«700 дней тишины»

Эва

Прошла неделя. Моя новая реальность сжалась до размеров роскошной, абсолютно безжизненной квартиры на верхнем этаже сиэтлского небоскреба. Время здесь потеряло свою привычную структуру, превратившись в тягучий, изматывающий день сурка. Каждое утро начиналось по одному и тому же, выжженному до автоматизма сценарию. В пять ноль-ноль я сквозь чуткий, поверхностный сон чувствовала, как прогибается матрас. Амен вставал бесшумно, как тень, скользящая по стенам. Короткая, жесткая тренировка, глухой шум воды в душе. А потом он подходил к кровати. Я никогда не открывала глаз, притворяясь спящей, потому что физически не могла видеть, как его лицо каменеет, как он натягивает на себя непроницаемую маску цепного пса Коуфилда. Его горячие, сухие губы невесомо касались моего виска. От него пахло гелем для душа, чистой кожей и едва уловимым, вибрирующим напряжением. А затем щелкал электронный замок, и он уходил в свою личную мясорубку, оставляя меня отсчитывать вязкие минуты до его возвращения. Я не знала деталей того, какую именно работу он выполнял для картеля эту неделю. Он не рассказывал, а я не спрашивала. Но я видела его глаза, когда он переступал порог квартиры по вечерам. Темные, пустые, поглотившие в себя всю грязь этого мегаполиса. Ему требовалось время под ледяными струями душа, чтобы просто смыть с себя остатки чужого ужаса и заставить свои связки издавать звуки. Каждую ночь он прижимал меня к себе так отчаянно, словно я была единственным кислородным баллоном на дне океана. Моим спасением от тотального безумия стало то, что Коуфилд чаще ставил на дежурство Йорана. В отличие от дерганого, пропитанного кислотными стимуляторами Аша, при котором я запиралась в спальне на все замки и вздрагивала от каждого шороха, Йоран оказался... приемлемым. Он не пытался лезть в душу, не скалил зубы и не скользил по мне сальными, липкими взглядами. Он просто сидел в гостиной, массивный и неподвижный, листая что-то в планшете. Это негласное, холодное уважение позволяло мне дышать чуть глубже. Я могла выходить на кухню, заваривать крепкий чай, подолгу стоять у панорамного окна, глядя на серые кровеносные сосуды сиэтлских автострад, и не чувствовать себя куском мяса на витрине. Мой измученный организм тоже начал медленно, осторожно адаптироваться к этой извращенной рутине. Протокол Ливия работал безотказно. Тяжелая, пульсирующая боль внизу живота, которая сводила меня с ума в первые дни, исчезла, оставив после себя лишь фантомные воспоминания. Я методично, по часам глотала таблетки из шуршащих блистеров, виртуозно лгая Амену прямо в глаза, что это просто витамины для восстановления после нервного срыва. Магний, фолиевая кислота, спазмолитики. Каждая проглоченная капсула была кирпичиком в стене моей лжи. К моему собственному удивлению и огромному облегчению, тошнота и слабость отступили. Никаких резких реакций на запахи, никаких утренних спазмов. Если бы не уверенный диагноз врача и не этот спасательный медикаментозный набор на прикроватной тумбочке, я бы решила, что всё это — просто галлюцинация, порожденная стрессом. Сегодня утром, стоя перед зеркалом в ярко освещенной ванной, я впервые за долгое время посмотрела на свое отражение без инстинктивного содрогания. Синяки на скуле и виске выцвели, превратившись в бледно-желтые тени. Разбитая губа полностью зажила. Бледная, почти прозрачная кожа приобрела нормальный, живой оттенок. Я даже немного набрала вес — углеводы от Ливия и нормальная еда, которую Амен заставлял меня съедать по вечерам, сделали свое дело. Скулы больше не выпирали так болезненно, острые