«700 дней тишины»

Эва

Звон разбитого стекла и грохот крушащейся мебели на кухне оборвались так же внезапно, как и начались. Эта внезапно наступившая, глухая тишина оказалась в тысячу раз страшнее криков. Она обрушилась на квартиру бетонной плитой, выдавливая из спальни последние остатки кислорода. Я сидела на смятых простынях, сжавшись в максимально тугой, болезненный комок. Мои ладони всё еще плотно закрывали уши, плечи мелко, безостановочно тряслись, а по щекам непрерывным горячим потоком текли слезы, обжигая воспаленную кожу. Я задыхалась от собственных беззвучных рыданий. Воздух застревал в спазмированном горле колючим комком. Сквозь гул пульсирующей в висках крови я услышала это. Тяжелые, неровные, шаркающие шаги в коридоре. Каждый его шаг отдавался глухим ударом где-то под моими ребрами. Дверь спальни не просто открылась — она распахнулась настежь с такой силой, что деревянное полотно содрогнулось от удара об ограничитель на стене. Я медленно, инстинктивно вжимая голову в плечи, отняла руки от ушей и подняла заплаканное лицо. Амен стоял на пороге. Его огромная фигура полностью перекрывала дверной проем, блокируя свет из коридора. Грудная клетка под серой футболкой вздымалась рваными, загнанными толчками, словно он только что пробежал марафон на пределе человеческих возможностей. Его лицо было бледным, искаженным той крайней степенью мышечного напряжения, которая бывает только при невыносимой физической или ментальной агонии. Мой взгляд, затуманенный слезами, инстинктивно скользнул вниз. Его правая рука безвольно висела вдоль туловища. Костяшки были сбиты в кровавое, пульсирующее месиво. Кожа содрана, из глубоких ссадин прямо на светлый паркет медленно, тяжелыми каплями падала густая, темная кровь. На предплечье белела мелкая гипсовая пыль от пробитой стены. Он искалечил себя. Изуродовал свои руки, пытаясь выместить тот ужас, который я только что обрушила на его голову. Но страшнее этой сочащейся крови были его глаза. Я подняла взгляд на его лицо, отчаянно, судорожно ища в нем остатки того человека, который еще час назад прижимал меня к своей груди, который целовал мой лоб и клялся, что мы выживем. Я искала своего якоря. И не находила. На меня смотрел абсолютно чужой человек. Темные, расширенные зрачки поглотили радужку. В них не было ни тепла, ни боли, ни той отчаянной привязанности, которая всегда связывала нас невидимой, стальной нитью. Там зияла только выжженная, мертвая пустота, смешанная с холодным, отчужденным отвращением. Он смотрел на меня так, словно я была не женщиной, которую он любил, а врагом. Словно я была источником смертельной заразы, которая только что проникла в его кровеносную систему. От этого взгляда внутренности скрутило таким жестоким спазмом, что я едва не задохнулась. Мое сердце пропустило удар, а затем сорвалось в болезненную, аритмичную тахикардию. — Амен… — мой голос был настолько сорван и жалок, что больше походил на скулеж раненого животного. Я попыталась встать. Ноги не держали, колени подгибались от слабости и стресса. Я подалась вперед, опираясь дрожащими руками о край матраса, с трудом удерживая равновесие. Слезы продолжали литься, застилая зрение. Вся моя логика, весь инстинкт самосохранения кричали мне забиться в угол и не двигаться. Но моя любовь к нему, больная, иррациональная, выжигающая изнутри, гнала меня вперед. Ему было больно. Его рука истекала кровью. Мне нужно было коснуться его, нужно было как-то остановить это кровотечение — и на его коже, и в его разрушенном сознании. Я сделала неуверенный, шаткий шаг навстречу. Протянула свою бледную, трясущуюся ладонь к его изуродованной кисти. — Позволь мне… пожалуйста, у тебя кровь… Он даже не дал мне приблизиться. Амен дернулся назад. Резко. Жестко. С нескрываемым, чисто физиологическим омерзением. Это было не просто отстранение. Это был мышечный рефлекс человека, пытающегося избежать контакта с чем-то прокаженным. Он отшатнулся от моей протянутой руки так, словно на моих пальцах была кислота, способная прожечь его до костей. — Не смей, — его голос прозвучал настолько тихо, мертво и ледяно, что температура в комнате, казалось, упала ниже нуля. В этих двух словах не было ни грамма человеческих эмоций. Только