«700 дней тишины»

***

Медицинские ножницы с влажным хрустом разрезали плотный, пропитанный дождем и кровью нейлон тактической разгрузки. Ливий работал в режиме абсолютного, холодного автопилота. Ругательства закончились еще двадцать минут назад, когда он, сорвав спину, тащил стокилограммовое, бессознательное тело Хадсона из багажника своей машины на металлический стол операционной. Амен выглядел так, словно его пропустили через промышленную мясорубку. Его бледная, почти белая кожа теперь была серой, покрытой коркой из пепла, грязи и запекшейся крови. Лицо превратилось в одну сплошную гематому, но самым страшным было пулевое ранение в левом боку. Входное отверстие было рваным, края раны почернели от порохового ожога. — Держись, ублюдок, — процедил Ливий сквозь зубы, подключая электроды кардиомонитора к широкой, покрытой старыми шрамами груди. — Только попробуй мне тут сдохнуть после того, что ты устроил. Аппарат запищал. Пульс был нитевидным, критически низким. Давление падало с каждой секундой. Ливий вскрыл ампулу с адреналином, набирая прозрачную жидкость в шприц. Игла вошла в вену на сгибе локтя. Врач развернул операционную лампу, направляя слепящий свет прямо на рану, и взял в руки скальпель. Следующие три часа превратились в кровавую, изощренную битву со смертью. Ливий вычищал некротизированные ткани, зажимал порванные сосуды, сшивал разорванные мышечные волокна. Его руки по локоть были в крови Хадсона. Когда Ливий накладывал последние швы, монитор внезапно издал длинный, монотонный и пронзительный писк. Зеленая линия на экране вытянулась в идеально прямую струну. Остановка сердца. Огромный, измученный организм просто отказался функционировать дальше, исчерпав все резервы. Ливий замер лишь на долю секунды. — Нет. Нет, сука, я не для того ее увозил, чтобы ты сдох! — рявкнул врач, отшвыривая окровавленный зажим. Он рванулся к дефибриллятору. Сорвал утюжки с базы, щелкнул тумблером заряда. — Двести! Разряд! Тело Амена судорожно выгнулось на металлическом столе, оторвавшись от поверхности, и со стуком рухнуло обратно. Монитор продолжал истошно пищать. Прямая линия. Ливий стиснул зубы. Его лицо покрылось испариной. — Триста! Давай же, Хадсон, у тебя там девчонка! Разряд! Снова глухой удар. Запах паленой кожи. Тишина, прерываемая лишь гудением аппаратуры. Врач отбросил утюжки, запрыгнул на небольшую приступочку у стола и сцепил руки в замок, обрушивая весь свой вес на грудную клетку Амена. Раз. Два. Три. Хруст сломанных при реанимации ребер эхом разнесся по стерильной комнате. — Дыши, кусок дерьма! Дыши! На пятнадцатом нажатии монитор дрогнул. Прямая линия надломилась, выдавая слабый, неуверенный зигзаг. Затем еще один. Пип... Пип... Ливий тяжело осел на табурет рядом со столом, стягивая с лица окровавленную маску. Его руки дрожали крупной дрожью. Он смотрел на бледное, истерзанное лицо Хадсона, грудь которого снова начала медленно, со свистом вздыматься. Мясник выжил. Следующие несколько недель слились для Амена в один бесконечный, липкий кошмар, сотканный из морфина, боли и бреда. Он лежал в изолированной палате клиники Ливия. Лихорадка сжигала его изнутри. В воспаленном сознании раз за разом прокручивался один и тот же фильм: оглушительный взрыв «Эликсира», запах жженой плоти Коуфилда и лицо Эвы, смотрящей на него с абсолютной, стеклянной пустотой. Он кричал в бреду. Пытался вырвать капельницы, разрывая швы, и тогда Ливию приходилось фиксировать его кожаными ремнями к кровати и вкалывать лошадиные дозы седативных. Амен проснулся в абсолютной, звенящей тишине на двадцать первый день. Сознание было