«700 дней тишины»

Эва

Оглушительный грохот захлопнувшейся стальной двери не просто разорвал тишину квартиры. Он отсек мне конечности. Вибрация от удара еще несколько секунд гуляла по бетонным перекрытиям, отдаваясь мелкой дрожью в половицах, а затем всё стихло. Наступила та форма абсолютного, вакуумного безмолвия, которая бывает только на дне глубоководной впадины. Давление этой тишины мгновенно сплющило мои легкие. Я продолжала сидеть на краю разоренной постели, глядя в одну точку — на темную, смазанную каплю крови, которую Амен оставил на светлом паркете у двери. В кино в такие моменты героини кричат, рвут на себе волосы, кидаются на стены и бьют посуду. В реальности горе работает иначе. Моя нервная система, перегруженная запредельным уровнем кортизола и адреналина, просто выбила пробки. Произошло тотальное, физиологическое отключение. Слезы, еще минуту назад обжигавшие мои щеки, высохли, стянув кожу жесткой, неприятной коркой. Дыхание стало мелким, поверхностным, почти незаметным. Я не чувствовала ни своих пальцев, ни дрожи в коленях, ни фантомной боли внизу живота. Ощущение было таким, словно мне в позвоночник вкололи лошадиную дозу анестезии, заморозив всё от шеи до кончиков пальцев. «Мне нахуй не нужен этот ребенок. Поняла? На-хуй. Не. Нужен». Его слова не пульсировали в голове. Они лежали там тяжелыми, ржавыми гвоздями, вбитыми в подкорку. Я прокручивала эту фразу снова и снова, пытаясь нащупать хотя бы отголосок той агонии, которая разорвала меня пять минут назад. Но агонии больше не было. На ее месте зияла лишь выжженная, стеклянная пустота. Мой мозг, внезапно заработал с пугающей, стерильной ясностью. И сквозь эту ледяную призму я увидела самую страшную правду из всех возможных. Амен был прав. Каждое его жестокое, ядовитое слово, брошенное мне в лицо, было абсолютной истиной. Мы находились в блядской клетке. Коуфилд действительно держал нас на коротком поводке, и появление ребенка не стало бы чудом, способным растопить лед этого города. Ребенок стал бы идеальной мишенью. Петлей, которую Аарон затянул бы на шее Амена так туго, что тот перестал бы дышать. Я вспомнила лицо Амена, искаженное первобытным ужасом. Его окровавленные руки. Его слова о том, как он заставлял человека глотать фентанил. Он уже перешел черту, он ломал себя об колено каждый день, чтобы просто возвращаться в эту квартиру. Если я останусь здесь с растущим животом, этот страх сожрет его рассудок окончательно. Он превратится в безумную, слепую машину для убийств, он утопит Сиэтл в крови, пытаясь защитить нас, а в итоге — Коуфилд просто пустит пулю в голову нам всем, как только Амен оступится. Моя любовь, моя слепая надежда на то, что мы сможем выжить здесь втроем, была чистейшей воды эгоизмом. Я тянула его на дно. И чтобы разорвать этот замкнутый круг, чтобы спасти то крошечное сердце, что билось во мне, и те жалкие остатки души, что еще теплились в Амене, переменная должна была исчезнуть. Я должна была исчезнуть. Мои мышцы двигались жестко, как заржавевшие шарниры. Я медленно поднялась с кровати. Босые ноги ступили на холодный паркет. Я не пошла на кухню, где валялись осколки разбитых стаканов и сломанный стул. Я подошла к прикроватной тумбочке, с которой Амен скинул мои таблетки. Мой телефон лежал там же, экраном вниз. Я взяла его в руки. Экран загорелся холодным синим светом, осветив мое бледное, лишенное всякой мимики лицо в отражении выключенного телевизора. Пальцы не дрожали. Движения были четкими, выверенными. Я открыла контакты. Нашла единственный номер, который не принадлежал Амену. Три долгих гудка прорезали мертвую тишину квартиры, прежде чем на том конце сняли трубку. — Эва? — голос Ливия звучал настороженно. Он был врачом, он умел считывать время и контекст звонков. Девять вечера. — Что случилось? Тебе хуже? Кровотечение? Я смотрела в темное панорамное окно, за которым мерцали чужие, равнодушные огни Сиэтла. Мой голос прозвучал абсолютно плоско, мертво, без единой интонации. Словно говорил робот с синтезированной речью. — Приезжай. — Эва, что произошло? Где Хадсон? — в трубке послышался шорох, Ливий явно накидывал куртку. — Его здесь нет, — я не моргала, глядя на свое прозрачное отражение в стекле. — Приезжай прямо сейчас, Ливий. Если тебя не будет здесь через двадцать минут — я решу эту проблему сама. И тебе это не понравится. Я сбросила вызов прежде, чем он успел задать еще хоть один вопрос. Телефон с глухим стуком лег обратно на тумбу. Двадцать минут. Столько времени у меня было, чтобы собрать остатки своей разрушенной жизни и подготовиться к прыжку в бездну. Я обхватила себя руками за плечи, чувствуя холод, который пробирал до самых костей, и повернулась к панорамному окну. Огромный стеклянный прямоугольник отделял меня от ночного воздуха и пропасти в тридцать этажей. Я медленно потянулась к тяжелой металлической ручке рамы.