голый, звенящий металл. — Не смей прикасаться ко мне. Моя вытянутая рука повисла в воздухе. Пальцы мелко, жалко задрожали. Я физически почувствовала, как треснули мои собственные ребра. Это отторжение, этот брезгливый, холодный жест ударил меня наотмашь. Больнее, чем тяжелая пощечина Марка. Больнее, чем дуло пистолета, прижатое к виску. Ствол у виска угрожал только моей жизни. А этот взгляд и эти слова только что убили нас обоих. Я стояла перед ним, босая, в его слишком большой для меня футболке, задыхаясь от слез, и смотрела, как человек, ради которого я пожертвовала всем, ради которого носила в себе эту ложь, просто отрезает меня от себя. Заживо. Без наркоза. Мои губы затряслись, я попыталась сделать короткий, судорожный вдох, но кислород не поступал в легкие. Я опустила руки вдоль тела, чувствуя себя абсолютно, тотально голой и беззащитной под его препарирующим, ненавидящим взглядом. Парализующая тишина спальни внезапно взорвалась. Амен не просто заговорил. Его прорвало. Та плотина выдержки, которую он выстраивал вокруг себя всю эту неделю, разлетелась в пыль, обнажая зияющую, кровоточащую воронку его безумия. — Семь дней, Эва! — его голос ударил по стенам комнаты, заставляя вибрировать стекла в панорамных окнах. В этом крике не было ни капли человечности — только чистая, концентрированная ярость, настоянная на абсолютном отчаянии. — Семь ебаных дней! Он начал мерить шагами пространство между кроватью и окном. Его движения были рваными, тяжелыми. Кровь с разбитых костяшек капала на паркет, оставляя за ним уродливый, темный след, но он даже не замечал этого. — Я каждый день выходил за эту дверь, думая только о том, как бы не сдохнуть и как бы ни одна мразь не добралась до тебя! — он резко остановился, развернувшись ко мне. Его грудная клетка ходила ходуном, шея покраснела от напряжения, вены вздулись, готовые лопнуть под кожей. — Я возвращался сюда, пропитанный чужой кровью! Я заставил человека сожрать синтетику и смотрел, как у него плавится мозг! Я сжигал людей заживо, Лиса! Я выпотрошил себя до самого дна, чтобы выторговать нам этот гребаный стеклянный периметр! Он сделал резкий выпад в мою сторону, но остановился в метре, словно его удерживала невидимая стена. — А ты… — его голос внезапно упал до мерзкого, вибрирующего шипения, от которого волосы на затылке встали дыбом. — А ты в это время сидела здесь. Ты глотала таблетки, смотрела мне прямо в глаза и врала. Врала, сука, так убедительно, что я, как последний конченый идиот, бегал тебе за этими витаминами! Ты жрала мармелад с карбельным врачом и держала меня за тупого куска мяса, который не заслуживает знать, что происходит в его собственном доме! Слова били наотмашь, как удары хлыста. Мои легкие горели, я глотала воздух сквозь слезы, мотая головой. — Нет! — закричала я, срывая голос. Горло саднило так, словно в него насыпали битого стекла. — Я не держала тебя за идиота! Я пыталась защитить тебя! — ЗАЩИТИТЬ?! — взревел Амен, и от громкости его голоса я инстинктивно вжала голову в плечи. Его лицо исказила гримаса садистской, больной насмешки. Ревность, токсичная и черная, смешалась с чувством тотального предательства, превращая его слова в ядовитые дротики. — И как же ты меня защищала?! Сговорилась с шестеркой Коуфилда у меня за спиной?! — он ткнул пальцем здоровой руки в сторону закрытой двери. — Ты выгнала меня из спальни! Ты осталась с ним наедине! Что он делал, Эва?! Как он тебя осматривал?! Его глаза потемнели до состояния черных дыр. Паранойя сжирала его рассудок. — Он трогал тебя?! Ты позволила этому ублюдку лазить под твоей одеждой, пока я стоял за дверью и сходил с ума от страха за тебя?! Ты доверила нашу жизнь, нашу тайну кому?! Псу, который кормится с рук человека, приставившего ствол к твоей голове?! Его обвинения были настолько грязными, настолько искаженными его больной ревностью, что внутри меня что-то оборвалось. Страх внезапно трансформировался в глухую, истеричную злость. Мой инстинкт самосохранения отключился. Я резко выпрямилась. Ноги дрожали, но я заставила себя стоять прямо, глядя в его обезумевшие глаза. — ДА! — заорала я в ответ с такой силой, что в глазах потемнело. Слезы летели с моих ресниц, губы тряслись, но