ясным. Воздух пах хлоркой. Левый бок тянуло глухой, свинцовой болью. Он медленно повернул голову. В углу палаты, листая какие-то бумаги, сидел Ливий. Под глазами врача залегли глубокие, черные тени. — Очнулся, — констатировал Ливий, не поднимая взгляда. Его голос был сухим и бесцветным. — Я уже думал, ты решил провести здесь остаток года. Амен попытался сглотнуть, но горло пересохло до состояния наждачной бумаги. — Воды, — прохрипел он. Звук собственного голоса показался ему чужим. Ливий молча налил воду в пластиковый стаканчик с трубочкой и поднес к его губам. Амен жадно выпил. — Картель? — это было первое осмысленное слово, которое он произнес, откинувшись на подушку. Ливий усмехнулся. Криво, невесело. — Картеля больше нет, Хадсон. Ты сжег их дотла. Те, кто выжил на нижних этажах, сейчас грызутся за районы с другими бандами. ФБР перекрыло весь город. Аарон Коуфилд официально признан мертвым. И ты, кстати, тоже. Там, на третьем этаже, нашли несколько обгоревших тел. Одно из них списали на тебя. Амен прикрыл глаза. Груз, который давил на его плечи последние два года, исчез. Клетка была сломана. Коуфилд гнил в морге. Его Лиса была свободна. Но эта свобода не имела никакого смысла, пока он лежал здесь, привязанный к трубкам. — Мне нужно встать, — он попытался приподняться на локтях, но мышцы, атрофировавшиеся за три недели, просто отказались подчиняться. Тело обмякло. — Лежать, придурок, — жестко оборвал Ливий. — У тебя разорвана косая мышца живота, сломаны три ребра и было потеряно около двух литров крови. Ты выжил только потому, что твоя физиология мутировала в сторону бессмертия. На восстановление уйдут месяцы. — У меня нет месяцев, — прорычал Амен, стискивая зубы так, что на скулах заходили желваки. — Она там одна. Она думает, что я сдох. — Вот именно поэтому ты будешь лежать и жрать таблетки, — Ливий встал и подошел к кровати, глядя на него сверху вниз. — Ты поедешь к ней не как окровавленный кусок мяса, который свалится у нее на пороге. Ты восстановишься. Иначе я лично вколю тебе столько транквилизаторов, что ты проспишь до следующего года. Амен смотрел в потолок. В его глазах, еще недавно абсолютно пустых, снова зажегся маниакальный, фанатичный огонь. Цель. У него снова была цель. Он выживет. Он срастит свои кости, он заставит мышцы работать. Он переплывет этот гребаный океан, даже если ему придется делать это со вспоротым животом. Потому что там, в Испании, билось его сердце. И он собирался забрать его обратно.

Эва

Средиземное море шуршало мелкой галькой, накатывая на берег ленивыми, спокойными волнами. Конец ноября в Испании был мягким. Воздух пах солью и остывающим песком. Я сидела на деревянной скамейке набережной Торревьехи, кутаясь в объемный шерстяной кардиган. Рядом на досках стоял остывший стакан с чаем. Прошло почти семь месяцев. Семь месяцев с той секунды, как я рухнула на пол в гостиной, услышав новости о взрыве. Семь месяцев с тех пор, как моя психика навсегда закрылась в свинцовый, непроницаемый саркофаг. Внешне я функционировала. Я ела то, что готовила мама, я спала по ночам, я выходила на прогулки, дышала свежим воздухом. Я послушно пила витамины и ходила на УЗИ в местную клинику. Врачи говорили, что развитие плода идет идеально. Но внутри меня была выжженная, мертвая равнина. Я опустила взгляд. Под слоями кардигана и свободного платья отчетливо выпирал большой, округлившийся живот. Тридцать первая неделя. Я положила ладонь на живот, слегка надавливая на плотную ткань. Через секунду изнутри последовал ощутимый, резкий толчок. Прямо под моими пальцами. Мои губы дрогнули, но лицо осталось