«700 дней тишины»

Амен

«Тахо» влетел на подземную парковку небоскреба с оглушительным визгом покрышек, оставив на идеально гладком бетоне длинные черные полосы жженой резины. Я ударил по тормозам, едва не впечатав тяжелый внедорожник в бетонную колонну. Двигатель заглох. Я сидел за рулем, тяжело, со свистом втягивая воздух через разбитый нос. Мое лицо превратилось в одну сплошную пульсирующую гематому. Кровь из рассеченной брови заливала левый глаз, густая, липкая слюна смешалась с солоноватым привкусом железа во рту. Раздробленные костяшки правой руки горели так, словно под кожу залили кипяток. Физическая боль была колоссальной. Но она не работала. Мясорубка в подвале не стерла из моей головы ни единой секунды из того ада, который я устроил в спальне. Перед глазами всё еще стояло ее прозрачное, мертвое лицо и застывшие на бледных щеках слезы. Я толкнул тяжелую дверь машины и вывалился на парковку. Каждый шаг отдавался глухим ударом в позвоночник, но я двигался на чистом, токсичном адреналине. Лифт поднял меня на верхний этаж. Металлические двери разъехались с тихим шелестом. Йоран стоял у дверей моей квартиры. Его массивная фигура напряглась, как только он увидел меня. Он сделал шаг вперед, перекрывая доступ к электронному замку. Его взгляд быстро просканировал мое изувеченное лицо, залитую чужой и моей собственной кровью грудь. — Хадсон, слушай… — начал он, подняв руку в примирительном жесте. В его голосе звучала нервная, дерганая нота, совершенно не свойственная этому спокойному ублюдку. — Тут такое дело… Я даже не стал вслушиваться в звуки, которые издавали его связки. Я просто шагнул вперед и с силой, не сбавляя шага, впечатал свое плечо в его грудину, отшвыривая его от двери. Йоран пошатнулся, отлетев к стене, но не стал сопротивляться. Моя окровавленная рука прижала магнитную карту к считывателю. Замок тихо пискнул. Я толкнул дверь. В квартиру не ворвался привычный запах теплого дома, шампуня или еды. На меня обрушилась звенящая, вакуумная тишина. Воздух был мертвым. Стерильным. В нем больше не было ее присутствия. — Эва? — мой голос прозвучал как хриплый, надломленный сип. Никакого ответа. Только гул вентиляции. Я прошел по коридору, оставляя на паркете грязные, кровавые следы от ботинок. Кухня встретила меня хаосом, который я сам же и устроил. Осколки стекла хрустели под подошвами, перевернутый стул валялся у барной стойки. Но здесь никого не было. Пульс начал ускоряться, тяжелыми толчками отдаваясь в висках. Я в несколько широких шагов преодолел расстояние до спальни. Распахнул дверь. Кровать была пуста. Смятые простыни, разорванные блистеры от фолиевой кислоты на полу. И две вещи, которые моментально выбили из моих легких весь кислород. Прямо по центру матраса лежал ее телефон. Темный, выключенный экран. А рядом с ним, брошенная в спешке, валялась та самая белая майка, в которой она была вечером. Тонкая хлопковая ткань, сохранившая форму ее тела. Мой мозг, заточенный на поиск угроз, мгновенно выдал самую страшную, самую черную логическую цепочку. Сентфил. Два года назад. Шрамы на ее бедрах. Таблетки. Она осталась одна. После того, как я выпотрошил ее своими словами и захлопнул дверь. Меня парализовало. Животный, первобытный ужас сковал мышцы так сильно, что я физически не мог сделать вдох. Волосы на затылке встали дыбом. Ванная. Я развернулся так резко, что едва не потерял равновесие. Я бросился по коридору, снося плечом дверной косяк. Распахнул дверь ванной комнаты, ожидая увидеть самое страшное. Ожидая увидеть красные разводы на белом кафеле, воду, окрашенную кровью, и ее безжизненное тело. Но ванная была абсолютно пуста. Белоснежная, холодная, стерильно чистая. Никаких следов. Ни капли крови. Мои колени подогнулись. Я рухнул прямо на пол в коридоре, тяжело оседая на корточки, а затем заваливаясь спиной на стену. Сердце пропустило удар, второй, а затем забилось в бешеном, неконтролируемом ритме тахикардии. Воздух не шел в легкие. Я сидел