«700 дней тишины»

Амен

Дождь стоял сплошной, непроницаемой стеной, превращая ночной Сиэтл в размытое, текучее пятно. Тяжелый внедорожник медленно, с выключенными фарами вкатился в узкий технический переулок позади клуба «Эликсир» и плавно остановился у глухой кирпичной стены. Я заглушил двигатель. Вибрация под капотом исчезла, уступив место монотонному, барабанящему звуку капель по металлической крыше. Мои движения были выверенными, лишенными всякой суеты. Я больше не был человеком, потерявшим всё. Я стал функцией. Стерильным, запущенным механизмом, запрограммированным на зачистку. Левой рукой я перетащил тяжелую спортивную сумку с пассажирского сиденья на колени. Разгрузочный тактический жилет плотно лег на плечи, кевларовые пластины привычно придавили грудную клетку. Когда я затягивал боковые ремни, ушибленные ребра отозвались острой, простреливающей вспышкой, но мозг просто проигнорировал этот сигнал. Физиология отошла на задний план. Я проверил оружие. Холодная сталь затвора скользнула под окровавленными пальцами, досылая патрон в патронник укороченной штурмовой винтовки. Два пистолета с расширенными магазинами отправились в кобуры на бедрах. На один из них я накрутил тяжелый цилиндр глушителя. Брикеты взрывчатки и детонаторы рассовал по глубоким карманам разгрузки. Толкнув дверь, я вышел под ливень. Ледяная вода моментально пропитала одежду, ударила по воспаленному, изувеченному лицу, смывая запекшуюся кровь со скул и подбородка. Этот холод окончательно отрезал меня от прошлой жизни. Я знал архитектуру «Эликсира» наизусть. Коуфилд использовал этот клуб как свою главную крепость, и я не раз стоял здесь в оцеплении, пока босс решал дела наверху. Технический вход для персонала. Тусклая желтая лампа под металлическим козырьком. Под ней, укрываясь от дождя, стоял один из картельных быков, прикуривая сигарету, спрятав пламя зажигалки в ладонях. Шум ливня скрыл мои шаги. Вода глушила звуки, асфальт не скрипел под тяжелой подошвой ботинок. Я подошел со стороны слепой зоны. Правая рука, несмотря на раздробленные костяшки, жестко зажала ему рот и нос, запрокидывая голову назад. Левая рука с зажатым в ней тактическим ножом нанесла короткий, прямой удар снизу вверх, точно под ребра, пробивая диафрагму и входя прямо в сердце. Никаких лишних движений. Никакого сопротивления. Бык просто обмяк в моих руках, издав лишь глухой, булькающий выдох в мою ладонь. Я аккуратно, беззвучно опустил его тело на мокрый асфальт, вытащил магнитный пропуск из его внутреннего кармана и приложил к сканеру. Тяжелая железная дверь мягко поддалась. Я шагнул в полумрак технических коридоров. Низкие частоты басов с главного танцпола заставляли вибрировать бетонные перекрытия. Этот глухой, ритмичный гул бил по барабанным перепонкам, идеально маскируя любые звуки внутри служебных помещений. Двое охранников стояли у погрузочного лифта, о чем-то лениво переговариваясь. Я не стал прятаться. Просто вышел из-за угла, поднимая пистолет с глушителем на уровень глаз. Они даже не успели потянуться к кобурам. Два глухих, почти неразличимых за басами выхлопа. Две гильзы со звоном отлетели на кафельный пол. Оба охранника рухнули, как манекены с перерезанными нитями, заливая светлый линолеум темной, густой кровью. Я перешагнул через их тела, не замедляя шага. Мой пульс оставался абсолютно ровным. Внутри была только черная, холодная геометрия пространства и четкое понимание цели. Я вырезал свою бывшую "стаю", людей, с которыми когда-то делил смены, и не чувствовал ничего, кроме технической необходимости убрать препятствия. Коридор вывел меня к закрытой лестничной клетке, ведущей на третий этаж — в VIP-зону, личную резиденцию