«700 дней тишины»

Амен

Юг Сиэтла тонет в грязном, сизом тумане. Промышленная зона встречает меня пустыми глазницами заброшенных складов и запахом гниющего мусора, смешанным с влажным асфальтом. Я паркую «Тахо» в двух кварталах от цели, в глухом переулке за ржавыми мусорными баками. Двигатель замолкает. Я сижу в тишине ровно десять секунд. Мой мозг разделен на две изолированные камеры. В одной бьется параноидальный, сжирающий меня заживо страх — там Эва, запертая в спальне, и отбитый ублюдок Аш, сидящий на моем диване. В другой камере — абсолютный, стерильный вакуум. Место, где не существует эмоций, жалости и сомнений. Я тушу эту часть себя, оставляя только голые инстинкты и мышечную память. Я выхожу из машины. Натягиваю черные тактические перчатки. Проверяю глушитель на стволе «Глока». Старая прачечная выглядит заброшенной: окна первого этажа заколочены фанерой, фасад облупился. Но вентиляционная труба на крыше едва заметно вибрирует, выбрасывая в сырой воздух Сиэтла тяжелый, сладковато-химический запах ацетона и растворителей. Лаборатория внизу работает на полную мощность. Я обхожу здание с черного входа. Стальная дверь с кодовым замком. Дилетанты. Я не трачу время на подбор кода. Достаю из кармана куртки портативный термический резак. Узкое синее пламя с шипением вгрызается в металл вокруг ригелей замка. Тридцать секунд — и дверь бесшумно поддается, открывая зев темного коридора, ведущего в подвал. Я спускаюсь по бетонным ступеням, сливаясь с тенями. Мои шаги не издают ни звука. Снизу доносится приглушенный гул вытяжек и голоса. Двое. Я выглядываю из-за угла. Предбанник перед основной лабораторией. Двое молодых парней — «бегунки», фасовщики. Один закидывает готовые зип-локи с белым порошком в спортивную сумку, второй курит, листая что-то в телефоне. Времени нет. Каждая секунда здесь — это секунда Аша рядом с моей спальней. Я выхожу из-за угла, поднимая ствол. Два глухих, сдавленных плевка глушителя сливаются в один звук. Первая пуля входит фасовщику ровно между глаз. Его голова дергается назад, разбрызгивая кровь и фрагменты кости на грязную стену. Он оседает на пол мешком. Второй даже не успевает поднять глаза от экрана телефона. Вторая пуля пробивает его шею, разрывая сонную артерию. Он хватается руками за горло, из-под пальцев бьет тугая, пульсирующая алая струя. Он хрипит, падая на колени, и захлебывается собственной кровью. Я прохожу мимо них, не замедляя шага. Мои ботинки оставляют кровавые следы на бетоне. Тяжелая пластиковая завеса отделяет предбанник от главной комнаты. Я отодвигаю мутный пластик стволом пистолета и вступаю в лабораторию. Яркий, бьющий по глазам свет флуоресцентных ламп. Длинные столы из нержавеющей стали, заставленные колбами, ретортами и электронными весами. В воздухе висит густая взвесь белой пыли. Фентанил. Грязная, смертоносная синтетика. В центре комнаты спиной ко мне стоит мужчина в плотном респираторе и защитном фартуке. Главный химик. Он слышит мои шаги. Резко оборачивается. Его глаза над краем респиратора расширяются от животного ужаса. Он понимает, кто к нему пришел. Он видит мой ствол, мою перепачканную кровью одежду. Химик бросается к столу, пытаясь дотянуться до лежащего там помпового дробовика. Я стреляю без предупреждения. Пуля разносит ему правую коленную чашечку в крошево. Мужчина издает дикий, пронзительный визг, падая на пол. Его нога подворачивается под неестественным углом, белая кость торчит сквозь порванную ткань штанов, щедро заливая кафель темной кровью. Я неспешно подхожу к нему. Наступаю тяжелым ботинком на дробовик, отшвыривая его в дальний угол лаборатории. Химик корчится на полу, воя от невыносимой боли, срывая с лица респиратор. По его подбородку текут слюни и пот. — Пожалуйста! — орет он, захлебываясь. — Возьми