на полу, жадно хватая ртом пустоту, и чувствовал, как мой мир окончательно схлопывается в черную дыру. Ее нет. Она исчезла. Но если она не сделала с собой ничего… значит, кто-то забрал ее. Коуфилд узнал. Марк пришел за ней, пока меня не было. Эта мысль сработала как инъекция чистого адреналина прямо в сердечную мышцу. Я подорвался с пола. В глазах потемнело от резкого перепада давления, но я уже не контролировал свое тело. Я вылетел из квартиры в общий коридор. Йоран всё еще стоял там, доставая телефон из кармана. Я бросился на него, как сорвавшийся с цепи ротвейлер. Моя левая, менее пострадавшая рука стальной клешней вцепилась в его горло. Я с такой силой припечатал его здоровенную тушу к бетонной стене, что посыпалась штукатурка. — Где она?! — мой рев разорвал тишину этажа. Я вдавил пальцы в его кадык, перекрывая ему кислород. — Кто приходил?! Говори, сука, или я вырву тебе гортань! Йоран захрипел. Его глаза расширились, он рефлекторно вцепился в мое запястье, пытаясь ослабить хватку, но моя ярость умножила физическую силу втрое. — Врач… — просипел он, пуская кровавую слюну, потому что я слишком сильно сдавил хрящи. — Док… Ливий. Он приехал… почти сразу за тобой. Ливий. Хватка на горле Йорана на долю секунды ослабла. Шестеренки в моем воспаленном мозгу провернулись с оглушительным скрежетом. Картельный врач. Тот, кто получает зарплату от Коуфилда. Тот, кто знал о ее беременности. Он приехал, понял, что я в неадеквате, и просто сделал то, что должен был сделать верный пес Аарона. *Он сдал ее боссу.* Я отшвырнул Йорана. Он сполз по стене, кашляя и жадно глотая воздух. Я не стал тратить на него ни секунды. Я развернулся и побежал к лифтам, чувствуя, как внутри меня поднимается ледяная, абсолютная жажда убийства. Ливий был покойником.

***

Подпольная клиника Ливия находилась в цокольном этаже заброшенного складского комплекса на окраине города. Место, где латали пулевые ранения и ножевые порезы тех, кому нельзя было светиться в официальных госпиталях. Я выбил металлическую дверь ногой. Замок жалобно хрустнул, вылетая из пазов. В нос мгновенно ударил резкий, въедливый запах хлорки, спирта и перекиси. Я ворвался в ярко освещенное помещение. Ливий стоял у смотрового стола, ссутулившись над каким-то картельным быком. Врач хладнокровно, методичными движениями зашивал глубокое ножевое рассечение на его брови. Услышав грохот выбитой двери, бык дернулся на столе, рука Ливия с хирургической иглой зависла в воздухе. Они оба повернули головы в мою сторону. Я выглядел как оживший кошмар. Разорванная одежда, лицо, залитое кровью, безумный, черный взгляд. Бык попытался сесть, инстинктивно потянувшись к поясу за оружием. Я не дал ему даже шанса. В два прыжка сократив дистанцию, я нанес короткий, чудовищный по силе удар в челюсть. Звук ломающейся кости разнесся по стерильной комнате. Туша безвольно рухнула обратно на металлический стол, отключившись мгновенно. Ливий не успел даже моргнуть. Моя правая, изуродованная рука с размаху ударила по его запястью. Иглодержатель с ниткой отлетел в сторону со звоном. Левой рукой я схватил врача за горло, сжимая пальцы с такой силой, что его ноги оторвались от кафельного пола. — Где она? — прорычал я ему прямо в лицо. Мое дыхание было горячим, прерывистым. Глаза горели черным, радиоактивным пламенем. — Коуфилд забрал ее? Говори! Ливий не стал паниковать. Он был слишком привычен к насилию, чтобы терять рассудок. Его лицо покраснело от нехватки кислорода, он вцепился обеими руками в мое предплечье, впиваясь ногтями в кожу. — Отпусти… — прохрипел он, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было страха. Там была жесткая, профессиональная злость. — Отпусти, придурок. Ты убьешь меня. Я ослабил хватку ровно настолько, чтобы он мог дышать, но не отпустил. Ливий с силой оттолкнул мою руку, закашлялся, потирая покрасневшую шею. Затем он резко, грубо схватил меня за грудки окровавленной куртки и с неожиданной для его комплекции