углы ключиц сгладились. Внешне я выглядела здоровой. Я больше не напоминала ту сломанную, окровавленную девчонку, которую Амен унес на руках со склада. Но внутри... внутри всё было перетянуто до предела. Эта хрупкая иллюзия покоя была самой изощренной пыткой. Я носила в себе секрет, который с каждой минутой становился всё тяжелее, отравляя мою кровь концентрированным адреналином. Ребенок. Ребенок от человека, который прямо сейчас выбивает долги или ломает кому-то кости по приказу мафии. Я часто ловила себя на том, что неосознанно касаюсь пальцами низа своего живота, пытаясь физически ощутить эту сюрреалистичную, пугающую правду. Там, в кромешной темноте моего тела, зарождалась жизнь, в то время как вокруг нас намертво сжималось кольцо смерти. Если Аарон Коуфилд узнает — мы оба станем марионетками, которых он будет методично дергать за самую болезненную нить, пока не выпотрошит нас досуха. Если узнает Амен... его рассудок этого просто не выдержит. Он пойдет против картеля, ослепленный необходимостью защитить нас, и Коуфилд уничтожит его. Моя ложь оставалась единственным щитом, удерживающим нас от свободного падения в бездну. Я отошла от зеркала и вернулась в спальню, натягивая свободную серую толстовку. Часы показывали полдень пятницы. Еще несколько часов тишины. Несколько часов до того, как в замке повернется ключ, и мой личный якорь вернется в эту квартиру, чтобы снова попытаться отмыться от картельной грязи в моих руках.

Амен

Пять рабочих дней. Сто двадцать часов методичного, бесперебойного погружения на самое дно сиэтлской пищевой цепи. Всю эту неделю Аарон Коуфилд тестировал меня на прочность. Он бросал меня в самые грязные, отмороженные точки города, словно проверяя, в какой момент у меня сорвет резьбу. Выбивание долгов у обезумевших от синтетики дилеров, зачистка подпольных складов, прессинг тех, кто решил, что может кинуть картель. Я перестал считать сломанные челюсти, выбитые суставы и хрипы людей, захлебывающихся кровью на грязном бетоне. Чтобы выжить и не спятить, я просто отключал ту часть мозга, которая отвечала за эмпатию. Я превращал себя в пустой, стерильный механизм. Кусок плоти, запрограммированный на выполнение приказа. Я бил, ломал и резал на полном автомате, не чувствуя ни жалости, ни злости. Только глухую, свинцовую усталость, которая к вечеру оседала в мышцах тяжелым токсичным осадком. Я был идеальным цепным псом, потому что знал: каждый мой удар, каждый перерезанный мной глоткой ублюдок — это лишний день ее безопасной жизни в моей квартире. Пятница заканчивается раньше обычного. В семь вечера я уже паркую «Тахо» на подземной стоянке. Поднимаюсь на свой этаж. Замок тихо пищит, считывая карту. Я переступаю порог квартиры. Йоран сидит в гостиной, просматривая что-то в телефоне. Он поднимает на меня глаза. Оценивает сбитые костяшки, запекшуюся кровь на рукаве куртки, тяжелый, темный взгляд. Он не задает вопросов. Просто кивает, поднимается с дивана и молча выходит за дверь, оставляя нас одних. Тишина квартиры обрушивается на меня, и только сейчас, когда посторонних больше нет, напряжение начинает медленно отпускать спазмированные мышцы спины. Я стягиваю куртку, бросаю ее прямо на пол в коридоре. Ботинки летят туда же. Ритуал. Мне нужно очиститься, прежде чем я смогу посмотреть ей в глаза. Я захожу в ванную, стягиваю грязную футболку, джинсы. Встаю под душ и врубаю воду почти на максимум. Горячие струи бьют по плечам, смывая уличную пыль, запах чужого пота и крови. Вода обжигает кожу, но я тру руки жесткой мочалкой до тех пор, пока они не краснеют. Порез на предплечье неприятно