я не могла остановиться. — Он осматривал меня! Он щупал мой живот, потому что я загибалась от боли, пока ты ломал кому-то челюсти! И да, я выгнала тебя! Потому что я знала, что с тобой будет! Я вскинула руку, указывая на его разбитые, кровоточащие костяшки, на разгромленную кухню за стеной, на его перекошенное от бешенства лицо. — Посмотри на себя, Амен! Посмотри, что ты делаешь! — мой крик перешел в надрывный, хриплый вой. — Ты психопат! Ты не контролируешь свои гребаные эмоции! Вот почему я молчала! Вот почему я доверилась Ливию, а не тебе! Потому что Ливий — врач, а ты — бомба с сорванной чекой! Его лицо окаменело. Мои слова ударили в самую болезненную точку. — Ты думаешь, я не хотела тебе сказать?! — продолжала я кричать, захлебываясь слезами. Меня колотило так сильно, что зубы стучали. — Я умирала каждый день, глядя, как ты уходишь! Я носила это в себе и сходила с ума от страха! Но я знала: если я скажу тебе правду, ты перестанешь соображать! Ты пойдешь против Коуфилда! Ты устроишь бойню и сдохнешь! Я сделала шаг к нему, тяжело дыша. — Я врала, потому что твоя реакция сейчас доказывает, что я была абсолютно, стопроцентно права! Ты рушишь всё вокруг! Ты громишь квартиру, ты ненавидишь меня, вместо того чтобы просто остановиться и подумать! Амен замер. Его дыхание на секунду остановилось, а затем вырвалось изо рта тяжелым, свистящим выдохом. Иллюзия того, что моя истерика хоть как-то отрезвит его, рассыпалась в прах. Мои обвинения в нестабильности не успокоили его — они просто переключили тумблер его ярости на другой, более холодный и жестокий режим. Он сделал два медленных шага ко мне. Теперь он не орал. Он говорил тихим, вибрирующим тоном, который резал по нервам хуже бензопилы. — Какая же ты глупая, — процедил он, глядя на меня сверху вниз. В его тоне было столько ледяного пренебрежения, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Какая же ты наивная, тупая девчонка. Я отшатнулась, словно от физического удара. — Ты думаешь, мы играем в домик? — он наступал на меня, загоняя обратно к кровати. — Ты думаешь, это Сентфил, где твои секретики можно спрятать под подушку и всё будет хорошо?! Разуй глаза, Эва! Мы в блядской клетке! Он указал рукой в сторону панорамного окна, за которым горели огни Сиэтла. — Аарон Коуфилд контролирует здесь каждый вдох! Он поставил к нашим дверям своих псов не для того, чтобы нас охранять, а для того, чтобы знать, когда ты дышишь, когда ты спишь и когда ты срешь! А ты, в своей бесконечной тупости, решила, что сможешь перехитрить систему! Решила, что сможешь девять месяцев скрывать живот под моей футболкой?! Его слова были жестокими, анатомически точными и безжалостными. — Ты доверилась Ливию! — Амен горько, сухо усмехнулся. — Ты думаешь, он твой спаситель? Как только бы запахло жареным, как только бы Коуфилд заподозрил неладное — твой заботливый врач сдал бы тебя с потрохами, просто чтобы спасти свою шкуру! Никто не будет рисковать головой ради чужой подстилки! Слово "подстилка", вырвавшееся из его рта в пылу этого словесного садизма, оглушило меня. Я задохнулась. Мои глаза расширились от шока. Амен осекся, на долю секунды в его зрачках мелькнуло осознание того, что он только что произнес, но гордость, ужас и ярость уже не позволили ему дать заднюю. Он просто сжал челюсти еще сильнее. — Ты не понимаешь, в какой ад ты нас втянула, — его шепот был пропитан ядом и тотальной безнадежностью. — Для Коуфилда нет ничего более ценного, чем рычаг давления. Я убивал ради тебя, потому что ты была моей слабостью. А теперь… теперь у него в руках абсолютное оружие. Он возьмет этого ребенка, он приставит ствол к его голове, и я буду вынужден вырезать целые города. А когда я сломаюсь, он убьет вас обоих. Он смотрел на меня, и в его взгляде читался смертный приговор. Не мне. Нам всем. — Ты не спасала меня своей ложью, Лиса. Ты просто собственноручно вручила палачу топор. И заставила меня же его наточить. Я стояла перед ним, не в силах вымолвить ни слова. Воздух превратился в густую смолу, забивающую легкие. Мой мир, который держался только на его присутствии, только на его обещании защитить, прямо сейчас трескался по швам, осыпаясь мне под ноги острыми, кровавыми осколками.