силой потащил в дальний угол смотровой, подальше от отключившегося быка на столе. Он прижал меня к шкафу с медикаментами. — Ты совсем спятил, Хадсон? — прошипел врач, оглядываясь на входную дверь. — Ты хочешь, чтобы весь картель сбежался на твой рев? — Говори, сука, — мой шепот был тихим, но в нем вибрировала смерть. Я был готов вырвать ему сердце прямо здесь, если не услышу нужного ответа. — Коуфилд забрал ее? Ливий посмотрел на меня. И то, что я увидел в его глазах, заставило мою кровь застыть в венах. Там было презрение. Глубокое, холодное презрение человека, который только что стал свидетелем того, как кто-то собственноручно сломал самое ценное в своей жизни. — Коуфилд ни при чем, — его голос резал как хирургический скальпель. Точно. Безжалостно. — Аарон даже не знает, что она исчезла. Я замер. Дыхание перехватило. — Тогда где она? — я подался вперед, но Ливий уперся руками в мою грудь, удерживая дистанцию. — Она попросила отвезти ее на вокзал, — чеканя каждое слово, произнес врач. — Я высадил ее там полчаса назад. И я понятия не имею, куда она купила билет и на какой поезд села. — Вокзал? — мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Это было нелогично. Это ломало всю картину. — Зачем… Ливий сделал шаг назад, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня так, словно я был самым жалким существом на планете. — Ты всё еще не понял, да? — он горько, сухо усмехнулся. И этот звук ударил меня больнее любого кастета. — Ты думаешь, это картель ее у тебя забрал? Никто ее не похищал, Хадсон. Он выдержал паузу, позволив тишине заполнить пространство между нами, а затем нанес удар. Мимо физиологии. Прямо в мою искореженную психику. — Она сбежала. От тебя. Время в подвале остановилось. Гул флуоресцентных ламп исчез. Запах крови испарился. От меня. Эти два слова проникли под мой череп, как паразиты, и начали методично, без анестезии выжирать мой рассудок. Я отшатнулся от Ливия, словно он ударил меня током. Моя спина ударилась о металлический шкаф, стекло жалобно звякнуло. — Нет, — прохрипел я, мотая головой. Этого не могло быть. Она клялась. Она ждала меня два года. Она была моим маяком. — Она бы не ушла… — Она бы не ушла? — Ливий повысил голос, и в нем прорвалась ярость. — А что ты ей оставил?! Я приехал туда и увидел кровь на стенах! Я увидел разгромленную квартиру! Я нашел ее стоящей на карнизе открытого окна в тридцати этажах над землей! Меня словно пробило пулей навылет. На карнизе окна. Она хотела прыгнуть. Из-за меня. — Она поставила мне ультиматум, Хадсон, — продолжал добивать меня Ливий. — Либо я увожу ее так, чтобы ты никогда ее не нашел, либо она делает шаг вниз. Потому что она поняла, что ты психопат, который утопит ее в крови! Ты сам сказал ей, что этот ребенок тебе не нужен! Что ты ожидал?! Что она будет сидеть и ждать, пока ты перережешь ей горло в очередном припадке?! Его слова были правдой. Абсолютной, кристально чистой правдой, от которой невозможно было защититься. Мое сердце сорвалось в бешеный галоп, пропуская удары. В ушах поднялся оглушительный, пронзительный звон, перекрывающий все звуки. Перед глазами поплыли черные, маслянистые пятна. Лучше бы это был Коуфилд. Лучше бы ее забрал картель. Тогда я знал бы, кому ломать шеи, знал бы, как ее вытащить. Я бы выжег весь Сиэтл, но вернул ее. Но она сбежала сама. Моя Лиса, девчонка, которая пожертвовала всем ради меня, посмотрела мне в глаза и поняла, что я — это чудовище, от которого нужно спасаться. Я начал задыхаться. Кислород не проникал в легкие. Мои колени подогнулись, я тяжело осел на кафельный пол, скользя спиной по стеклянному шкафу. Я схватился руками за голову, зарываясь пальцами в волосы и сжимая их до боли. Свободное падение, которое началось час назад в моей спальне, наконец-то достигло дна. Я разбился. Меня больше не существовало. Я уничтожил единственного человека, который делал меня живым, и теперь остался абсолютно, тотально один в этой черной, ледяной пустоте.