пульсирует, ушибленные ребра ноют, но эта физическая боль отрезвляет. Я стою, опершись ладонями о кафель, закрыв глаза, и просто дышу парами горячей воды, вымывая из головы крики тех, кого сегодня искалечил. Пятнадцать минут под водой. Чистые спортивные штаны, свежая серая футболка. Волосы все еще влажные, капли стекают по шее. Я выхожу из ванной и иду на кухню. Эва там. Она стоит у плиты, помешивая что-то в сковороде. На ней мои старые, слишком большие для нее тренировочные штаны и белая майка. Босые ноги на темном дереве пола. Услышав мои шаги, она оборачивается. Ее светло-зеленые глаза сканируют мое лицо. В них нет ни страха, ни отторжения. Только глубокая, тихая потребность. Я подхожу к ней сзади, не говоря ни слова. Обхватываю ее талию руками, притягиваю к себе, так что ее спина плотно прижимается к моей груди, и зарываюсь лицом в ее волосы. От нее пахнет шампунем, домом и теплом. Я закрываю глаза и делаю глубокий, судорожный вдох. Она — моя реанимация. Мой единственный способ запустить сердце после того, как оно стояло на паузе весь день. Эва выключает плиту. Ее теплые, тонкие пальцы накрывают мои руки, сцепленные на ее животе. Она гладит мои сбитые костяшки, осторожно, подушечками пальцев обходя свежие царапины. — Ты рано сегодня, — ее голос звучит тихо, успокаивающе. — Коуфилд дал отмашку. Больше никаких адресов на сегодня, — мой голос хрипит от долгого молчания. Мы ужинаем на кухне, в приглушенном свете ламп. Я ем машинально, почти не чувствуя вкуса еды, потому что всё мое внимание приковано к ней. К тому, как она держит вилку. К тому, как свет падает на ее выцветшие синяки. К тому, как она дышит. Она ест больше, чем на прошлой неделе. Румянец на щеках стал заметнее. Это успокаивает ту сжирающую паранойю, которая фоном бьется в моей голове. После ужина мы перемещаемся в спальню. Я падаю на спину, поперек огромной кровати, раскинув руки. Мышцы гудят от усталости. Эва ложится рядом, прижимаясь боком к моему боку. Она закидывает ногу на мое бедро, а голову кладет мне на грудь, прямо туда, где тяжело и ровно бьется сердце. Мы разговариваем. О каких-то нелепых, бытовых мелочах. Она рассказывает про фильм, который пыталась смотреть днем, пока Йоран сидел в гостиной. Я слушаю вибрацию ее голоса, пропускаю ее слова через себя, как антидот. В этой комнате, запертые на все замки, мы создаем иллюзию нормальной жизни. Иллюзию того, что завтра мне не придется снова брать в руки пистолет, а ей не придется сидеть взаперти под охраной картеля. Моя правая рука лениво, почти бессознательно гладит ее по спине, скользит вдоль позвоночника, спускается к талии. Ее кожа под тонкой тканью майки обжигает ладонь. Неделя постоянного стресса, недосыпа и физического истощения брала свое, но прямо сейчас, когда ее вес так привычно и правильно давил на мою грудь, кровь начала менять траекторию. Тепло от ее тела проникало под кожу, разгоняя застоявшийся адреналин, заменяя его другим, куда более древним и сильным химическим коктейлем. Я поворачиваю голову. Ее макушка прямо у моего подбородка. Я вдыхаю ее запах, и мои пальцы на ее талии непроизвольно сжимаются чуть сильнее. Спокойствие, которое я искал в ее объятиях последние два часа, начинает стремительно выгорать, уступая место голоду. Голоду, который невозможно утолить едой или сном. Я поворачиваю голову, нависая над ее лицом. Эва смотрит на меня, ее зрачки расширяются в полумраке спальни, поглощая зеленую радужку. Я наклоняюсь и целую ее. Это не те мягкие, утешающие касания, какими я будил ее по утрам. Я сминаю ее губы жадно, властно, проникая языком глубоко в рот, сплетаясь