Амен

Слово «подстилка» всё еще кислотным эхом звенело под сводами черепа. Я сам не понял, как оно вырвалось наружу, но отступать было некуда. Мой мозг, зажатый в тиски первобытной, животной паники, работал в режиме самоуничтожения. Я разрушал всё, до чего мог дотянуться, потому что реальность, в которую она нас швырнула своим признанием, была в тысячу раз страшнее любых слов. Я смотрел на Эву. Она стояла передо мной, сломанная, бледная до синевы, глотая воздух так, словно ей перерезали голосовые связки. Ее глаза, воспаленные от слез, лихорадочно бегали по моему лицу, пытаясь нащупать хотя бы проблеск того человека, который еще час назад целовал ее в шею. Но его здесь не было. Тот Амен умер в ту секунду, когда на мой язык попала солоновато-сладкая капля, запустившая необратимую цепную реакцию. — Амен… — ее голос сорвался на хриплый, надрывный сип. Она сделала неверный, шаткий шаг вперед, протягивая ко мне руки, словно пытаясь удержаться за край обрыва. Истерика, выворачивающая ее наизнанку, внезапно сменилась отчаянной, безумной мольбой. — Пожалуйста… Услышь меня. Она ударила кулаками по воздуху между нами, пытаясь пробить ту глухую бетонную стену, которую я возвел. — Это же наш ребенок! — ее крик разорвал спертый воздух спальни, ударив мне прямо по барабанным перепонкам. В этом крике была сконцентрирована вся ее слепая, иррациональная надежда на то, что биология сможет победить картельный ад. — Во мне часть тебя! Как ты можешь так говорить?! Как ты можешь так смотреть на меня?! Наш ребенок. Часть тебя. Эти слова сработали не как мольба. Они сработали как детонатор. Как осколочная граната, разорвавшаяся прямо у меня в грудной клетке. Моя кровеносная система взорвалась токсичным адреналином. Во мне нет ничего, что стоило бы передавать дальше. Моя часть — это грязь, это мертвые тела, расфасованные по мешкам, это кровь, которая въелась в поры так глубоко, что ее не вытравить даже серной кислотой. Моя часть — это умение перерезать сонную артерию за три секунды и не чувствовать ничего, кроме отдачи рукояти ножа. Приносить в этот гниющий, радиоактивный мир кусок собственной плоти, чтобы Аарон Коуфилд мог использовать его как мишень? Чтобы я каждый день смотрел, как на моего ребенка наставляют ствол, заставляя меня пробивать очередное дно? Это была не жизнь. Это был бесконечный, изощренный цикл пыток. И она, в своей слепой, эгоистичной наивности, собиралась втянуть нас в этот цикл. Мои челюсти сжались с такой силой, что в ушах хрустнуло. Жалость, которая еще пыталась пробиться сквозь пелену паники, сгорела дотла. Лицо свело судорогой жестокой, безжалостной злобы. Той самой злобы, с которой я вжимал человека в бетонный пол, заставляя его жрать фентанил. Я шагнул к ней. Резко. Жестко. Эва инстинктивно вжалась в матрас, но я навис над ней, перекрывая любой путь к отступлению. Моя массивная фигура отбрасывала на нее черную, тяжелую тень. Я наклонился так близко, что чувствовал запах ее слез. — Часть меня? — мой голос упал до мертвенного, вибрирующего шепота. В нем не было ни крика, ни истерики. Только чистый, абсолютный лед, режущий по живому. — Ты хоть понимаешь, что во мне нет ничего, кроме дерьма и смерти? Я смотрел прямо в ее расширенные, полные ужаса зеленые глаза. Я видел, как бьется жилка на ее шее. Я видел, как она ждет, что я остановлюсь, что я отступлю. Но я не отступил. Мне нужно было убить эту ее надежду прямо сейчас. Выжечь ее каленым железом, чтобы она поняла весь масштаб катастрофы, в которую мы рухнули. — Послушай меня очень внимательно, Лиса, — я чеканил каждое слово, вбивая их, как ржавые гвозди, прямо в ее открытую рану. — Мне нахуй не нужен этот ребенок. Я сделал микроскопическую паузу, наблюдая, как ее зрачки сужаются от шока, и добил: — Поняла? На-хуй. Не. Нужен. Время в спальне остановилось. Гул вентиляции исчез. Шум машин за панорамным окном стерся. Осталась только звенящая, вакуумная пустота. Я смотрел, как мои слова физиологически ломают ее. Это произошло за долю секунды. Эва замерла. Ее грудная клетка, до этого судорожно