Коуфилда. Туда, куда не допускался никто из посторонних. Туда, где сидел человек, превративший мою жизнь и жизнь Эвы в бесконечный, кровавый кошмар. Я сбросил пустой магазин, вгоняя новый на ощупь. Посмотрел наверх, в пролет, уходящий в полумрак. Лестница была пуста, но я знал, что за тяжелыми дубовыми дверями наверху стоит элита картеля. Там не будет тихо. Там начнется настоящая мясорубка. Сняв глушитель и убрав пистолет в кобуру, я перехватил штурмовую винтовку поудобнее, уперев приклад в здоровое плечо. Тяжелый ботинок встал на первую бетонную ступень. Я начал подъем в эпицентр. Тяжелые, массивные створки из красного дерева, отделявшие кабинет Коуфилда от остального мира, даже не были заперты на засов. Аарон чувствовал себя богом в этом здании. Я не стал выбивать их плечом. Я просто вскинул винтовку и выпустил короткую, злую очередь прямо в район замка и петель. Дерево брызнуло щепками, металл жалобно лязгнул. Я ударил ботинком по изувеченной створке, и она распахнулась настежь, ударившись о стену с грохотом, перекрывающим басы с нижних этажей. Пространство огромного кабинета мгновенно превратилось в замкнутую зону боевых действий. Коуфилд сидел за своим огромным столом, перед ним стоял бокал с виски. У панорамного окна, выходящего на залитый дождем Сиэтл, стоял Марк. Тот самый ублюдок, который прижимал ледяной ствол пистолета к виску моей Лисы на том проклятом складе. Еще двое личных телохранителей Коуфилда находились у бара. Время сжалось до микросекунд. Инстинкты перехватили управление. Они среагировали быстро, но я был готов умереть, а они — нет. Это давало мне фатальное преимущество. Я ушел перекатом вправо, за массивный кожаный диван, одновременно зажимая спусковой крючок. Винтовка выплюнула свинец. Двое быков у бара легли мгновенно, их грудные клетки превратились в решето, кровь брызнула на дорогие обои, бутылки с элитным алкоголем разлетелись в стеклянную пыль. Воздух моментально пропитался едкой, серой пороховой гарью. Уши заложило от грохота пальбы в закрытом помещении. Марк открыл ответный шквальный огонь из крупнокалиберного пистолета-пулемета. Пули вспарывали кожаную обивку дивана надо мной, выбивая из нее куски наполнителя. Я резко высунулся из-за укрытия, чтобы подавить его огнем, и в этот момент одна из пуль нашла свою цель. Удар был такой силы, словно меня ударили кувалдой с размаху. Пуля прошла в миллиметре от края кевларовой пластины, прошив левый бок насквозь. Ослепительная, обжигающая вспышка боли парализовала дыхание. Мышцы рефлекторно сократились, из легких выбило весь кислород. Во рту мгновенно появился густой, железистый привкус. Но адреналин и абсолютное, ледяное равнодушие к собственной жизни подавили болевой шок. Винтовка в моих руках сухо щелкнула — пустой магазин. Я отбросил бесполезное железо на паркет. Выхватил из набедренной кобуры «Глок», а в левую, окровавленную руку — тактический нож. Марк перезаряжался. Я не дал ему закончить. Я рванулся из-за укрытия прямо на него, игнорируя кровь, которая уже толчками заливала мои штаны. Моя масса, помноженная на скорость и абсолютную ярость, сработала как таран. Мы оба рухнули на низкий стеклянный столик. Толстое стекло разлетелось в крошку под нашим весом. Началась уродливая, грязная рукопашная. Марк был здоровым, отбитым животным. Он ухитрился перехватить мою руку с пистолетом, ударив меня коленом в раненый бок. Боль прошила позвоночник до самого затылка, в глазах потемнело. Ствол «Глока» выстрелил куда-то в потолок. Марк навалился на меня сверху, пытаясь выдавить мне глаза большими пальцами. — Сдохни, мразь! — рычал он, брызгая слюной. Но перед моим затуманенным зрением стояло не его лицо. Перед моими