когда Амен станет не нужен, от тебя избавятся вместе с этой проблемой. Аарону не нужны неконтролируемые привязанности у его людей. Волна токсичного, тошнотворного облегчения окатывает меня с ног до головы. Он не скажет. Картельный врач, который подчиняется Коуфилду, готов скрыть информацию. — Спасибо… — выдыхаю я, закрывая глаза. — Но Хадсону я сказать обязан, — жестко отрезает Ливий. Я распахиваю глаза. Паника снова впрыскивается в вены, заставляя сердце биться в горле. — Нет! — я резко сажусь на кровати, игнорируя вспышку головокружения. — Амену нельзя! Ни в коем случае! Ливий хмурится. В его темных глазах появляется искреннее, тяжелое непонимание. — Ты в своем уме, Эва? — он наклоняется ко мне. — Ты видела, что он устроил на складе? Он за четыре минуты вскрыл троих элитных бойцов, потому что ствол смотрел в твою голову. Он имеет право знать, что ты носишь его ребенка. Это его жизнь. — Именно поэтому он не должен знать! — мой голос дрожит, срываясь от отчаяния. Я почти кричу, но заставляю себя понизить тон до свистящего шепота. — Послушай меня, Ливий. Пожалуйста, просто подумай. Если Амен узнает, что я беременна… его рассудок этого не выдержит. Я смотрю на закрытую дверь спальни, за которой сейчас находится человек, ставший смыслом моего существования. — Он и так живет с чувством вины за то, что втянул меня в это, — торопливо, глотая слова, объясняю я. — Если он поймет, что Аарон держит на мушке не только меня, но и ребенка… он сорвется. Он перестанет соображать. Он не сможет подчиняться Коуфилду, он пойдет против него в открытую, попытается нас вытащить. И Аарон просто убьет его. Убьет, потому что картель не прощает бунтов! Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли. — Ему нужна холодная голова, Ливий. Ему нужно быть идеальным, безэмоциональным исполнителем, чтобы выжить самому и сохранить жизнь мне. Эта правда… она сейчас не спасет нас. Она станет детонатором. Она убьет его. Ливий долго молчит. Его лицо остается непроницаемым, но я вижу, как напряженно работают его мысли. Он взвешивает риски. Он знает структуру картеля, знает мстительность Коуфилда и понимает психику Амена лучше многих. — Это огромный риск, Эва, — наконец произносит он, и его голос звучит тяжело и глухо. — У тебя гипертонус. У тебя может начаться кровотечение в любую минуту. Если ты потеряешь ребенка в этой квартире, и Амен поймет, что я знал и молчал — он перережет мне глотку. — Я возьму всё на себя, — отчаянно клянусь я, глядя ему прямо в глаза. — Я скажу, что заставила тебя. Умоляю, Ливий. Дай нам время. Врач сжимает челюсти. Он смотрит на меня — сломанную, избитую, но готовую зубами выгрызать жизнь для того, кто сейчас смывает с себя кровь в ванной. — Хорошо, — Ливий резко выдыхает, принимая решение, которое может стоить ему головы. Он поворачивается к своему чемодану и достает систему для капельницы. — Но у нас будут мои правила. Ты будешь жрать, даже если тебя тошнит. Ты будешь пить спазмолитики и витамины, которые я оставлю. И при малейшей боли или крови — ты звонишь мне. Если я пойму, что процесс пошел и угроза становится критической, я сдаю тебя Хадсону со всеми потрохами. Договорились? — Да, — я покорно киваю, чувствуя, как по щекам катятся новые слезы. Но это слезы передышки. Ливий затягивает жгут на моем предплечье. Игла привычно прокалывает вену. — Сейчас я прокапаю тебе магнезию, чтобы снять спазм матки, и легкое седативное, — ровно говорит он, фиксируя трубку пластырем. — Когда он войдет, скажешь, что у тебя просто сильное истощение. Я откидываюсь на подушки. Раствор медленно поступает в кровь, принося тягучее, искусственное расслабление. Но внутри, под самыми ребрами, теперь пульсирует тяжелый, раскаленный груз. Я осталась один на один с этой чудовищной тайной, и теперь я должна носить её, глядя в глаза человеку, ради которого готова сгореть заживо.