вздымавшаяся от рыданий, застыла на полувдохе. Воздух просто перестал поступать в ее легкие. Ее лицо, и без того бледное, стало прозрачным, как пергамент. Мышцы лица расслабились, потеряв всякий тонус. Это был не просто испуг. Это был терминальный, глубокий шок. Состояние человека, которому только что выстрелили в упор, и он смотрит на дыру в собственной груди, еще не чувствуя боли, но уже понимая, что это конец. Слезы продолжали беззвучно катиться по ее щекам, но она не издавала ни звука. Ни всхлипа. Ни стона. Ее руки, которыми она только что отчаянно била воздух, безвольно опустились вдоль тела. Взгляд, устремленный на меня, стал пустым, расфокусированным. Словно я только что вырвал из нее душу, оставив на кровати лишь пустую, дышащую оболочку. Внутри меня что-то оборвалось и с оглушительным грохотом рухнуло в кислотную бездну. Инстинкт орал мне упасть на колени, схватить ее, прижать к себе и стереть всё, что я только что наговорил. Но страх за ее жизнь был сильнее. Коуфилд сожрет нас. Мы не выживем с младенцем на руках. Этот ребенок — это петля на ее шее, и я не мог позволить себе проявить слабость. Мне нужно было заставить ее понять, что в нашем мире нет места для жизни — здесь есть только разные способы отсрочить смерть. Я не дал ей даже шанса сделать вдох. Я шагнул назад, разрывая ту крошечную дистанцию, которая еще оставалась между нами, и мой голос ударил по ней с новой, безжалостной силой. — Ты хоть осознаешь, что ты наделала? — процедил я, глядя на ее неподвижное, залитое слезами лицо. Мои губы едва шевелились, слова сочились ядом и желчью. — Ты просто взяла и своими собственными руками вручила Аарону идеальный поводок. Ты думала, что обманула систему? Ты думала, что сможешь спрятать это дерьмо от всех? Она не моргала. Только новые, тяжелые капли слез срывались с ее подбородка, падая на ткань . — Теперь мы оба сдохнем из-за твоей тупости, Лиса, — я бил в самые уязвимые места, намеренно выбирая самые грязные, самые жестокие слова. — Из-за этого твоего гребаного залета. Коуфилд не оставит нас в покое. Он выжмет из меня всё, а потом заставит смотреть, как пускает пулю в голову тебе и тому, что ты там носишь. Мои ногти до крови впились в собственные ладони, но я не чувствовал физической боли. Я уничтожал всё, что мы с таким трудом строили в этих четырех стенах. — Ты хотела семью? — я криво, мерзко усмехнулся, и эта усмешка резала мне собственное лицо. — Поздравляю. Ты только что подписала нам смертный приговор. Я не стал ждать ее ответа. Я не вынес бы звука ее голоса. Воздух в спальне стал настолько плотным и токсичным, что мне физически не хватало кислорода. Легкие горели. Я резко развернулся. Мои тяжелые ботинки ударили по паркету. В два длинных шага я преодолел расстояние до комода, на котором лежала связка ключей от «Тахо». Моя окровавленная, изодранная правая рука с силой сгребла их. Холодный металл с резким, скрежещущим лязгом проехался по темному лакированному дереву. Я не обернулся. Я знал, что если посмотрю на нее еще хоть раз — я не смогу переступить порог. Я сломаюсь сам. Я вышел из спальни, снося всё на своем пути. Коридор пролетел перед глазами размытым пятном. Я схватился за ручку входной двери, рванул ее на себя и вылетел на лестничную клетку. Моя рука с такой нечеловеческой, неконтролируемой силой швырнула тяжелую стальную дверь обратно, что она захлопнулась с оглушительным, сокрушительным грохотом. Бетонные стены коридора содрогнулись, штукатурка едва заметно осыпалась с потолка. Этот звук стал финальной точкой. Заглушил стук моего собственного бешено колотящегося сердца. Захлопнутая дверь отсекла меня от нее. В разрушенной, разгромленной квартире, среди осколков разбитого на кухне стекла и разбросанных по полу таблеток, мгновенно повисла мертвая, могильная тишина. Эва осталась сидеть на краю огромной пустой кровати. Абсолютно одна. Раздавленная, униженная, выпотрошенная до самого дна моими словами. Ее мир окончательно рассыпался в пыль, оставив после себя лишь выжженную землю, на которой больше никогда ничего не вырастет.