глазами стояла Эва. Бледная, теряющая сознание, с разбитыми коленями, смотрящая в дуло его пистолета. Моя левая рука, та самая, в которой был зажат нож, вырвалась из-под его захвата. Я не стал бить в корпус. Я вогнал лезвие ему под челюсть, снизу вверх, глубоко пробивая мягкие ткани и гортань. Марк захрипел, его глаза полезли на лоб. Я провернул рукоять ножа, расширяя рану, пока его сопротивление не захлебнулось густой, булькающей кровью. Горячая жидкость хлынула мне на пальцы, заливая лицо. Тело ублюдка судорожно дернулось и обмякло, придавив меня своим весом. Я тяжело, с хрипом спихнул с себя труп. Поднялся на ноги, шатаясь. Левая рука инстинктивно прижалась к пробитому боку. Кровь текла сквозь пальцы, пропитывая разгрузку. Кабинет погрузился в жуткую тишину, прерываемую лишь моим свистящим дыханием и шумом дождя за разбитым окном. Аарон Коуфилд пятился к стене. Его дорогой пиджак был испачкан побелкой. Он судорожно пытался передернуть затвор своего инкрустированного золотом «Кольта», но руки дрожали. Я поднял «Глок». Один выстрел. Пуля раздробила Коуфилду кисть, выбивая оружие. Босс картеля истошно, по-свиному завизжал, хватаясь за кровоточащий обрубок, и осел на пол, оставляя на обоях грязный красный след. Я медленно подошел к нему. Мои ботинки оставляли на паркете кровавые отпечатки. — Ты покойник, Хадсон… — харкая кровью и слюной, прошипел Коуфилд, глядя на меня снизу вверх. Боль не убила его высокомерие, она только обнажила его гнилую суть. — Ты труп. Весь картель… они разорвут тебя на куски. Я стоял над ним, глядя в его глаза абсолютно пустым, черным взглядом. Аарон оскалился, обнажая окровавленные зубы. Он решил ударить в единственное место, которое могло причинить мне боль. — Где твоя девка?! — выплюнул он, тяжело дыша. — Ты думаешь, придешь сюда, застрелишь меня, и всё закончится?! Мои люди найдут ее. Под землей найдут! И они будут резать ее кусками! Мое лицо не дрогнуло. Ни один мускул не выдал той черной дыры, которая разрасталась в моей грудной клетке. Я навел ствол пистолета ему на правое колено. — Твои люди сгорят вместе с тобой, — мой голос прозвучал так же механически и мертво, как щелчок взводимого курка. Выстрел. Коуфилд зашелся в животном, оглушительном визге. Его коленная чашечка разлетелась в крошку. Он попытался отползти, извиваясь на полу. Второй выстрел. Левое колено превратилось в кровавое месиво. Вопли босса картеля заполнили весь кабинет. Он лежал у моих ног, превратившись в жалкий, сломанный кусок мяса. Тот самый человек, который мнил себя богом Сиэтла, сейчас захлебывался собственной кровью и слезами. Я перевел ствол прямо ему в лоб. Глаза Аарона расширились в последнем, предельном ужасе осознания. Я плавно нажал на спуск. Короткая вспышка. Голова Коуфилда дернулась, отбрасывая брызги на стену. Вопли оборвались мгновенно, оставив после себя лишь звон в моих ушах и запах смерти. Империя картеля рухнула на этом самом паркете. И я рухнул вместе с ней. Я опустил пистолет. Рука дрожала. Адреналиновое плато, на котором я держался последние десять минут, начало стремительно осыпаться. Вместе с ним вернулась физиология. Боль от пулевого ранения в левом боку ударила с такой ослепительной яростью, что я пошатнулся и едва не рухнул на колени прямо в лужу крови босса. Дыхание превратилось в прерывистый, сипящий влажный хрип. Я прижал ладонь к ране — пальцы тут же погрузились в горячее, липкое месиво. Кровь уходила слишком быстро. Ощущение было таким, словно из меня выдернули пробку. Я обвел мутным взглядом разгромленный кабинет. Трупы. Битое стекло. Искореженная мебель. Оставался последний штрих. Я дотащился до уцелевшего края массивного стола из красного