Эва

Ослепительный, режущий глаза свет испанского солнца ударил по сетчатке, как только я переступила порог аэропорта Аликанте. Здесь не было тяжелых, свинцовых туч Сиэтла. Не было мелкого, въедливого дождя и запаха сырого бетона. Воздух был густым, сухим, пропитанным солью Средиземного моря и ароматом цветущих цитрусовых. Нормальный, яркий, безопасный мир, в котором люди пьют кофе на открытых террасах и планируют выходные. Для меня этот свет был невыносим. Он казался безжалостной лампой в допросной, высвечивающей каждую трещину в моей разрушенной психике. Такси плавно остановилось у небольшой белой виллы с терракотовой крышей на окраине Торревьехи. Тихая улица, залитая полуденным зноем. Я расплатилась наличными, которые дал мне Ливий, и тяжело выбралась из машины. Мои старые кроссовки ступили на вымощенную светлым камнем дорожку. На мне всё еще были потертые джинсы, тонкая кофта и огромная, серая футболка Амена, края которой выглядывали из-под свитера. Ткань намертво впитала в себя его запах — терпкий аромат его кожи, гель для душа и едва уловимую, металлическую нотку, которая всегда преследовала его после работы. Я остановилась перед деревянной калиткой, судорожно сжимая ткань футболки на животе. Мой мозг кричал мне нажать на звонок. Но мое тело бунтовало. Каждая клетка, каждый нерв в моем организме бился в дикой, неконтролируемой агонии ломки. Я хотела назад. Господи, как же я безумно, до физической тошноты хотела назад. Я смотрела на этот идиллический белый дом, а перед глазами стояли черные воронки его безумных глаз. Я помнила, как его тяжелая, горячая ладонь ложилась мне на талию, как он зарывался лицом в мои волосы, пытаясь отмыться от картельной грязи. Я оставила его там, в этой стеклянной клетке, одного. С искалеченными руками и разорванной душой. Больная, иррациональная часть меня прямо сейчас умоляла развернуться, поймать попутку обратно в аэропорт и лететь в Сиэтл. Упасть перед ним на колени, вжаться в его грудь и сказать: «Плевать на Коуфилда. Плевать на смерть. Давай просто сдохнем вместе, только не отпускай меня». Но я опустила взгляд на свой живот. Я не имела права на этот эгоизм. Я привезла сюда не только себя. Я привезла его ребенка. Единственную чистую часть Амена, которую этот мир еще не успел изуродовать. Зажмурившись до цветных пятен, я подавила в себе скулеж раненого животного, толкнула калитку и подошла к массивной деревянной двери. Два коротких удара в дверь. Тишина. Затем мягкие, шаркающие шаги внутри. Щелчок замка. Дверь распахнулась. На пороге стояла моя мать. На ней был легкий льняной сарафан, волосы небрежно заколоты на затылке. На ее лице играла легкая, расслабленная полуулыбка, которая предназначалась почтальону или соседу. Эта улыбка умерла в ту же секунду, когда она сфокусировала взгляд на моем лице. Ее глаза расширились до неестественных размеров. Губы приоткрылись, но из горла не вырвалось ни звука. Она смотрела на меня — бледную, осунувшуюся, с тенями под глазами, похожими на синяки, в безразмерной мужской футболке. Я выглядела как призрак, восставший из мертвых. — Эва?.. — выдохнула она одними губами, словно боясь, что видение растворится. — Мам, — мой голос надломился, хриплый и чужой. Из глубины дома послышался голос отца: «Хелен, кто там?». Но мама его не слышала. Она подалась вперед и судорожно, до хруста в костях вцепилась в мои плечи. Тепло ее рук, запах лавандового мыла и выпечки — этот