всё! Товар, бабки в сейфе! Я отдам всё! Только не убивай! Я смотрю на него сверху вниз. В моем взгляде нет ничего человеческого. Я — пустой сосуд, выполняющий функцию. — Аарон Коуфилд передает привет, — произношу я мертвым, механическим голосом. Я наклоняюсь над столом, где возвышается целая гора чистого, не разбавленного фентанила. Сгребаю огромную пригоршню белого порошка прямо в перчатку. Химик видит это. Его вой переходит в ультразвуковой визг. Он начинает судорожно, панически отползать назад, оставляя за собой широкий кровавый след от раздробленной ноги. Он знает, что это за дрянь. Он знает, что даже миллиграмм этой чистой химии, попавший на слизистую, вызывает остановку сердца. Я догоняю его в два шага. Падаю одним коленом прямо на его грудную клетку, вдавливая его в бетонный пол. Воздух с сиплым свистом вырывается из его легких. Он начинает биться подо мной, как выброшенная на берег рыба, пытаясь оттолкнуть меня своими скользкими от пота руками, но мой вес и моя хватка абсолютны. Моя свободная левая рука мертвой хваткой впивается в его подбородок. Я с силой давлю на суставы челюсти. Раздается влажный хруст. Его рот широко распахивается против его воли. — Жри, — рычу я. Я безжалостно заталкиваю горсть чистого фентанила прямо ему в глотку. Порошок забивает его рот, оседает на языке, попадает в дыхательные пути. Химик начинает судорожно давиться. Я зажимаю ему рот и нос ладонью, перекрывая кислород, заставляя его глотать и вдыхать свою же отраву. Реакция наступает с пугающей, тошнотворной скоростью. Его зрачки моментально сужаются в крошечные точки. Тело выгибается в неестественной, жесткой судороге, отрывая лопатки от пола. Из-под моей ладони начинает пузыриться густая, розоватая пена, смешанная с белым порошком. Глаза закатываются так, что видны только белки с полопнувшимися капиллярами. Я продолжаю держать его, наблюдая, как перегруженная нервная система буквально сгорает заживо. Его сердце бьется с такой бешеной, хаотичной скоростью, что я чувствую эти удары через его ребра. А затем всё резко останавливается. Судорога отпускает. Мышцы обмякают, превращаясь в желе. Хрипы стихают. Он мертв. Его мозг расплавился, не выдержав токсического удара. Я убираю руку, брезгливо вытирая перчатку об его фартук. Поднимаюсь на ноги. Работа почти завершена. Я подхожу к металлическим шкафам у стены. Нахожу две десятилитровые канистры с ацетоном. Скручиваю крышки. Я методично, не торопясь, заливаю химикатами столы с порошком, оборудование, труп на полу. Выхожу в предбанник и щедро поливаю тела двух фасовщиков. Воздух становится настолько токсичным, что режет глаза. Я отхожу к самой двери. Достаю из кармана зажигалку Zippo. Чиркаю колесиком. Желтый язычок пламени танцует на ветру из вентиляции. Я бросаю зажигалку в лужу ацетона. Огонь вспыхивает с оглушительным, утробным хлопком. Стена ревущего пламени моментально отсекает лабораторию, пожирая пластик, химикаты и человеческую плоть. Жар бьет в лицо, заставляя сделать шаг назад. Я разворачиваюсь и быстро поднимаюсь по лестнице. Когда я выхожу на улицу, густой черный дым уже начинает валить из вентиляционных шахт, сливаясь с серым небом Сиэтла. Задание выполнено. Ублюдки наказаны, пример подан, свидетелей нет. Босс будет доволен. Мой поводок удлинился еще на пару миллиметров. Но внутри меня нет ни удовлетворения, ни облегчения. Я срываю с рук окровавленные перчатки, швыряя их в мусорный бак, и бегу к машине. Вся эта кровь, весь этот огонь не имеют никакого значения. Значение имеет только то, что происходит сейчас в моей квартире, где моя Лиса заперта с отбитым психопатом. Я влетаю в «Тахо», врубаю передачу и рву с места, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы, оставляя после себя только липкий, сжирающий изнутри страх.