дерева, оставляя за собой на паркете широкую красную полосу. Негнущимися, скользкими от крови пальцами вытащил из карманов разгрузки серые брикеты С-4. Моторика отказывала. Один кусок пластида выскользнул и шлепнулся на пол, но я поднял его и прилепил прямо к несущей колонне, разделяющей панорамные окна. Остальные раскидал по углам стола и у несущих стен кабинета. Вставил детонаторы. Выставил на маленьком электронном дисплее время. Три минуты ноль секунд. Кнопка активации мигнула красным. Таймер пошел. Двести восемьдесят секунд до того, как этот этаж, а вместе с ним и все улики, архивы и остатки карбельной верхушки превратятся в огненное облако пыли. Силы закончились окончательно. Мои ноги подкосились. Я тяжело, мешком рухнул в роскошное кресло Коуфилда. Черная итальянская кожа недовольно скрипнула под весом моего пропитанного дождем и кровью тела. Всегда ненавидел это пафосное кресло, но, надо признать, истекать кровью в нем было куда удобнее, чем на бетонном полу. Усмешка, кривая и болезненная, тронула мои разбитые губы. За этот вечер я испортил Аарону столько дорогих вещей, что он, наверное, перевернулся бы в аду. Я откинул голову на мягкую спинку и закрыл глаза. Счетчик тикал в моей голове. Две минуты сорок секунд. Темнота под закрытыми веками была густой, обволакивающей и на удивление теплой. Кислородное голодание делало свое дело — мозг медленно, но верно отключался. Боль в боку начала притупляться, переходя в тупую, фоновую пульсацию. Я сделал то, что должен был. Картель обезглавлен. Завтра улицы Сиэтла захлебнутся в переделе власти, псы начнут грызть друг друга за остатки территории, и им будет совершенно плевать на сбежавшую девчонку. Эва свободна. Две минуты. «Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь дышать без страха, Лиса», — пронеслось в затухающем сознании. Я надеялся, что время сотрет из ее памяти мои последние, жестокие слова. Что она будет помнить меня тем парнем из Сентфила, который чинил ее крыльцо, а не окровавленным мясником. Сентфил. Мой мозг, балансирующий на грани клинической смерти, внезапно выдал яркую, до боли четкую вспышку из прошлого. Темнота ее спальни. Влажный поцелуй над ключицей. Ее тихий шепот, разрезающий тишину. «Уехали... В Испанию. Год назад». Я нахмурился, не открывая глаз. Воспоминание было таким плотным, что я почти физически ощутил ее волосы на своей щеке. «Я должна была остаться. Я просто обязана была быть твоим маяком, Амен». Испания. Слово ударило по черепу изнутри. Механизмы логики, которые, казалось, уже умерли от кровопотери, провернулись со скрежетом. Ливий сказал, что высадил ее на вокзале. Но Ливий не идиот. Он картельный врач с инстинктом выживания крысы на тонущем корабле. Он понимал: если он просто оставит беременную девчонку на вокзале без документов и защиты, картель (или я) рано или поздно ее найдет. И тогда ему конец. Чтобы гарантировать свою собственную безопасность, Ливию нужно было спрятать ее так глубоко, чтобы ни один радар Коуфилда не засек сигнал. Ей нужно было место, где ее примут. Место на другом континенте. Испания. Ее родители. Осознание прошило мой спинной мозг, как удар дефибриллятора. Разряд в тысячу вольт прямо в остановившееся сердце. Она не просто сбежала в никуда. Она улетела к семье. Она там. Она жива. И она в безопасности. Но если я сдохну прямо сейчас в этом кресле… Если я позволю этому таймеру дойти до нуля и смешать мои кости с пеплом Коуфилда… Что ей останется? Моя последняя фраза: «Мне нахуй не нужен этот ребенок». Мой рассудок взорвался. Она будет жить с этой фразой до конца своих дней. Она родит моего ребенка, уверенная, что его отец ненавидел их обоих. Она будет нести эту вину, эту