концентрат абсолютного, безусловного материнского принятия стал финальным ударом, который разрушил мою плотину. Мои колени подогнулись. Я рухнула вперед, падая прямо в ее объятия, и зашлась в таком жутком, надрывном, животном рыдании, что у меня перехватило дыхание. Это не были слезы облегчения. Это был вой человека, которому только что ампутировали половину тела без наркоза. Я цеплялась за ее сарафан, сотрясаясь от каждого спазма, и плакала так горько, оплакивая свою потерянную, навсегда разрушенную любовь. — Господи, девочка моя! Томас! Томас, иди сюда, скорее! — закричала мать, оседая на пол вместе со мной, прижимая мою голову к своей груди и раскачиваясь из стороны в сторону. Отец выбежал в коридор. Я услышала, как со звоном упали ключи из его рук. Он бросился к нам, опускаясь на колени, обхватывая нас обеих своими большими, сильными руками. Они не задавали вопросов на пороге. Они просто подняли меня, внесли в прохладную, залитую солнцем гостиную и усадили на мягкий диван. Отец принес стакан воды, его руки дрожали. Мать сидела рядом, не выпуская мои ледяные пальцы из своих ладоней, судорожно гладя меня по волосам и постоянно повторяя, что всё хорошо, что я дома. Они ничего не знали. В их реальности я всё это время жила в Сентфиле, в нашем старом доме, училась на криминалиста и работала в клубе. Мы созванивались редко, я всегда отговаривалась усталостью. Когда моя истерика немного утихла, сменившись мелкой, безостановочной дрожью и прерывистым дыханием, отец сел напротив меня на журнальный столик. Его лицо было бледным и напряженным. — Эва, — его голос был мягким, но в нем звучала непреклонная отцовская тревога. — Что произошло? Почему ты здесь? Почему ты не позвонила, мы бы купили билет, мы бы прилетели за тобой... Кто это сделал с тобой, милая? На тебе лица нет. Я сделала судорожный глоток воды. Стекло стукнуло о зубы. Я посмотрела в их испуганные, любящие глаза и поняла, что должна вывернуть свою жизнь наизнанку прямо сейчас. — Я беременна, — слова выпали из моего рта глухо и тяжело. В гостиной повисла вязкая тишина. Мать замерла. Ее взгляд инстинктивно опустился на мой живот, скрытый под слоями ткани. Она медленно прижала свободную руку ко рту, ее глаза заблестели от слез. Это был шок, но в нем пробивалась и испуганная радость. Отец шумно выдохнул, проводя рукой по лицу. — Боже мой... — прошептала мама. — Доченька... Как же... Мы справимся. Слышишь? Мы всё решим. Кто он? Кто отец? Он бросил тебя? Мои пальцы мертвой хваткой впились в край серой футболки. Запах Амена ударил в ноздри, вызывая новый приступ невыносимой, режущей боли под ребрами. — Амен, — мой шепот был едва различим, но в этой тихой комнате он прозвучал как выстрел. Родители непонимающе переглянулись. — Хадсон? — отец нахмурился, его брови сошлись на переносице. В его голосе зазвучало искреннее недоумение. — Мальчишка из Сентфила? Тот, что чинил нам крыльцо? Но... он же уехал два года назад. Он вернулся? — Да. Он вернулся, — я подняла на них пустой, выжженный взгляд. Родители Амена не знали. Для них он был тем самым высоким, угрюмым, но надежным парнем, который смотрел на их дочь как на божество. Отцом, которому он помогал в гараже, матерью, чьи пироги он ел за нашим столом. Он был для них почти сыном. И сейчас я должна была убить этого мальчика в их памяти. — Он вернулся, — я начала говорить, и мой голос становился всё более плоским и безжизненным. Я смотрела