с ее языком, смешивая наше дыхание. Эва тихо выдыхает, ее пальцы судорожно вцепляются в мои плечи. Я чувствую, как ее сердце начинает биться чаще, тяжелыми ударами отдаваясь в мою собственную грудную клетку. Смещаясь ниже, я покрываю влажными поцелуями линию ее челюсти, спускаюсь к шее, прикусывая тонкую кожу там, где бешено пульсирует вена. И в этот момент мой мозг фиксирует первый сбой. Запах. От ее кожи пахнет иначе. Это не остатки шампуня и не ее привычный, легкий аромат миндаля. Это нечто более густое, тяжелое, приторно-сладкое. Чистый, неразбавленный, глубоко физиологичный феромон, от которого у меня моментально пересыхает в горле, а кровь свинцом ухает в пах. Моя широкая ладонь ложится на ее грудь прямо поверх ткани. И снова аномалия. Я слишком хорошо знаю каждый миллиметр этого тела. Я помню ее острую, надломленную хрупкость. Но сейчас ее грудь заполняет мою ладонь совершенно иначе. Она стала плотной. Налитой. Непривычно тяжелой. Эва инстинктивно напрягается. Ее руки скользят по моим предплечьям вниз, пальцы жестко сжимаются на моих запястьях, пытаясь остановить мое движение. — Амен... — ее шепот звучит сбито, с явной ноткой паники. — Подожди. Не надо... — Расслабься, Лиса, — глухо хриплю я прямо ей в ключицу. Мой голос вибрирует от возбуждения, которое уже невозможно загнать обратно под кожу. — Я не сделаю больно. Обещаю. Я уверен, что она просто стесняется своего тела. Стесняется желтеющих гематом и своей уязвимости после того ада, через который мы прошли. Моя рука перехватывает ее тонкие запястья, мягко, но непреклонно отводя их в стороны и прижимая к матрасу. Я подцепляю край ее белой майки и одним движением задираю ткань вверх, до самых ключиц. Я опускаю голову, припадая горячими губами к ее напряженному соску. Втягиваю его в рот, обводя языком, посасывая с тянущим нажимом, слегка прикусывая зубами чувствительную плоть. Эва судорожно выгибается подо мной. Ее бедра непроизвольно подаются навстречу, из горла вырывается тихий, сладкий стон, который сносит мне последние тормоза. И в эту секунду на мой язык попадает капля. Я замираю. Горячая, вязкая влага. Мои рецепторы не сразу распознают этот вкус. Это не пот. Не слюна. Мозг просто выдает ошибку. Я медленно размыкаю губы, сводя брови к переносице в слепом, инстинктивном непонимании. Тело требует убедиться. Я снова припадаю губами к соску, одновременно сжимая основание ее груди ладонью, с силой надавливая на потяжелевшую железу. На язык ложится еще несколько капель. Вкус раскрывается полностью, оседая на небе густым, солоновато-сладким осадком. Специфический, ни на что не похожий привкус, от которого по позвоночнику внезапно пробегает ледяная, колючая дрожь. Возбуждение, которое только что кипятило мою кровь, на полной скорости врезается в бетонную стену абсолютной биологической аномалии. Химическое замыкание. Я медленно, словно сквозь плотную толщу воды, отстраняюсь от ее груди. Приподнимаюсь на локтях. Мое дыхание всё еще рваное, грудная клетка тяжело вздымается, но в голове уже разворачивается черная, засасывающая пустота. Я провожу большим пальцем по ее влажной коже, собирая на подушечку остатки этой солоновато-сладкой жидкости, и растираю ее. Мой взгляд, еще секунду назад потемневший от похоти, теперь намертво сфокусирован на ее побледневшем лице. — Что это? — мой голос звучит неестественно тихо. Слишком ровно. В нем нет ни злости, ни напора — только глухое, оглушающее непонимание человека, у которого прямо сейчас из-под ног выбивают весь его мир. Я смотрю в ее глаза, в которых уже блестят слезы, и повторяю вопрос: — Что это такое, Эва?