Амен

Тяжелый внедорожник ревел, разрывая ночной Сиэтл. Стрелка спидометра давно перевалила за критическую отметку, покрышки визжали на поворотах, оставляя на асфальте жженый след, но скорости всё равно было мало. Мне нужно было разогнаться так, чтобы центробежная сила вырвала из моей грудной клетки память о последних десяти минутах. Но это не работало. Сквозь рев восьмицилиндрового двигателя в моей голове намертво, закольцовано стучали мои собственные слова: «Мне нахуй не нужен этот ребенок». Я видел ее стеклянные, мертвые глаза. Видел, как она перестала дышать. Я убил ее. Не физически, нет. Физически она всё еще сидела на той кровати. Но я выжег ее изнутри. Я сделал то, что не смог сделать ни один картельный ублюдок: я сломал ей хребет. Моя правая рука, превращенная в кровавое месиво, намертво вцепилась в руль, пачкая кожаную оплетку. Я ненавидел себя так тотально, так абсолютно, что мне физически хотелось содрать с себя кожу. Мне нужна была боль. Настоящая, отрезвляющая, дробящая кости боль, способная перебить ту агонию, которая сейчас сжирала мой мозг. «Тахо» со скрежетом тормозов влетел в глухой тупик Южной промзоны. Подвал старого мясокомбината. Место, которого нет на картах. Сюда не приходят за спортом, сюда приходят за тем, чтобы легально искалечить друг друга. Густой, смрадный воздух ударил в ноздри смесью дешевого пива, застарелого пота и железистого запаха свежей крови. Толпа ревела, обступив ржавую сетку-рабицу, заменявшую ринг. Я растолкал плечами потных, орущих зрителей, не обращая внимания на возмущенные крики. Подошел к клетке. Внутри двое тяжеловесов добивали друг друга на заплеванном бетоне. Организатор — лысый, весь в татуировках ублюдок, знавший меня в лицо по картельным делам, — вопросительно вскинул брови, увидев мой взгляд. В этом взгляде не было ничего человеческого. Я просто кивнул на сетку. Через минуту дверца открылась. Я шагнул на шершавый, липкий от чужой крови бетон. Стянул через голову серую футболку, швырнув ее прямо в толпу. Мой торс, покрытый старыми шрамами, желтеющими гематомами и свежей пылью, обдало прохладным сквозняком. Напротив меня встали двое. Местные фавориты. Горы мышц, наколотые стимуляторами, с тупым, голодным блеском в глазах. Правил нет. Один против двоих. То, что нужно. Удар гонга потонул в реве толпы. Они рванули на меня. Я даже не поднял руки в защитную стойку. Я просто опустил их вдоль тела, расслабив плечи, и шагнул им навстречу, подставляясь. Кулак размером с шлакоблок врезался мне прямо в левую скулу. Удар был такой силы, что мою голову резко откинуло в сторону. В глазах вспыхнули белые искры, во рту мгновенно разлился густой, горячий вкус собственной крови. Кожа на скуле лопнула, обнажая кость. Я пошатнулся, отступая на шаг, тяжело ступая на пятку. Второй противник тут же пробил мне ногой в живот. Удар пришелся точно по ушибленным ребрам. Воздух с сиплым свистом вылетел из легких, меня согнуло пополам. Толпа взревела в экстазе. А я... я вдруг почувствовал, как мои губы сами собой растягиваются. Я выпрямился, сплевывая на бетон сгусток крови, и из моего горла вырвался смех. Хриплый. Булькающий. Абсолютно больной, надломленный смех психопата, который наконец-то получил дозу обезболивающего. Боль была