абсолютно бесстрастным. Каждый этот толчок, каждое движение новой жизни внутри меня было изощренной, непрекращающейся пыткой. Это была часть его. Его генетика. Его кровь. Ребенок рос, отвоевывая себе пространство, и с каждым днем физически напоминал мне о том человеке, чьи кости давно смешались с пеплом в Сиэтле. Я не могла говорить о нем с родителями. После того страшного дня отец вообще избегал упоминать имя Амена, считая, что это бередит мои раны. Мама смотрела на меня с жалостью, покупала детские вещи пастельных тонов и пыталась увлечь разговорами о колясках и кроватках. Они искренне верили, что время и материнство исцелят меня. Они не понимали. Невозможно исцелить человека, которому вырезали половину души. Я закрыла глаза, подставляя лицо прохладному морскому ветру. В моей голове, в той самой черной пустоте, постоянно звучал его голос. Это была моя единственная связь с реальностью. Я разговаривала с ним, когда оставалась одна в спальне. Я рассказывала ему о том, как море меняет цвет к вечеру. О том, что врач сказал, что у нас будет мальчик. «Он пинается так же сильно, как ты бьешь, Амен,» — мысленно произнесла я, чувствуя очередной толчок под ребра. — «Ему тесно. Ему здесь не нравится. Он тоже хочет домой». Я открыла глаза. Горизонт был пуст. Моя любовь к нему не трансформировалась в светлую грусть. Она превратилась в тяжелую, удушливую опухоль, которая давила на легкие. Я ненавидела себя за то, что оставила его там. Логика кричала, что это был единственный выход, что иначе Коуфилд убил бы нас всех. Но мое больное, зависимое сознание шептало другое. Я должна была быть там. Я должна была сгореть в том кабинете вместе с ним. Потому что жить в этом ярком, солнечном мире без его грубых, окровавленных рук, без его тяжелого взгляда и его запаха было в тысячу раз страшнее любой смерти. Я медленно поднялась со скамейки. Поясницу тут же потянуло тяжелой, ноющей болью. Поддерживая живот рукой, я направилась в сторону дома. Улицы были полупустыми. Туристы давно разъехались, местные прятались по домам от вечернего бриза. Мои старые кроссовки тихо шаркали по плитке. Я подошла к своей улице. Наш белый дом с терракотовой крышей виднелся в конце квартала. В окне кухни горел теплый, желтый свет — мама готовила ужин. Я шла, опустив голову, глядя себе под ноги. И внезапно остановилась. Воздух изменился. Это было не физическое явление. Ни ветер, ни температура. Это был первобытный, животный инстинкт. Ощущение тяжелого, плотного, почти осязаемого взгляда, который просверливал мне спину. Волоски на руках встали дыбом под шерстяным кардиганом. Мое сердце, привыкшее биться в ровном, мертвом ритме, вдруг пропустило удар и сорвалось в бешеный галоп. Я замерла посреди тротуара. Мышцы свело судорогой. Мозг отчаянно сигнализировал об опасности, но тело не подчинялось. Медленно. Безумно медленно я обернулась. Метрах в двадцати от меня, в густой тени под кроной старого раскидистого платана, стояла высокая, массивная мужская фигура. Человек не двигался. Он просто стоял там, сливаясь с темнотой, одетый в черную куртку, спрятав руки в карманы. Из-за плотной тени я не видела его лица. Но мне не нужно было его видеть. Моя физиология распознала эту статику, этот наклон плеч, эту давящую, доминирующую ауру быстрее, чем глаза смогли сфокусироваться. Давление рухнуло. Воздух застрял в легких, превратившись в бетонную пробку. Я стояла, вцепившись пальцами в свой огромный живот, не в силах ни сделать вдох, ни отвести взгляд от тени под деревом. Время остановилось, а мир вокруг сжался до размеров этой узкой, сумеречной испанской улицы.