Эва

Я так и не сомкнула глаз с той секунды, как за Аменом захлопнулась входная дверь. Тишина чужой, огромной квартиры давит на барабанные перепонки, прерываемая лишь ровным гулом климат-контроля. Я сижу на смятых простынях, подтянув колени к груди. Каждая мышца в теле натянута до предела, словно перетянутая струна, готовая лопнуть от малейшего сквозняка. Знание того, что по ту сторону спальни, всего в нескольких метрах от меня, находится отбитый картельный цепной пес, отравляет кислород. Но физиология берет свое. Мочевой пузырь напоминает о себе тянущим, изматывающим дискомфортом, который резонирует с тяжестью внизу живота. Игнорировать это больше невозможно. Я заставляю себя спустить ноги на холодный пол. На прикроватной тумбе лежат бумажные пакеты — вещи, которые Амен успел купить вчера. Я дрожащими пальцами разрываю упаковки. Достаю базовое, бесшовное белье, плотные серые спортивные штаны, белую футболку оверсайз и теплые носки. Я стягиваю с себя пропахшую потом, слезами и кровью футболку Амена, оставаясь на секунду обнаженной в прохладном воздухе комнаты. Тело покрыто мурашками, синяки на бедрах и плечах цветут уродливыми желто-фиолетовыми пятнами. Одежда садится мягко, не натирая ссадины. Эти простые хлопковые вещи кажутся мне жалкой, иллюзорной преградой между моим телом и тем хищным миром, который ждет за дверью. Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять бешеный ритм сердца, и тихо поворачиваю замок. Щелчок кажется оглушительным. Я приоткрываю дверь и переступаю порог, выходя в просторную, залитую утренним светом гостиную. Аш сидит на кожаном диване, закинув ноги на стеклянный кофейный столик. Его лицо подсвечено бледным экраном смартфона, пальцы нервно, с нездоровой скоростью скользят по дисплею. Он слышит мои шаги. Резко, по-звериному вскидывает голову. Мой мозг моментально считывает его состояние. Расширенные зрачки, несмотря на яркий дневной свет из панорамных окон. Бледная, покрытая испариной кожа. Челюстные мышцы сведены судорогой, заставляя его постоянно скрежетать зубами. Нервный тик, дергающий уголок рта. Это не просто усталость. Это жесткий химический стимулятор, гуляющий по его кровеносной системе. Синтетика. Взгляд Аша цепляется за мое лицо, скользит по разбитой губе, по гематоме на виске, а затем медленно, сально, как грязный слизень, ползет вниз. По груди, скрытой мешковатой футболкой, по линии бедер в спортивных штанах. В этом взгляде нет ни капли сочувствия — только липкий, извращенный интерес к чужой собственности. — Привет, ненаглядная, — его голос скрипит, как битое стекло, губы растягиваются в мерзкой ухмылке. — Выспалась? Мои внутренности скручивает от омерзения и первобытного страха. Инстинкт вопит броситься обратно в комнату и запереться, но я знаю правило: жертва не должна вести себя как жертва. Любой признак паники только раззадорит психопата, сидящего на стимуляторах. Я заставляю свое лицо превратиться в непроницаемую маску. — Да. Доброе утро, — отвечаю я абсолютно нейтральным, ровным тоном. Мой голос звучит хрипло, но не дрожит. Я не ускоряю шаг. Размеренно, глядя прямо перед собой, прохожу мимо дивана, чувствуя спиной его прожигающий взгляд. Захожу в ванную комнату и бесшумно закрываю за собой задвижку. Только оказавшись в безопасности, я позволяю себе опереться руками о край раковины и тяжело, прерывисто выдохнуть. В зеркале отражается бледное привидение с зелеными, воспаленными глазами. Я включаю ледяную воду, набираю в ладони и умываюсь, осторожно обходя пульсирующий висок. Выдавливаю пасту на новую щетку, аккуратно чищу зубы, стараясь не задеть разорванную слизистую губы. Вода смывает привкус крови и медикаментов. Обратный путь до спальни — та же психологическая пытка. Аш всё так же следит за каждым