Эва

Его вопрос, заданный неестественно ровным, оглушающе тихим тоном, падает между нами раскаленной свинцовой каплей. «Что это такое, Эва?» Воздух в спальне мгновенно выгорает. Мои легкие сжимаются так сильно, что я физически не могу сделать вдох. Я смотрю в его лицо — всего секунду назад искаженное темной, голодной потребностью, а сейчас превратившееся в напряженную, ничего не понимающую маску. Он ждет ответа. Он смотрит на мою грудь, затем переводит потемневший взгляд на мои глаза. Секрет, который я носила под ребрами целую неделю, прорвал плотину. Бомба сдетонировала, и пути назад больше нет. Мои дрожащие пальцы судорожно вцепляются в край задранной белой майки и одним резким движением тянут ее вниз, пряча тело, пряча это физиологическое доказательство моего предательства. Я пытаюсь сказать хоть слово, но нижняя челюсть начинает мелко, неконтролируемо трястись. Из глаз, против моей воли, моментально выплескиваются горячие, обжигающие слезы, прокладывая влажные дорожки по щекам. — Амен, я… — мой голос срывается на жалкий, сиплый писк. Я вжимаюсь в матрас, пытаясь отодвинуться, сжаться в комок. — Пожалуйста… только не злись… Его широкая, горячая ладонь ложится на мою щеку. Большой палец замирает у самого уголка моих губ. — Лиса, говори! — его голос всё еще звучит как натянутая до предела струна, но в нем уже прорывается хриплая, вибрирующая тревога. Он видит мою панику, видит мои слезы, и это пугает его. — Не плачь… Что происходит? Я зажмуриваюсь до боли под веками. Мои ногти впиваются в собственные ладони, оставляя глубокие полумесяцы. — Амен, я… я беременна. Тишина, рухнувшая на комнату после этих слов, кажется абсолютно мертвой. Звенящей. Вакуумной. Его рука застывает на моей щеке. Пальцы, секунду назад дарившие тепло, превращаются в ледяной мрамор. — Что? — звук, вырвавшийся из его горла, больше похож на сухой, надломленный выдох. Мозг отказывается обрабатывать акустический сигнал. — Я беременна, — повторяю я, и меня прорывает на отчаянные, захлебывающиеся рыдания. Амен отпрянул от меня. Он не просто отстранился — его отбросило назад, словно от удара током в несколько тысяч вольт. Он резко садится на кровати, сгребая простыни побелевшими костяшками. Его глаза распахнуты, зрачки сузились до размера булавочной головки. Брови изломаны, челюсти сжаты с такой нечеловеческой силой, что я слышу скрип его зубов. На его лице отражается абсолютный, первобытный, парализующий ужас. Это не просто испуг. Это паника хищника, который внезапно обнаружил себя в капкане на дне бетонной ямы. — Какого хуя?! — его голос взрывается в тишине спальни, сотрясая стены. Это рев человека, у которого только что вырвали из-под ног фундамент. — Ты говорила… Ты сама сказала мне, что бракованная! Ты говорила, что у тебя бесплодие! — Я так думала! — кричу я в ответ, задыхаясь от слез. — Мне врачи так сказали два года назад! Из-за транквилизаторов, из-за потери веса, из-за панических атак… Гипоталамическая аменорея. Они сказали, что мой организм отключил эту функцию! Я не врала тебе, Амен! Я клянусь, я была уверена! Он вскакивает с кровати, словно матрас под ним загорелся. Начинает метаться по комнате, как загнанный в клетку зверь. Его грудная клетка ходит ходуном, он хватает ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. — Но как?! — рычит он, хватаясь руками за голову, зарываясь пальцами в волосы. — Как, мать твою?! — Организм восстановился, — я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. Меня трясет. — Я слезла с таблеток. Я начала нормально есть… Мой вес стабилизировался. Мозг понял, что угрозы больше нет, и перезапустил систему. А потом появился ты. Две недели в моем доме… мы ни о чем не думали. Это было временно, Амен. Мой диагноз был временным. Я… я ошиблась. Он резко останавливается посреди комнаты. Его взгляд, потемневший от животного ужаса и осознания, впивается в меня. — ТЫ БЛЯДЬ ОШИБЛАСЬ?! — его крик срывает связки. Вены на его шее вздуваются, пульсируя в