грязь, это разрушенное чувство собственной ничтожности всю свою жизнь. Я оставлю ей самое уродливое, самое грязное наследие из всех возможных. «Нет. Сука. Нет». Одна минута двадцать секунд. Инстинкт самосохранения, спавший всё это время под толщей горя, взревел, как раненый медведь. Желание жить ударило по венам коктейлем из ярости, паники и абсолютной, неконтролируемой потребности всё исправить. Я не мог умереть. Я просто не имел блядского права сдохнуть, пока не посмотрю ей в глаза и не скажу, что соврал. Я распахнул глаза. Мир завертелся перед глазами кровавой каруселью. Я оторвал спину от кресла. Боль от пулевого ранения полоснула по нервам так, что из горла вырвался нечеловеческий хрип. Левой рукой я намертво зажал пробитый бок, пытаясь остановить фонтан крови, а правой, с раздробленными костяшками, оперся о стол. Пятьдесят секунд. Я рухнул со стола на пол, поскользнувшись в луже крови Марка. Встал на четвереньки. Задыхаясь, цепляясь за куски мебели, я заставил себя подняться на ноги. Комната плыла. Сорок секунд. Я шатался, как пьяный, натыкаясь на трупы. В дверном проеме я ударился плечом о косяк так сильно, что едва не потерял сознание, но проскользнул в коридор. Лестница. Я не спускался. Я практически падал по ступеням, перекатываясь через площадки, цепляясь окровавленными пальцами за перила. Перед глазами стояла только одна цифра, отсчитывающая время в моей голове. Двадцать секунд. Второй этаж. Первый. Технический коридор. Бесконечный, как тоннель метро. Легкие горели, я выплевывал кровь на бегу, оставляя на стенах широкие красные отпечатки. Десять. Впереди замаячила тяжелая металлическая дверь черного хода. Бык, которого я зарезал, всё так же лежал в луже. Пять. Я навалился всем весом на железный рычаг двери. Она поддалась. Я вывалился в переулок, прямо под ледяной, хлещущий ливень. Сделал три шага прочь от здания, отчаянно перебирая ногами. Ноль. Земля под ногами дрогнула. Глухой, утробный гул зарождался где-то в недрах здания. А затем ночь взорвалась. Ударная волна ударила меня в спину гигантским, невидимым кулаком. Третий этаж клуба выплюнул в небо столб ревущего пламени. Панорамные окна разлетелись в атомы, осыпая переулок дождем из раскаленного стекла и кусков бетона. Меня оторвало от земли и швырнуло вперед. Я пролетел несколько метров и жестко, всем телом рухнул прямо в глубокую, грязную лужу между мусорными баками. Оглушительный грохот обрушения зданий поглотил все остальные звуки. Вокруг ревело пламя, куски кирпича с грохотом падали на асфальт, но дождь немедленно с шипением тушил мелкие очаги возгорания. Я лежал в ледяной воде. Надо мной кружился пепел, смешиваясь с каплями дождя. Я попытался пошевелиться. Боль была тотальной, всеобъемлющей, но я чувствовал ее. Значит, я был жив. Я перевернулся на спину, тяжело, с бульканьем втягивая воздух. Ледяная вода смешивалась с моей кровью, разбавляя ее. Дрожащей, скользкой правой рукой — той самой, со сломанными костяшками — я потянулся к внутреннему карману куртки, который чудом остался цел. Вытащил телефон. Экран был в трещинах, но он светился. Я смахнул капли крови с дисплея большим пальцем и нажал на вызов номера. Гудки шли бесконечно долго. Наконец, раздался щелчок. — Алло? — голос Ливия звучал глухо, напряженно. Я уставился в черное, затянутое дымом небо Сиэтла. Мои губы изогнулись в кривой, окровавленной ухмылке, в которой было больше безумия, чем радости. — Зашивай меня, сука, — прохрипел я, захлебываясь дождем и кровью. — Я должен… доехать. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и плюхнулся в лужу. Темнота, от которой я так отчаянно бежал, наконец-то догнала меня, милосердно выключая сознание.