моим движением, его глаза маслянисто блестят, но он не двигается с места. Амен запугал его достаточно сильно, чтобы этот ублюдок держал свои грязные руки при себе. Я захожу в комнату, запираюсь на два оборота и бессильно сползаю по двери на пол. Ожидание сводит с ума. Спустя долгие полчаса, когда паранойя начинает выгрызать остатки здравого смысла, в коридоре раздается звук открывающегося электронного замка. Я вздрагиваю, напрягаясь всем телом. Голоса. Резкий, лающий тон Аша и ровный, властный баритон Ливия. Раздается короткий стук в мою дверь. — Эва, это док. Открывай, — произносит Ливий. Я поспешно поднимаюсь, поворачиваю замок и впускаю его. Ливий выглядит свежим, на нем безупречный темный джемпер, в руках неизменный медицинский чемодан. Он плотно закрывает за собой дверь, отсекая нас от Аша. — Как ночь? — сразу, без долгих прелюдий спрашивает он, указывая мне на кровать. Я сажусь, послушно протягивая руку для тонометра. — Спала урывками. Живот всё еще тянет, но спазмы стали реже. Ливий кивает, накачивая манжету. Его пальцы ложатся на мое запястье, засекая пульс. — Сто десять на семьдесят. Тахикардия сохраняется, но давление ползет вверх. Это хорошо, — констатирует он, снимая прибор. Затем он внимательно осматривает мой висок, подсвечивая зрачки фонариком. — Реакция в норме. Сотрясение легкое, постельный режим обязателен. Ты пила то, что я оставил? — Да, утром. И фолиевую тоже, — я понижаю голос почти до шепота, произнося название препарата, который выдает мой секрет. Ливий ничего не отвечает на это, сохраняя врачебную дистанцию. Он открывает свой чемодан, перекладывает какие-то ампулы, а затем вдруг достает из кармана шуршащий бумажный пакет и протягивает его мне. Я непонимающе беру его. Внутри оказываются шоколадные батончики и мармелад. — Глюкоза и эндорфины, — просто поясняет Ливий, заметив мой ошарашенный взгляд. — Тебе нужно восстанавливать калораж, а от нормальной еды тебя сейчас наверняка воротит. Жри сладкое. Это приказ. В этом жестоком, пропитанном кровью и наркотиками мире, где люди перерезают друг другу глотки, этот маленький бумажный пакет с шоколадом кажется чем-то сюрреалистичным. Простой, человеческий жест заботы. — Спасибо… Ливий, — я искренне смотрю в его темные глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком. — Правда. Спасибо. Врач лишь коротко, скупо кивает. Он застегивает чемодан и направляется к выходу. — Лежи. Я заскочу вечером, — говорит он, открывая дверь. Я остаюсь сидеть на кровати, прислушиваясь к тому, что происходит в гостиной. Шаги Ливия замирают у дивана. — Слушай сюда, химический отброс, — голос Ливия звучит ледяным, режущим металлом, от которого веет не меньшей угрозой, чем от ствола пистолета. — Если ты продолжишь жрать эту дрянь в таких лошадиных дозах, у тебя откажет мотор раньше, чем Хадсон вернется. Я не собираюсь откачивать тебя от передоза. Веди себя адекватно. И открой окно, от тебя несет химией и потом так, что дышать нечем. Аш огрызается в ответ что-то неразборчивое, злобное, но спорить с личным врачом босса не решается. Раздается звук открывающейся балконной двери, впуская в квартиру шум уличного трафика. Затем хлопает входная дверь — Ливий уходит. Я снова остаюсь одна в своей стеклянной клетке. Сжимаю в руках бумажный пакет с конфетами, подтягиваю колени к груди и устремляю взгляд на электронные часы на стене. Цифры сменяют друг друга с безжалостной, мучительной медлительностью. Девять сорок. Девять сорок одна. Где он? Что Коуфилд заставил его делать? Мое сердце бьется тяжелыми, глухими ударами. Я сижу на его кровати, ношу в себе его тайну и просто отсчитываю каждую проклятую минуту, молясь только о том, чтобы услышать звук поворачивающегося ключа в замке входной двери. Чтобы он вернулся живым.