бешеном ритме. — Ошиблась?! Ты хоть понимаешь, что эта твоя ошибка значит?! Он делает два тяжелых шага к кровати, нависая надо мной. — Как давно ты знаешь? — цедит он сквозь зубы. Каждое слово сочится ядом и паникой. — Отвечай мне, Эва! — Неделю… — мой шепот едва слышен за гулом крови в ушах. Его лицо искажается так, словно я вонзила ему нож под ребра. — Неделю? — переспрашивает он, и его голос падает до мертвенного, сиплого хрипа. Шестеренки в его голове прокручиваются с оглушительным скрежетом, складывая пазл. — С того самого дня на складе… Ливий. Он называет это имя, и его глаза расширяются еще сильнее. — Это Ливий тебе сказал? Там? Я судорожно киваю, не в силах остановиться плакать. — Он осмотрел меня… он понял по симптомам. Низ живота болел из-за гипертонуса. И потом, когда мы приехали сюда… — Когда ты выгнала меня из спальни! — Амен бьет кулаком по воздуху, его глаза наливаются кровью. — Ты попросила меня уйти, чтобы остаться с этим карбельным ублюдком наедине, и он подтвердил это?! — Я умоляла его не говорить Коуфилду! — кричу я, пытаясь достучаться до него сквозь его ярость. — Я умоляла его молчать! — А витамины?! — Амен хватает с прикроватной тумбочки шуршащий бумажный пакет с препаратами и с силой швыряет его в стену. Блистеры разлетаются по паркету. — Фолиевая кислота! Магний! Спазмолитики! Ты жрала их на моих глазах и смотрела мне в лицо, рассказывая сказки про восстановление нервной системы! Вы с Ливием, блядь, развели меня, как сопливого пацана! — Если бы ты узнал, ты бы сорвался! — я срываюсь на истеричный крик, защищаясь. — Посмотри на себя сейчас! Ты не контролируешь себя! Если бы Коуфилд понял, что мы ждем ребенка, он бы закрыл меня в подвале! Он бы заставил тебя убивать детей, резать глотки собственным друзьям, потому что у него в заложниках был бы твой нерожденный ребенок! А если бы ты узнал, ты бы пошел против него, и он бы убил тебя! Я защищала нас! — Защищала?! — Амен издает жуткий, надломленный смех, в котором нет ни капли веселья. Это смех человека, чей рассудок трещит по швам. — Ты убила нас, Эва! Ты понимаешь это?! Мы в Сиэтле! Мы на поводке у картеля! В моей гостиной каждый день сидят отбитые ублюдки, которые ждут приказа перерезать тебе горло! А я каждый день жгу людей заживо! Он отступает от кровати, хватаясь за горло, словно ему не хватает кислорода. — Ребенок… — шепчет он, и на его лице проступает чистейшая, неприкрытая агония. — В этом дерьме… В этой крови… Мой ребенок. Сука… Его накрывает паническая атака. Я вижу, как расширяются его зрачки, как он начинает задыхаться, не в силах переварить масштаб катастрофы. Для него, человека, который продал свою жизнь дьяволу, чтобы просто сохранить мне пульс, новость о беременности стала не чудом, а смертным приговором. Он разворачивается. Его движения резкие, неконтролируемые. Он пулей вылетает из спальни. Я вздрагиваю всем телом, когда в коридоре раздаются его тяжелые, грохочущие шаги. Он врывается на кухню. Абсолютную тишину квартиры разрывает оглушительный звон бьющегося стекла. Звук падающих стульев. Глухой, страшный удар плоти о бетонную стену — он бьет кулаком с такой силой, что я чувствую вибрацию пола даже в спальне. Еще один удар. И еще. — СУКА! — его истошный, звериный рев разрывает мои барабанные перепонки. В этом крике столько боли и тотальной, беспросветной безнадежности, что моя душа просто стирается в порошок. — ТВОЮ МАТЬ! Звон бьющейся посуды. Треск ломающегося дерева. Он громит всё на своем пути, выплескивая свой ужас единственным доступным ему способом — через физическое разрушение. Я сворачиваюсь в жалкий комок на смятых простынях, подтягиваю колени к самому подбородку и изо всех сил зажимаю уши ладонями. Но даже сквозь плотно прижатые руки я слышу, как рушится его мир. Я надрывно, беспрерывно плачу, раскачиваясь из стороны в сторону, задыхаясь от собственных слез и от осознания того, что моя ложь не спасла нас. Она просто превратила взрывчатку в ядерную боеголовку.