сквозь них. — Но это больше не тот Амен. Я рассказала им всё. Без попыток смягчить углы. Я вылила на этот чистый, залитый солнцем испанский ковер всю грязь сиэтлского картеля. Я рассказала про Аарона Коуфилда. Про долг. Про то, что Амен продал свою жизнь, чтобы они не тронули меня два года назад. Я рассказала про кровь на его руках. Про подпольные лаборатории с фентанилом, которые он сжигал. Про людей, которых он ломал по приказу босса. Про стеклянный пентхаус, где мы были заперты, и про вооруженную охрану за дверью. С каждым моим словом лица моих родителей менялись. Тревога сменилась недоверием, недоверие — шоком, а шок — абсолютным, парализующим ужасом. Иллюзия хорошего мальчика из Сентфила рассыпалась в прах, обнажая оскал картельного цепного пса, мясника, залитого чужой кровью. Мать отшатнулась от меня, закрывая лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучного плача. Она не могла поверить, что ее дочь жила в этом аду. Отец побледнел до синевы. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в огромные, дрожащие кулаки. Он смотрел на меня так, словно видел на мне следы пыток. Его челюсть напряглась, и он задал вопрос, от которого внутри меня всё оборвалось. — Эва... — его голос дрожал от сдерживаемой ярости и отцовской боли. — Скажи мне правду. Он держал тебя там силой? Он... он насиловал тебя? Этот вопрос был логичным. Как иначе могла оказаться беременной девчонка, запертая в квартире с обезумевшим убийцей? Но от этих слов моя психика дала трещину. Внутри меня поднялась глухая, отчаянная волна защиты. Мой мозг знал, что Амен — чудовище для этого мира. Но для меня он был кислородом. Я вспомнила его нежные, дрожащие пальцы на моей щеке. Вспомнила, как он часами лежал подо мной, позволяя касаться себя, как он смотрел на меня с такой всепоглощающей, больной преданностью, что ради этого взгляда можно было сжечь мир. Я хотела кричать отцу, что Амен — лучшее, что было в моей жизни. Что я любила его каждую секунду. Что я сама раздвигала перед ним ноги, умоляя стереть между нами любые границы. Эта больная, искаженная любовь к убийце была моим самым страшным секретом. Я зажмурилась, и из-под закрытых век выкатились две крупные, горячие слезы. — Нет, пап, — я открыла глаза. Мой голос звучал надломленно, но абсолютно твердо. — Он никогда не делал мне больно. Я любила его. И я... я люблю его сейчас. Отец застыл, пораженный этим признанием хуже, чем если бы я ответила утвердительно. — Тогда почему ты сбежала? — шепотом спросила мать, убирая руки от заплаканного лица. — Если он не причинял тебе зла, почему ты здесь, в таком состоянии? Я коснулась пальцами низа своего живота. Ткань его футболки легла мягкой складкой под моей рукой. — Потому что когда он узнал о ребенке, — мой голос сорвался, превращаясь в тихий, безжизненный шелест, — он сказал, что ему это не нужно. Что это убьет нас всех. И он был прав. Коуфилд использовал бы нас как мишень, а Амен бы сошел с ума, пытаясь нас защитить. Я ушла, чтобы он мог дышать. Я ушла, чтобы сохранить жизнь вот здесь. Я опустила голову, глядя на свои дрожащие руки. Назад дороги не было. Я закрыла эту дверь своими собственными руками, отрезав себя от единственного человека, рядом с которым мое сердце билось. И теперь мне оставалось только учиться жить с этой мертвой петлей на шее, дыша испанским солнцем, которое никогда не сможет согреть меня так, как это делали его окровавленные руки.