Амен

Замок входной двери подается с тихим, почти неслышным щелчком. Я переступаю порог квартиры, принося с собой тяжелый, едкий запах сгоревшего ацетона, паленого пластика и пороховой гари. Эта вонь въелась в мою куртку, в волосы, в поры кожи. Аш обнаруживается всё там же — на диване в гостиной. Он дергано вскидывает голову, его зрачки всё еще расширены от стимуляторов. Заметив меня, он медленно, с неохотой поднимается, накидывая куртку. — Быстро ты управился, Хадсон, — скалится он, проходя мимо. От него несет кислотным потом. — Скучно тут у тебя. Сучка даже носа не высунула. Мои челюсти сжимаются до скрипа. Я делаю шаг в его сторону, нависая над ним. — Проваливай. И чтобы я не видел твою рожу ближе, чем в десяти милях от моей двери. Аш поднимает руки в примирительном жесте, криво усмехается и выходит, растворяясь в коридоре. Я запираю дверь на все замки. Достаю телефон и набираю номер босса. Три гудка. — Да, Амен, — голос Коуфилда звучит сухо и деловито. — Лаборатория сгорела дотла. Весь товар внутри. Химик подавился своим же дерьмом, как ты и просил. Остальные мертвы. Свидетелей нет. — Отлично, — босс удовлетворенно хмыкает. — Отдыхай. Ты заслужил. Завтра поговорим о твоих новых обязанностях. Я сбрасываю вызов, не прощаясь. Швыряю телефон на кофейный столик. Только сейчас, когда квартира наконец-то пуста от чужого присутствия, когда отчет сдан, адреналин начинает стремительно покидать кровеносную систему. На его место приходит глухая, свинцовая тяжесть. Я чувствую себя грязным. Тотально, насквозь прогнившим. Я подхожу к двери своей спальни. Останавливаюсь, тяжело опираясь ладонью о дверной косяк. Делаю глубокий вдох, пытаясь вытеснить из легких запах горелой плоти, и негромко стучу костяшками по дереву. — Лиса, открывай. Это я. За дверью тут же раздается шорох. Щелчок поворачивающегося замка звучит для меня как самый громкий звук во вселенной. Дверь приоткрывается. Эва стоит на пороге. На ней те самые серые спортивные штаны и белая футболка, которые я купил. Бледная, с темными кругами под глазами, с этой жуткой гематомой на виске. Но она жива. Она здесь. Я шагаю вперед, захлопывая дверь за своей спиной, и просто сгребаю её в охапку. Прижимаю к себе так крепко, что трещат мои собственные ушибленные ребра. Зарываюсь лицом в её волосы, глубоко вдыхая её запах. Никакой гари. Никакой крови. Только она. Она обхватывает меня руками за талию, утыкаясь лицом в мою грудь. — Всё нормально? — хрипло спрашиваю я, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в её глаза. — Он ничего тебе не сделал? Что-то говорил? Док приезжал? — Всё хорошо, Амен, — она гладит меня по груди, пытаясь успокоить мой колотящийся пульс. — Я выходила только в ванную. Аш ничего не сделал. Ливий приехал через часа полтора после твоего ухода, осмотрел меня и выставил его на балкон проветриваться. Слова про Ливия немного снимают напряжение в мышцах шеи. Я провожу ладонью по лицу, стирая усталость, и мой взгляд случайно падает на прикроватную тумбу. Рядом с упаковками таблеток лежит скомканный бумажный пакет. Из него выглядывают несколько шоколадных батончиков и яркая упаковка мармелада. Мой мозг, всё еще работающий в режиме параноидальной угрозы, мгновенно цепляется за эту деталь. Я сам покупал вчера вещи и прекрасно помню, что никаких сладостей не брал. У меня в голове были только медикаменты, бинты и безопасность. Ревность вспыхивает мгновенно, ядовитой искрой обжигая пищевод. Это иррационально. Это глупо. Но я только что убивал людей ради того, чтобы вернуться к ней, а другой ублюдок в это время приносил ей конфеты, словно мы играем в какую-то извращенную романтическую комедию. — Что это? — я киваю на тумбочку, и мой голос становится сухим и жестким. Эва прослеживает мой взгляд. — Ливий принес, — спокойно отвечает