Эва

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь легкие льняные занавески, падали на светлый дубовый пол гостиной ровными, теплыми квадратами. Шел третий день моего пребывания в Испании. Семьдесят два часа с того момента, как я переступила порог родительского дома. За это время я не произнесла ни слова. Я не плакала, потому что слезные железы просто атрофировались, высохли изнутри. Я существовала в режиме энергосбережения сломанного механизма: сидела на плетеном кресле на террасе, механически глотала воду, когда мать подносила стакан к моим губам, и смотрела в одну точку — на линию горизонта, где сливались синее небо и море. Мое тело находилось в безопасности, но разум всё еще был заперт там, в стеклянном пентхаусе, слушая оглушительный звук захлопнувшейся двери. Я постоянно куталась в его огромную серую футболку, несмотря на тридцатиградусную жару, пытаясь удержать на ткани стремительно выветривающийся запах его кожи. Это было похоже на посмертие. Я умерла там, в Сиэтле, и теперь просто наблюдала за миром с другой стороны. Отец сидел на диване в гостиной. Он старался не шуметь, его движения были осторожными. На стене тихо бормотал телевизор — круглосуточный международный новостной канал, который отец включил на минимальную громкость, чтобы создать хоть какую-то иллюзию нормальной, повседневной жизни в этом доме, пропитанном моей немой скорбью. Я медленно поднялась с кресла на террасе. Ноги были ватными, от слабости слегка кружилась голова. Я сделала несколько шагов в гостиную, направляясь к кухне. В этот момент монотонный, поставленный голос диктора внезапно изменил интонацию. На экране сменилась картинка. Вместо биржевых сводок появилась ночная съемка, снятая с вертолета. Мой мозг, находившийся в глубоком анабиозе, мгновенно выхватил из потока английской речи одно единственное слово. «Сиэтл». Я остановилась посреди комнаты. Мои босые ноги словно приросли к полу. Отец, заметив мою реакцию, потянулся к пульту, чтобы выключить телевизор, но я резко вскинула дрожащую руку, останавливая его. Мой взгляд намертво приковался к экрану. Там, на яркой плазме, полыхало зарево. Обрушенное здание. Пожарные машины, заливающие пеной руины. И бегущая строка внизу экрана. «...беспрецедентная вспышка насилия в криминальном мире западного побережья,» — вещал диктор, пока камера показывала оцепленный полицией переулок. — «Прошлой ночью в центре Сиэтла прогремел мощный взрыв, полностью уничтоживший элитный клуб "Эликсир". По данным ФБР, здание служило штаб-квартирой крупнейшего регионального наркосиндиката...» Воздух в гостиной стал тяжелым, как свинец. «...в ходе разбора завалов на третьем этаже были обнаружены тела нескольких человек. Полиция официально подтвердила гибель лидера картеля, пятидесятилетнего Аарона Коуфилда. По предварительной версии следствия, перед взрывом в здании произошла ожесточенная перестрелка...» Отец медленно опустил пульт. Он посмотрел на меня, и в его глазах отразился тот же самый парализующий ужас, который сейчас заполнял каждую клетку моего тела. Он помнил это имя из моего недавнего признания. Аарон Коуфилд. Человек, который держал нас в клетке. Человек, который приставил пистолет к моей голове. «...власти заявляют, что картель обезглавлен. На месте взрыва работают криминалисты. Под завалами в эпицентре обрушения найдены сильно обгоревшие останки неопознанных лиц, предположительно — нападавших...» Слова диктора продолжали литься с экрана, но для меня они превратились в сплошной, оглушительный белый шум. Математика сложилась. Идеально. Безупречно. Страшно. «Мне нахуй не нужен этот ребенок». Он не ненавидел нас. Он оттолкнул меня не потому, что мы были ему обузой. Он сжег мосты только для того, чтобы у меня не было ни единой причины оглядываться назад. Амен понял, что Коуфилд никогда не оставит нас в покое. И пока картель существует, мы всегда будем под прицелом. Мой побег не решил бы проблему — он лишь дал бы нам отсрочку. И тогда Амен сделал то, что умел лучше всего. Он пошел туда один. Билет в один конец. Камикадзе, нагруженный взрывчаткой, который вырезал всё живое, чтобы купить своей Лисе и своему нерожденному ребенку абсолютную, безоговорочную свободу. «...найдены сильно обгоревшие останки неопознанных лиц...» Мое сердце, до этого бившееся тяжело и ровно, остановилось. Просто перестало качать кровь. Никакого крика не последовало. В моем горле не было звуков, в моих легких не осталось кислорода для истерики. Слишком огромной, слишком колоссальной была эта жертва, чтобы реагировать на нее человеческими слезами. Мой маяк не просто погас. Он взорвался, спалив дотла целый город, чтобы осветить мне путь отхода. Гравитация внезапно увеличилась втрое. Я не почувствовала, как мои колени подогнулись. Я не почувствовала удара о жесткий дубовый пол, когда рухнула вниз. Комната — яркое испанское солнце, перепуганное лицо отца, бегущая строка новостей — всё это сжалось в одну маленькую, слепящую точку. Система защиты организма сработала экстренно, вырубая электричество в перегоревшем мозге. Черная, густая, милосердная пелена абсолютной пустоты поглотила меня за долю секунды, отключая сознание прежде, чем агония осознания успела разорвать мое сердце на куски.