Амен

Ледяная вода с силой бьет по плечам, но она не способна остудить тот раскаленный свинец, который сейчас пульсирует в моих венах. Я стою под душем, упираясь ладонями в мокрый кафель, и тяжело, прерывисто дышу. С моих рук, с груди, с разбитых костяшек в слив стекает бледно-розовая вода — остатки чужой жизни, которую я отнял сегодня ради неё. Но мои мысли не там, на залитом кровью складе. Они за дверью этой гребаной ванной. Там, в моей спальне, на моей кровати лежит Эва. И с ней сейчас другой мужчина. Паранойя, густая и токсичная, вгрызается в мозг, разъедая остатки здравого смысла. Я знаю Ливия. Он профессионал. Он врач картеля, который вытаскивал пули из моих людей и зашивал ножевые ранения без наркоза. Но прямо сейчас это не имеет никакого значения. Прямо сейчас он прикасается к её коже. Он осматривает её. И она сама, глядя мне в глаза, попросила оставить их наедине. Мышцы спины сводит мучительной, болезненной судорогой. Ревность — это не эмоция. Это физиологический яд. Он скручивает желудок, сдавливает легкие, заставляя задыхаться от картин, которые подкидывает воспаленное воображение. Почему она выгнала меня? Что она скрывает? О чем они сейчас говорят? Я резко закручиваю кран. Вода обрывается. Хватаю полотенце, небрежно прохожусь им по волосам и торсу, игнорируя жгучую боль в рассеченной скуле и порезе на предплечье. Натягиваю чистые серые спортивные штаны. Каждая секунда промедления кажется физической пыткой. Я рывком распахиваю дверь ванной и иду по коридору. Шаги тяжелые, глухие. Дверь в спальню приоткрыта. Я вхожу внутрь без стука. Ливий стоит у кровати, методично укладывая ампулы и бинты в свой медицинский чемодан. Эва лежит на подушках, укрытая одеялом до самой груди. К её сгибу локтя тянется прозрачная трубка капельницы. В воздухе висит резкий, стерильный запах медикаментов. Я останавливаюсь в двух метрах от них. Мой взгляд, тяжелый и темный, впивается в профиль врача. Ливий спокойно застегивает замки чемодана и поворачивается ко мне. На его лице нет ни капли напряжения. — Сильнейшее физическое и нервное истощение, Хадсон, — ровным, сухим тоном констатирует он, пресекая любые вопросы. — Обезвоживание, критическое падение давления на фоне стресса и побоев. Я поставил ей магнезию, чтобы снять мышечные спазмы, и ввел седативное. Ей нужен сон. Ей нужна нормальная еда. Никаких резких движений, никаких скандалов. Если температура поднимется или начнутся боли — звони мне. Список препаратов я оставил на тумбочке. Я молчу, сканируя его лицо, пытаясь найти хоть малейшую фальшь, хоть тень недосказанности. Но Ливий непроницаем. Он берет свой чемодан, бросает короткий, едва уловимый взгляд на Эву и направляется к выходу. Проходя мимо меня, он не замедляет шаг. Дверь закрывается, и в квартире повисает тяжелая, вакуумная тишина. Я подхожу к кровати. Эва смотрит на меня. Её светло-зеленые глаза в полумраке спальни кажутся огромными, лихорадочно блестящими. Губа опухла и обработана чем-то желтоватым, на виске темнеет жуткая гематома. Но даже сейчас, изломанная и бледная, она притягивает меня так, что гравитация перестает существовать. Я медленно опускаюсь на пол у самого края матраса, оказываясь с ней на одном уровне. — Почему? — мой голос звучит низко, хрипло, выдавая всё то напряжение, которое сжигало меня в душе. — Почему ты выгнала меня, Эва? Что он делал? Она слабо вздыхает. Её здоровая рука, свободная от капельницы, медленно вылезает из-под одеяла. Теплые, тонкие пальцы ложатся на мою напряженную шею, зарываясь в влажные волосы на затылке. Это прикосновение прошибает меня током, мгновенно стирая ревность, оставляя только обнаженную уязвимость. — Амен… — она произносит мое имя так мягко, словно пытается успокоить. — Не сходи с ума. Пожалуйста. Я просто испугалась. Я хмурюсь, не понимая. — Испугалась чего? Меня? — Своего состояния, — она отводит взгляд, и я вижу, как подрагивают её ресницы. — Мне было так больно… низ живота тянуло так, что я не могла дышать. Я думала, что Марк отбил мне внутренности, когда швырнул на пол. Я не хотела, чтобы ты видел эту панику. Не хотела, чтобы врач при тебе обсуждал… женскую физиологию. У меня