ослепительной, яркой. Она на секунду перекрыла тот черный ад в голове. — Еще, — прохрипел я сквозь этот жуткий смех, глядя на опешивших тяжеловесов. Мои зубы были красными от крови. — Давай, сука. Бей! Они переглянулись и бросились снова. Еще один удар в челюсть. Удар в висок. Боль вспыхивала короткими замыканиями, искрила под черепом. Я смеялся, пока они месили меня, чувствуя, как хрустит хрящ в носу, как заплывает глаз. Я принимал это как искупление, как жалкую, ничтожную плату за то, что я сделал с Эвой. Но потом один из них попытался провести захват за шею, надавив на сонную артерию. И смех оборвался. Как по щелчку тумблера. Физическая боль не смогла смыть ее лицо из моей памяти. Боль не работала. Моя ненависть к себе никуда не делась — она просто нашла выход. И эта ненависть, раскаленная до температуры плазмы, мгновенно перенаправилась на эти два куска мяса передо мной. Мой взгляд потемнел, превратившись в две мертвые черные воронки. Здоровый ублюдок попытался стянуть меня вниз. Я не стал вырываться. Я пошел за его движением, перенес весь свой вес вперед и с размаху, снизу вверх, вбил свое колено прямо ему в печень. Раздался влажный, тошнотворный хруст. Глаза тяжеловеса полезли на лоб, его рот широко распахнулся в беззвучном вопле. Организм моментально отключился от болевого шока. Он рухнул на колени, судорожно глотая воздух. Второй попытался ударить меня сбоку. Моя реакция была молниеносной, продиктованной чистой биомеханикой ярости. Я перехватил его бьющую руку, с силой выкрутил сустав, заставляя его выгнуться, и нанес короткий, рубящий удар локтем ему в кадык. Хруст сломанной гортани. Он захрипел, хватаясь за шею, оседая на пол. Но мне было мало. Моя ярость требовала полного, абсолютного уничтожения. Я схватил первого, того, что стоял на коленях, за волосы, резко откинул его голову назад и начал методично, с пугающей хирургической точностью вбивать свой окровавленный кулак в его лицо. Раз. Два. Три. Мои и без того раздробленные костяшки превратились в фарш, боль прошивала руку до самого плеча, но я бил. Я вколачивал в него свою ненависть к картелю, к Коуфилду, к этому городу и к самому себе. Я рычал сквозь стиснутые зубы, кровь брызгала мне на лицо, на грудь, оседая теплой, липкой пленкой. В какой-то момент меня попытались оттащить. Я не глядя отшвырнул кого-то из организаторов, едва не сломав ему шею. Оба противника лежали на бетоне, превратившись в бесформенные, стонущие куски плоти. Бой был окончен меньше чем за две минуты. Я стоял в центре клетки. Моя грудь тяжело, рвано вздымалась. По подбородку, смешиваясь с потом, густо стекала кровь из разбитого носа и рассеченной губы. Правая рука безвольно висела, пальцы не сгибались. Толпа за сеткой ревела в животном экстазе, скандируя, потрясая деньгами. Но я ничего не слышал. В ушах стоял только глухой, ровный писк. Я смотрел на свои окровавленные руки, на растерзанные тела у своих ног, и чувствовал лишь тотальную, бездонную пустоту. Мясорубка не помогла. Я искалечил себя, я едва не убил двоих человек, но когда я закрывал глаза, я всё равно видел только ее прозрачное лицо и слезы, капающие на футболку. Я проиграл этот бой в ту секунду, когда захлопнул дверь квартиры. И теперь мне оставалось только сдохнуть.