Амен

Ночной Сиэтл заливало холодным, косым дождем. Тяжелые капли с глухим, монотонным стуком разбивались о лобовое стекло моего припаркованного в темном переулке «Тахо». Дворники были выключены. Вода стекала по стеклу искажающими реальность потоками, размывая неоновые вывески в грязные, кроваво-красные пятна. Я сидел за рулем в абсолютной темноте салона. Двигатель молчал. Мое тело представляло собой одну сплошную, пульсирующую рану. Кожа на разбитом лице стянулась коркой запекшейся крови. Дышать через сломанный нос было невозможно, каждый вдох приходилось делать ртом, со свистом втягивая влажный, холодный воздух. Раздробленные костяшки правой руки распухли так, что пальцы не сгибались. Но я не чувствовал боли. Моя нервная система просто атрофировалась. Отключилась за ненадобностью. Я смотрел на свои изуродованные руки, лежащие на коленях, и понимал, что человек, которому они принадлежали, умер на кафельном полу подпольной клиники. От меня осталась только пустая, обесточенная оболочка. Биомеханический механизм, из которого вырвали единственный источник питания. Мой маяк погас. Эва не просто ушла. Она посмотрела на меня, увидела то чудовище, которым я стал, и выбрала бегство в неизвестность, лишь бы не оставаться со мной в одной клетке. Я сам вытолкнул ее туда своими словами. Я убеждал себя, что спасаю ее, отталкивая, но правда заключалась в том, что я просто не справился со своим собственным животным страхом. И теперь я расплачивался за это абсолютным, звенящим одиночеством. Моя жизнь потеряла всякий смысл. Возвращаться в тот стеклянный пентхаус, где воздух всё еще хранил запах ее кожи? Засыпать на кровати, где лежал ее брошенный телефон? От одной этой мысли грудную клетку сдавливало таким железным прессом, что темнело в глазах. Мне было незачем жить. Некого защищать. Мой личный контракт с дьяволом был расторгнут в одностороннем порядке. Но мой искалеченный, заточенный на поиск угроз мозг продолжал работать. Холодно. Аналитически. Безжалостно. Эва сбежала, чтобы защитить ребенка. Но Коуфилд не умеет отпускать. Картель — это метастазы, которые проникают повсюду. Рано или поздно Аарон поймет, что мой поводок оборвался. Он начнет задавать вопросы. Он поднимет свои связи, он выпотрошит Ливия, он пустит по ее следу своих ищеек. И если он найдет ее... он сделает то, что обещал. Он использует ее и ребенка, чтобы заставить меня встать на колени, а потом пустит им пули в затылок. Пока Аарон Коуфилд дышит, пока существует этот картель — ни в одной точке земного шара Эва не будет в безопасности. Она всегда будет оглядываться через плечо. Она всегда будет вздрагивать от стука в дверь. Я медленно, словно ржавый механизм, повернул голову. На пассажирском сиденье лежала тяжелая, объемная спортивная сумка из плотного черного нейлона. Мой рабочий арсенал. То, что я всегда держал в машине на случай непредвиденных зачисток. Я протянул левую, менее пострадавшую руку и потянул за молнию. Металлический зубчатый край разошелся с резким, режущим слух звуком. В тусклом свете уличного фонаря матовым черным металлом блеснули стволы. Пара полностью снаряженных «Глоков» с увеличенными магазинами. Укороченная штурмовая винтовка. Несколько осколочных гранат. И на самом дне, аккуратно уложенные в пластиковый контейнер — серые, похожие на промышленный пластилин брикеты С-4 с детонаторами. Я смотрел на эту смерть, упакованную в сумку, и мой пульс, до этого рваный и тяжелый, внезапно начал выравниваться. Сердцебиение замедлилось, переходя в ровный, спокойный, мертвый ритм. Паника ушла. Отчаяние выгорело. Осталась только кристально чистая, ледяная геометрия цели. Мне не нужно было выживать. Инстинкт самосохранения сдох вместе с надеждой. Я был живым трупом, которому просто нужно было выполнить одну, последнюю задачу. Я должен был стать той самой ядерной боеголовкой, которой так боялась Эва. Но я не собирался взрываться рядом с ней. Я собирался взорвать эпицентр этого ада. Я выжгу этот картель дотла. Я сотру Коуфилда и всех его цепных псов в порошок. Я разрушу их империю так тотально, что никто и никогда больше не посмеет искать мою Лису. Я куплю ей безопасность единственной валютой, которая у меня осталась — собственной кровью. Моя левая рука легла на ключ зажигания. Поворот. Тяжелый двигатель V8 взревел, разрезая шум дождя, и салон наполнился низким, вибрирующим гулом. Я включил дворники. Резиновые щетки смахнули воду с лобового стекла, открывая передо мной размытую, неоновую дорогу в один конец. Я перевел рычаг коробки передач в положение «Драйв». — Я люблю тебя, Лиса, — произнес я в абсолютную пустоту салона. Мой голос был хриплым, безжизненным эхом. Нога вдавила педаль газа в пол. Внедорожник рванул с места, рассекая лужи, направляясь в самое сердце сиэтлской тьмы. Клуб «Эликсир». Личная резиденция Аарона Коуфилда. Сегодня ночью эта клетка захлопнется навсегда. И мы останемся в ней вдвоем с Аароном.