сбился цикл из-за этого кошмара, начались спазмы. Мне просто было стыдно и страшно. Я закрываю глаза и тяжело, со свистом выдыхаю. Напряжение, державшее мои мышцы стальными тисками, начинает медленно отпускать. — Стыдно? — я открываю глаза и смотрю прямо на неё. Моя рука поднимается, широкая ладонь осторожно, боясь причинить боль, ложится на её бледную щеку. Большой палец невесомо гладит кожу скулы, обходя гематому. — Я вытащил тебя с карбельной бойни. Я только что на твоих глазах разорвал троих человек на куски. А ты переживаешь о том, что мне будет неприятно слушать про твои спазмы? Она тихо всхлипывает, и этот звук бьет меня прямо под ребра. Я подаюсь вперед. Мое лицо оказывается в нескольких сантиметрах от её лица. Я чувствую её теплое, сбитое дыхание на своих губах. — Прости меня, — эти слова вырываются из моего горла вместе с кровоточащим куском души. — Прости меня, Эва. Я опускаю голову, утыкаясь лбом в край матраса рядом с её плечом. Мои плечи мелко, судорожно вздрагивают. Я, человек, который не чувствовал вины ни за одну отнятую жизнь, сейчас рассыпаюсь на части от осознания того, что сотворил с ней. — Когда я уезжал ночью… — мой голос вибрирует, ломаясь на каждом слове. — Когда я увидел тебя на том крыльце… Я думал, что поступаю правильно. Я думал, что покупаю тебе жизнь. Я был уверен, что Аарон ничего не знает, и если я исчезну, ты останешься в безопасности. Я оставил тебе эти гребаные деньги, думая, что они хоть что-то изменят. Эва гладит меня по волосам. Её пальцы перебирают пряди, и эта нежность добивает меня окончательно. — Амен, посмотри на меня, — шепчет она. Я поднимаю голову. Мои глаза жжет, перед ними всё плывет. — Я оказался конченым трусом, Эва, — продолжаю я, глядя в её светло-зеленые радужки. — Я пытался перехитрить систему, а в итоге сам нарисовал мишень на твоей спине. Если бы я не уехал… если бы я остался с тобой в том доме, этот ублюдок Марк не смог бы даже приблизиться к порогу. Я бы похоронил его на подъездной дорожке. Но я бросил тебя. И из-за меня ты прошла через этот ад. Из-за меня тебе приставляли ствол к виску. Она обхватывает мое лицо обеими руками. Её ладони горячие. — Ты не трус, — твердо произносит она, и в её голосе нет ни капли сомнения. — Ты пошел туда, чтобы спасти меня два года назад. И ты спас меня сегодня. Ты ни в чем не виноват, Амен. Это они монстры, а не ты. Я качаю головой, чувствуя, как горечь оседает на языке. — Я вырезал их на твоих глазах, Лиса, — шепчу я, глядя на её разбитые губы. — Я показал тебе то, от чего пытался уберечь всю жизнь. Я боялся, что ты возненавидишь меня. Что ты посмотришь на меня и увидишь только убийцу. Эва подается вперед, превозмогая слабость. Она прижимается своим лбом к моему лбу. — Я смотрела на тебя, — её шепот проникает мне прямо в кровь, — и видела человека, который ради меня готов сжечь весь этот мир дотла. Я не боюсь тебя, Амен. Я никогда тебя не боялась. Эти слова срывают последние предохранители. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к её губам. Это не поцелуй страсти. Это отчаянное, изломанное прикосновение человека, который нашел единственную точку опоры в рушащейся вселенной. Я целую её осторожно, боясь задеть разбитую губу, впитывая её тепло, её запах, её вкус. Мои губы скользят по её линии подбородка, опускаются к шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. Я дышу ей. Я впитываю её живое сердцебиение, пытаясь стереть из памяти ту секунду, когда ствол «Беретты» упирался в её висок. — Я больше никогда тебя не оставлю, — шепчу я в горячую кожу её шеи, чувствуя, как мои собственные ресницы становятся влажными. — Слышишь? Даже если мне придется перерезать глотку каждому ублюдку в этом городе. Даже если мне придется утопить Сиэтл в крови. Они больше к тебе не прикоснутся. Эва крепко обнимает меня за плечи. Она молчит, но я чувствую, как часто бьется её сердце. Мы оказались в новой, страшной клетке, под прицелом картеля, но прямо сейчас, в этой полутемной спальне, существует только наша абсолютная, выжигающая потребность друг в друге. И я готов пойти на всё, чтобы эта потребность оставалась единственным правилом в нашей жизни.