Эва

Створка панорамного окна поддалась с тяжелым, глухим скольжением металлического механизма. Ледяной, пронизывающий ветер ночного Сиэтла немедленно ворвался в стерильное тепло пентхауса, ударив меня по лицу наотмашь. Он принес с собой гул оживленных автострад, вой далеких сирен и запах сырого бетона. Тридцать этажей пустоты подо мной. Гравитация пульсировала, как живой, гигантский магнит, притягивая взгляд к асфальту, который отсюда казался просто темной, расплывчатой лентой. Я босиком переступила металлический порог рамы и встала на самый край узкого карниза. Пальцы ног свело от пронизывающего холода камня. Порыв ветра хлестнул по телу, заставляя огромную серую футболку Амена захлопать по бедрам, но я не пошатнулась. Инстинкт самосохранения, который должен был впрыснуть в кровь спасительную панику и заставить меня отшатнуться, просто молчал. Внутри меня была только мертвая, звенящая тишина. У меня не кружилась голова. Я не чувствовала страха высоты, потому что невозможно бояться разбиться, если ты уже разлетелась на тысячи микроскопических осколков. Дверной замок в прихожей щелкнул. Сквозь завывание ветра я услышала быстрые, почти бегущие шаги. Затем раздался хруст — подошвы Ливия раздавили стекло разгромленной кухни. — Эва?! — его голос, обычно ровный и профессионально-спокойный, сорвался на тревожный, резкий оклик. Шаги приблизились к спальне. Короткая пауза. Он увидел разбросанные таблетки, смятую постель, кровь на стене. И понял, что опоздал. Еще через секунду он влетел в гостиную. Я не повернула головы. Я смотрела прямо перед собой, на неоновые вывески соседних небоскребов, разрезающие сизую мглу. Ливий замер метрах в пяти от меня, пораженный шквалом холодного воздуха. Мое периферийное зрение уловило, как он резко остановился, словно налетел на невидимую стену. Его медицинский чемодан с глухим стуком выпал из ослабевших пальцев на паркет. Его мозг, заточенный на экстренную диагностику, в доли секунды просканировал мое состояние. Он ожидал увидеть истерику. Он ожидал увидеть сгорбленную, рыдающую девчонку, которая цепляется за раму и кричит, чтобы к ней не подходили. Крики о помощи, слезы, паника — всё это были маркеры того, что человек хочет жить, что он ищет способ спастись. Но Ливий смотрел на мою спину, на абсолютно прямую осанку. Он видел, как ровно и медленно вздымается моя грудная клетка. Моя шея была расслаблена, сонные артерии не пульсировали в бешеном ритме тахикардии. И этот холодный врачебный анализ обрушил на него самую чудовищную правду: я не блефовала. Это не было криком о помощи или попыткой манипуляции. Это был финальный этап. Стадия принятия. — Эва, — тон Ливия изменился. Он стал неестественно тихим, мягким, лишенным малейшего давления. Голос переговорщика, стоящего на минном поле. Он медленно, плавно поднял обе руки ладонями вперед. — Пожалуйста. Давай мы просто поговорим. Сделай полшага назад. Ветер сдул прядь волос мне на лицо. Я продолжала смотреть вниз, на мерцающие точки автомобильных фар. — Остановись, док, — мой голос прозвучал так же плоско и механически, как гул климат-контроля. Ни одной вибрирующей ноты. — Если ты сделаешь еще один шаг в мою сторону, я просто перенесу вес на носки. И тогда тебе придется ехать вниз и констатировать время смерти. Ливий замер намертво. Он даже перестал дышать. — Хорошо. Я стою. Я не двигаюсь, — ровно произнес он. — Что произошло? Где Хадсон? — Амен сделал свой выбор, — мой ответ был коротким, как выстрел в упор. — Я делаю свой. — Эва, послушай меня, — Ливий пытался нащупать пульс моей логики, пытался вытащить меня из этого вакуума. — Что бы он ни наговорил, что бы он ни сделал в состоянии аффекта... он вернется. Ты же знаешь его. Он не сможет без тебя дышать. У тебя гормональный скачок, стресс. Отойди от края. — В том-то и дело, Ливий, — я медленно моргнула, чувствуя, как ветер высушивает роговицу. — Он вернется. И Аарон Коуфилд сомкнет челюсти на его шее. Я не могу позволить Амену жить в этом аду. И я не позволю картелю использовать моего ребенка как мишень для шантажа. Математика очень простая. Переменная должна исчезнуть, чтобы уравнение сошлось. Я чуть повернула голову. Ровно настолько, чтобы Ливий увидел мой профиль и абсолютно пустые, выцветшие глаза. — У тебя есть два варианта. Мой голос был настолько ледяным, что, казалось, он мог заморозить сам воздух между нами. — Ты вывезешь меня из Сиэтла. Прямо сейчас. В эту же минуту. Ты сделаешь так, чтобы ни Аарон Коуфилд, ни Амен никогда, ни при каких обстоятельствах меня не нашли. Либо так... либо я делаю этот гребаный шаг прямо сейчас. Ливий побледнел. В тусклом свете гостиной было видно, как желваки ходят на его скулах. Он был картельным врачом. Он выживал в этой системе годами, потому