она. — Сказал, что мне нужна глюкоза для восстановления, раз я не могу нормально есть. Мои челюсти сжимаются. Я отступаю от нее на полшага, чувствуя себя неуклюжим, покрытым кровью ублюдком на фоне этого заботливого, мать его, врача в чистой рубашке. — Очень мило, — ядовито, с неприкрытым сарказмом выдавливаю я. — Рад, что у тебя в этом картельном дерьме появился свой личный… Ливий. Заботливый парень. Может, мне стоит переложить на него и покупку одежды? Уверен, он подберет размер лучше меня. Эва смотрит на меня несколько секунд. В её глазах нет ни испуга, ни обиды. Только глубокое, тяжелое понимание того, откуда берется эта желчь. Она делает шаг ко мне, её губы трогает слабая, чуть грустная улыбка. Она кладет свои теплые ладони на мои напряженные плечи. — Амен, перестань, — мягко, но твердо просит она. — Пожалуйста. Не сходи с ума из-за шоколадки. Ты же знаешь, что мне никто не нужен. Её прикосновение, её спокойный тон, не осуждающий мою вспышку — всё это срывает с меня последние слои защиты. Сарказм испаряется, оставляя под собой только голую, кровоточащую усталость. Мои колени подгибаются. Я тяжело оседаю на край кровати, утягивая её за собой, так что она оказывается стоящей между моих раздвинутых ног. Я обхватываю её бедра руками, прижимаясь лицом к её животу, прямо сквозь мягкую ткань футболки. Меня накрывает. Тотально. Абсолютно. — Мне тошно, Лиса, — мой голос ломается, превращаясь в глухой, вибрирующий хрип. — Меня выворачивает от самого себя. Она начинает медленно перебирать мои волосы, массируя напряженную кожу головы. — Я сегодня засунул человеку в глотку горсть чистого фентанила, — слова вырываются из меня, как гной из вскрытого нарыва. Я не хочу пугать её, но я не могу больше держать этот яд внутри. — Я давил ему на челюсть и смотрел, как его зрачки превращаются в точки. Смотрел, как его выгибает судорогой, как из его рта идет пена. Коуфилд сказал сделать так, чтобы у него расплавился мозг. И я сделал это. А потом я облил всё ацетоном и сжег там двух пацанов, которые просто фасовали этот порошок. Меня трясет. Мое дыхание срывается на каждом слове. — Я делаю это, чтобы они не тронули тебя. Чтобы этот ублюдок Коуфилд был уверен, что мой поводок натянут до предела. Но с каждым разом… с каждой такой смертью я возвращаюсь к тебе всё более грязным. Я боюсь, что однажды эта грязь просто перекинется на тебя. Что я принесу её в этот дом и отравлю тебя сам. Я жду, что она отшатнется. Что инстинкт самосохранения сработает, и она попытается дистанцироваться от человека, который только что признался в садистском убийстве. Но Эва не отстраняется ни на миллиметр. Её пальцы сильнее сжимают мои волосы. Она опускается на колени прямо передо мной, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Её светло-зеленые глаза смотрят прямо в мои — темные, воспаленные, полные ненависти к самому себе. — Ты не отравишь меня, — её голос звучит с такой кристальной, абсолютной уверенностью, что она пробивает мою грудную клетку навылет. — Ты выживаешь, Амен. Ты делаешь то, что должен, чтобы мы оба завтра проснулись и могли дышать. Она обхватывает мое лицо обеими ладонями, заставляя смотреть только на нее. — Это не твоя грязь. Это их грязь. Коуфилда, Марка, этого картеля. Ты просто инструмент в их руках, потому что у тебя нет выбора. Но я знаю, кто ты на самом деле. — Она нежно целует меня в лоб, прямо над рассеченной бровью. — Я здесь. Я держу тебя. И я никуда не уйду, что бы тебе ни пришлось сделать там, за этой дверью. Я закрываю глаза, тяжело сглатывая ком в горле. В этой комнате, на полу, прижимаясь к ней, я чувствую, как сжигающая меня изнутри кислота начинает медленно отступать, нейтрализованная её словами. Она — мой единственный фильтр. Мое единственное оправдание тому, что я продолжаю дышать в этом проклятом городе.