Эва

Пар в ванной комнате становится густым, почти осязаемым, оседая тяжелыми каплями на зеркале и холодном кафеле. Амен действует молча, с какой-то пугающей, сосредоточенной нежностью. Он усаживает меня на широкий край ванны, и я чувствую, как его пальцы — те самые, что еще недавно сжимали рукоять ножа — теперь осторожно распутывают мои слипшиеся от пота и крови волосы. — Сама не сможешь, Лиса, — хрипло произносит он, когда я пытаюсь поднять руку, чтобы дотянуться до крана. Мои мышцы словно превратились в пережатые жгуты. Каждое мизерное движение отзывается тупой, тянущей болью внизу живота, той самой, о которой предупреждал Ливий. Я покорно замираю. Амен включает воду, настраивая температуру так, чтобы она была едва теплой. Он смывает грязь с моих плеч, его большие ладони скользят по моей коже, осторожно обходя синяки и ссадины. Когда он начинает мыть мне голову, я закрываю глаза. Шампунь пахнет хвоей и чем-то терпким, мужским. Я чувствую подушечки его пальцев на своей коже, и на секунду кажется, что эта вода может смыть не только кровь, но и весь тот кошмар, что произошел на складе. Но тяжесть внутри никуда не девается. Она пульсирует там, за моими ребрами, под маленькой татуировкой буквы «А», напоминая о секрете, который теперь стал моим единственным способом защитить нас. Амен помогает мне выбраться. Он оборачивает меня в огромное, пушистое полотенце и буквально на руках относит обратно в спальню. Из своего шкафа он достает черную футболку — тяжелый хлопок, который пахнет им так сильно, что у меня кружится голова. — Надень это, — он аккуратно натягивает её через мою голову. Футболка доходит мне почти до колен, скрывая дрожащие ноги. Я проваливаюсь в её мягкость, чувствуя себя защищенной в этой его «броне», хотя знаю, что никакая ткань не спасет нас от Аарона. Амен усаживает меня на кровать, подтыкая подушки. Он выглядит измотанным: темные круги под глазами, разбитая скула, но взгляд — тяжелый, контролирующий — не отрывается от меня ни на секунду. — Я сейчас съезжу за вещами для тебя. Куплю всё базовое, — он делает паузу, подбирая слова. — И лекарства. Ливий оставил целый список того, что тебе «жизненно необходимо». Он берет со столика сложенный листок, исписанный размашистым почерком Пеллы. Я замираю, боясь даже дышать. В этом списке — витамины, препараты магния и спазмолитики. Для обычного человека — стандартный набор при истощении. Для врача — протокол сохранения. Амен щурится, пытаясь разобрать латынь и медицинские сокращения. Он не медик, его мир — это калибры, дистанции и анатомия в контексте того, как быстрее остановить сердце. Сложные названия препаратов для него — пустой звук. — Магний... Кальций... — читает он вслух, шевеля губами. — Фолиевая... это еще что за хрень? Он решил, что у тебя дефицит всей таблицы Менделеева? Я прикусываю губу, чувствуя, как сердце начинает частить. Ливий вписал фолиевую кислоту. Самый яркий маркер. Если Амен хоть раз в жизни слышал, для чего её пьют женщины, мне конец. Амен поднимает на меня взгляд. В его глазах на секунду мелькает тень сомнения, но затем уголок его губ дергается в подобии кривой, усталой ухмылки. — Послушай, Лиса, — он встряхивает бумажкой. — Если Ливий думает, что после всех этих таблеток ты начнешь светиться в темноте, то скажи ему, что мне ночник не нужен — я и так тебя в любой тьме найду. Судя по списку, он собирается не лечить тебя, а проводить химическую атаку. Нахрена тебе столько железа? Ты что, решила стать пуленепробиваемой изнутри? Я выдавливаю из себя слабую улыбку, чувствуя, как ледяной ком в груди немного подтаивает. Его юмор — грубый, защитный — сейчас мой лучший союзник. — Он сказал... это поможет восстановить нервную