что знал правила: никогда не предавай босса и никогда не лезь в дела психопатов вроде Хадсона. То, что я ему предлагала, было не просто нарушением субординации. Это было прямое самоубийство. — Ты просишь меня подписать себе смертный приговор, — процедил Ливий сквозь зубы. Его профессиональное самообладание давало трещину. — Коуфилд спустит с цепи всех псов. Если Аарон узнает, что я помог тебе сбежать — с меня снимут кожу живьем. А если об этом узнает Амен... он будет резать меня кусками, пока не вытащит из меня координаты. Я покойник при любом раскладе. Я снова отвернулась к бездне. — Если я прыгну, — абсолютно спокойным, безжалостным тоном продолжила я, — Амен вернется в эту квартиру и найдет лужу моей крови на асфальте. Он найдет тебя здесь. Он поймет, что ты не успел. Или не захотел успеть. И знаешь, что он сделает, Ливий? Он не станет задавать вопросов. Он просто вырвет тебе кадык голыми руками прямо на этом паркете. А потом он сожжет этот город вместе с Коуфилдом. Вы все сдохнете. Я чуть подалась вперед, перенося часть веса на пальцы ног. Пятки оторвались от карниза. — ЭВА, СТОЙ! — рявкнул Ливий. Голос сорвался, выдавая животный, липкий страх. Я замерла, балансируя на грани. Тридцать этажей. Одно усилие икр. Одно легкое движение — и я сотрусь в пыль, избавляя Амена от необходимости делать выбор между мной и картелем. Молчание растянулось на долгие, мучительные секунды. Я слышала, как Ливий тяжело сглатывает. Я слышала, как в его голове крутятся шестеренки, взвешивая риски. Отскребать мой труп от асфальта и встречать обезумевшего от горя Хадсона — это гарантированная, мгновенная смерть сегодня ночью. Помочь мне исчезнуть — это огромный, катастрофический риск, но это давало ему время. Это давало ему шанс выстроить алиби. — Если я это сделаю... — хрипло, едва слышно произнес врач. — Ты больше никогда его не увидишь. Ни его. Ни своей прошлой жизни. Тебе придется стать призраком, Эва. — Я уже призрак, Ливий. Врач закрыл глаза, с силой потирая переносицу. Он понимал, что проиграл эту партию. Логика сломанного человека всегда бьет логику того, кто пытается выжить. — Твою мать... — выдохнул он, и в этом выдохе была капитуляция. — Шаг назад. Живо. Я не шелохнулась. — Поклянись, Ливий. Ты не оставишь следов. И ты закроешь рот. — Я клянусь, — жестко отрезал он, открывая глаза. — Я вывезу тебя. Но если ты не отойдешь от этого ебаного края прямо сейчас, я сам выброшусь в это окно, чтобы не видеть, что Хадсон сделает с этим миром. Гравитация отпустила меня. Я медленно опустила пятки обратно на карниз. Мышцы, напряженные до состояния стального троса, болезненно дрогнули. Я сделала шаг назад, переступая через металлическую раму, и мои босые ноги коснулись теплого дерева в гостиной. Ливий тут же бросился вперед и резким, силовым движением задвинул створку панорамного окна, отсекая вой ветра и холод. Защелкнул фиксатор. Он прислонился спиной к толстому стеклу, тяжело дыша, словно только что сам балансировал на краю пропасти. Я стояла перед ним, обхватив плечи руками, дрожа от переохлаждения и резкого падения адреналина. — У тебя пять минут, — Ливий мгновенно вернулся в режим холодного, оперативного планирования. В его голосе зазвучал металл. — Никаких чемоданов. Никаких вещей, купленных карбельным пластиком. Только то, что на тебе, и твои документы, если они есть. Твой телефон останется здесь. Я кивнула. Это было правильно. Амен отследит любую транзакцию, любой звонок. — Я отвезу тебя в клинику на окраине. Там есть черные ходы. Завтра утром найдем транспорт, который не фиксируется камерами на платных трассах, — врач подобрал свой чемодан, его взгляд скользнул по разгромленной квартире. — Когда он вернется, он должен поверить, что ты сбежала сама. В панике. Без плана. Я не стала тратить время на слова. Повернулась и пошла в спальню. Среди разорванных упаковок и разбросанных таблеток я нашла свои старые, затертые штаны и кроссовки, в которых меня привезли сюда со склада. Я натянула их механическими, деревянными движениями. Одела серую футболку Амена — тяжелый хлопок, пропитанный его запахом. Надела свою тонкую кофту. Взяла телефон и положила его прямо по центру смятой кровати. Экран мигнул в последний раз, отражая пустую, выжженную комнату. Я не оставила записки. Никаких прощальных слов. Все слова уже были сказаны, и они убили нас. Я вышла в коридор, где Ливий уже ждал меня у открытой входной двери. Он бросил последний, мрачный взгляд на кровь Хадсона, запекшуюся на стене. Мы переступили порог. Дверь закрылась за нами тихо, с мягким щелчком электронного замка, навсегда отсекая меня от человека, который был моим персональным адом и моим единственным кислородом. Теперь я двигалась в абсолютную, непроглядную темноту.