систему, — шепчу я, глядя на свои руки. — После транквилизаторов и стресса. — Нервную систему, — хмыкает он, пряча листок в карман джинсов. — Больше похоже на рецепт для создания суперсолдата. Ладно. Куплю всё. Если он сказал, что надо — значит, будешь глотать эти колеса по расписанию. Я лично проверю. Он подходит ближе, наклоняется и невесомо касается губами моего лба. Его дыхание теплое, успокаивающее. — Отдыхай. Я запру дверь, Йоран снаружи. Никто не войдет, слышишь? Никто. Я киваю, наблюдая, как его широкая фигура исчезает в дверном проеме. Слышу, как поворачивается ключ в замке. Гул лифта. Тишина. Я откидываюсь на подушки и закрываю глаза, выпуская воздух из легких долгим, дрожащим выдохом. Пронесло. Он не понял. Он увидел только заботу врача о моем истощенном теле. Но тиканье этой бомбы внутри меня стало только громче. Каждая таблетка из этого списка будет напоминанием о лжи, которая растет вместе с моей любовью и моим страхом. Я лежу в его огромной спальне, в его футболке, окруженная его запахом, и понимаю, что это спокойствие — всего лишь короткая передышка перед новым взрывом.

Амен

Серый рассвет Сиэтла просачивается сквозь щели в жалюзи, разрезая спальню на ровные, безжизненные полосы. Я не спал. Просто сидел в кресле в углу, слушая её дыхание — тяжелое, сбитое, прерывистое под воздействием магнезии и седативных. Эва спит, завернувшись в мою огромную футболку, и в этом полумраке она кажется пугающе хрупкой. Словно один неосторожный выдох может окончательно разрушить её. Каждые полчаса я подхожу, проверяю пульс, касаюсь губами лба — кожа остается горячей, но лихорадка вроде отступила. Вибрация телефона в кармане джинсов ощущается как удар током по оголенному нерву. Восемь утра. На экране — Коуфилд. Я бесшумно выхожу в гостиную, плотно прикрыв дверь спальни. В квартире стоит мертвая тишина, которую нарушает только гул системы вентиляции. — Слушаю, — мой голос звучит как скрип ржавой стали. — Пора отрабатывать доверие, Амен, — голос Аарона бодрый, в нем сквозит та самая деловая жестокость, которая всегда предвещает кровь. — Наши друзья из порта решили, что могут толкать «товар» мимо кассы. Синтетика. Фентанил. Грязная дрянь, которая выкашивает молодежь в пригородах, но приносит миллионы. Я прислоняюсь плечом к стене, глядя в панорамное окно на просыпающийся город. — Что нужно сделать? — Лаборатория в подвале старой прачечной на юге. Там засел их главный химик и пара «бегунков». Мне не нужны аресты, Амен. Мне нужен пример. Заставь химика сожрать его собственный продукт. Весь. Я хочу, чтобы это выглядело как передоз, от которого плавится мозг. Остальных… на твое усмотрение, но свидетелей быть не должно. Прачечная должна сгореть дотла вместе с их мечтами о независимости. Внутренности скручивает отвращением. Фентанил — это медленная смерть, липкая и уродливая. Заставлять человека умирать от передоза собственной химии — это за гранью даже для меня, но у меня больше нет выбора. Удавку на моей шее вчера затянули окончательно. — Понял. Выезжаю через полчаса. — И еще, Амен, — Коуфилд делает паузу, и я кожей чувствую его усмешку через километры оптоволокна. — Йоран нужен мне в порту. Его сменит Аш. Он уже у твоих дверей. Помни о правилах: он будет внутри. Мне нужны глаза в твоей спальне, Хадсон. Связь обрывается прежде, чем я успеваю выплеснуть ярость. Я в один шаг преодолеваю расстояние до входной двери и рывком распахиваю её. Йоран стоит, опустив голову. Рядом с ним, привалившись спиной к дверному косяку, стоит Аш. Он моложе нас. Худой, жилистый, с бегающим, лихорадочным взглядом и дерганым тиком в углу рта. От него за версту пахнет нервной энергией и опасной, непредсказуемой импульсивностью. Аш — это человек, который сначала нажимает на курок, а потом спрашивает имя. Отбитый ублюдок, у которого нет понятия о границах. — Хадсон, — Аш скалится, обнажая зубы. В его глазах — нездоровый блеск. — Говорят, у тебя тут завелась породистая сучка. Босс велел присмотреть, чтобы не сбежала. Моя рука сама собой взлетает, пальцы стальным капканом смыкаются на его горле. Я впечатываю его затылком в стену коридора с такой силой, что штукатурка начинает осыпаться. Йоран делает шаг назад, понимая, что в это лучше не соваться. — Послушай меня, кусок дерьма, — я цежу слова прямо ему в лицо, и мой голос вибрирует от концентрированной ненависти. — Ты заходишь внутрь. Садишься на диван в гостиной. И не двигаешься. Я сжимаю пальцы сильнее, чувствуя, как пульсирует его сонная артерия. Аш хрипит, но в его глазах нет страха — только безумное, дерганое веселье. — Не заговаривай с ней. Не смотри в сторону спальни. Если я узнаю, что ты хотя бы коснулся дверной ручки или позволил себе лишнее слово… я вернусь и буду вскрывать тебя медленно. Я отрежу тебе пальцы один за другим, и ты будешь жрать их, пока не захлебнешься собственной кровью. Ты меня понял? Я отпускаю его. Аш сгибается пополам, судорожно хватая ртом воздух и потирая шею. — Понял, Амен… — хрипит он, продолжая ухмыляться. — Тише, тише. Я просто выполняю приказ. — Заходи, — я киваю Йорану, который коротко жмет мне руку, прежде чем уйти. Аш проходит в квартиру, небрежно бросая свою куртку на дорогое кресло. Он оглядывается по сторонам с тем самым липким, оценивающим интересом, от которого у меня чешутся кулаки. Я захожу в спальню. Эва уже проснулась. Она сидит, прислонившись спиной к изголовью, бледная, с темными кругами под глазами. Она слышала шум в коридоре. Её пальцы судорожно комкают край моей футболки. — Амен? — шепчет она, и в этом шепоте — вся её беззащитность. Я присаживаюсь на край кровати, заслоняя её от двери своей широкой спиной. Мои руки, всё еще дрожащие от ярости, осторожно обхватывают её лицо. — Мне нужно уйти, Лиса, — я прижимаюсь своим лбом к её лбу, закрывая глаза. — Задание от Коуфилда. Я чувствую, как она вздрагивает. Её ладони ложатся на мои предплечья, пальцы впиваются в кожу. — В гостиной Аш. Йорана сменили. Он будет в квартире, пока меня нет. Эва замирает. Она понимает, что это значит. Новая клетка стала теснее. — Просто не выходи из комнаты, — прошу я, и в моем голосе звучит неприкрытая, кровоточащая мольба. — Закройся изнутри. Не разговаривай с ним. Что бы он ни говорил, что бы ни делал — игнорируй. Ливий приедет через пару часов, он его осадит. — Я боюсь его, Амен, — её голос ломается. — Я знаю. Я тоже. Но у меня нет выбора. Я наклоняюсь и целую её. Долго, отчаянно, пытаясь передать ей всю ту силу, которой у меня самого почти не осталось. Мои губы касаются её разбитой губы, её скулы, лба. — Я вернусь, слышишь? — шепчу я прямо в её губы. — Я скоро вернусь. Ничего не бойся. Я отрываю себя от неё с куском мяса. Выхожу из спальни, не оборачиваясь. Аш сидит на диване, закинув ноги на кофейный столик. Он вертит в руках выкидной нож, лезвие которого хищно блестит в свете ламп. — Удачной охоты, Хадсон, — бросает он, даже не глядя на меня. Я бросаю на него один последний, уничтожающий взгляд и выхожу из квартиры. Спуск в лифте кажется бесконечным. Я сажусь в «Тахо», проверяю «Глок» и утапливаю педаль газа в пол. Сиэтл еще спит, но я уже мчусь навстречу новой порции крови, чувствуя, как за моей спиной, в моей собственной квартире, тикает очередная часовая бомба по имени Аш. Мне нужно закончить это быстро. Очень быстро. Потому что мысль о том, что этот импульсивный ублюдок находится в метре от моей Лисы, выжигает мне мозг эффективнее любого наркотика.