Амен

Я стоял в глухой, черной тени старого раскидистого платана, намертво вмерзнув подошвами тяжелых ботинок в нагретую за день испанскую брусчатку. Воздух здесь был чужим. Слишком теплым, слишком сладким, пропитанным ароматами цитрусов, соли и цветущего олеандра. Этот запах оседал в легких непривычной, почти тошнотворной мягкостью, резко контрастируя с той свинцовой, пропитанной кровью и порохом гарью, которой я дышал два года в Сиэтле. Мое тело всё еще помнило ту гарь. Оно было соткано из нее. Под плотной тканью черной куртки моя бледная, белая кожа превратилась в уродливую топографическую карту из рубцов и шрамов. Разорванная косая мышца живота, которую Ливий сшивал по кускам, стянулась жестким, неэластичным узлом, отзываясь тупой, тянущей болью при каждом вдохе. Сросшиеся ребра ныли от перепада давления после многочасового перелета. Костяшки на правой руке, раздробленные о челюсти картельных быков и скрепленные титановыми пластинами, потеряли прежнюю гибкость. Я был собран заново. Сшит, склеен, накачан антибиотиками и обезболивающими, вытащен с того света за шкирку только ради одной единственной цели. Ради того, чтобы стоять сейчас здесь, на этой тихой улице, и смотреть на нее. Я вел ее от самой набережной. Шел следом, держась в слепых зонах, прячась за припаркованными машинами и стволами деревьев, как конченый, больной сталкер. Семь месяцев абсолютного, выжигающего рассудок вакуума. Я представлял нашу встречу тысячу раз, пока лежал привязанный к больничной койке, захлебываясь собственным бредом. Я думал, что как только увижу ее — брошусь к ней, упаду на колени прямо на асфальт, вцеплюсь в ее ноги и буду умолять простить меня за те слова, которые сломали ей хребет. Я думал, что мне хватит смелости. Но сейчас, стоя в двадцати метрах от нее, я не мог сделать ни единого шага вперед. Меня парализовало. Дело было не в физической слабости. Дело было в том, что я увидел. Я смотрел на ее медленную, шаркающую походку. На ее опущенные плечи. На то, как безжизненно висели вдоль тела ее руки. Она шла по залитой вечерним солнцем улице, но вокруг нее был разлит мертвый, абсолютный холод. Я не видел ее лица, но ее спина, ее движения кричали о тотальном, фатальном сломе. Я сделал это с ней. Я вырвал из нее жизнь, выпотрошил ее своими собственными руками, уверенный в том, что спасаю ее от картеля. Аарон Коуфилд был мертв, его империя превратилась в пепел, но главный монстр, разрушивший Эву, всё еще дышал. И этот монстр сейчас стоял под деревом, глядя на дело своих рук. Но самым страшным ударом, который вдребезги разнес мою психику, стала не ее мертвая походка. Когда она была на набережной, ветер с моря подул сильнее, плотно прижав тонкую ткань ее свободного платья к телу. И я увидел это. Огромный, тяжелый живот. В ту секунду время для меня просто перестало существовать. Там, внутри нее, билась жизнь. Моя кровь. Моя генетика. Физическое воплощение того единственного светлого, что когда-либо было между нами. Плод, который развивался, рос, питался ею все эти долгие семь месяцев, пока я гнил на хирургическом столе, а затем заново учился ходить. «Мне нахуй не нужен этот ребенок». Мой собственный голос, искаженный яростью и паникой, взорвался в моей голове с такой оглушительной силой, что я инстинктивно вжал голову в плечи. Ударная волна вины и отвращения к самому себе обрушилась на меня, сметая остатки самоконтроля. Я заставил ее нести эту ношу в одиночестве. Я заставил ее думать, что она носит под сердцем кусок мяса от ублюдка, который их ненавидит. Каждую секунду этих семи месяцев, чувствуя толчки изнутри, она вспоминала мое искаженное злобой лицо и слова, которые убили ее надежду. Внутри моей грудной клетки начался сбой. Сердце, только недавно заведенное Ливием с помощью дефибриллятора, внезапно пропустило удар. Затем еще один. А потом сорвалось в бешеный, аритмичный галоп. Пульс ударил в виски так сильно, что перед глазами поплыли черные, маслянистые пятна. Мне не хватало воздуха. Я открыл рот, судорожно, со свистом втягивая кислород, но легкие отказывались расширяться. Гортань сдавило жестким, болезненным спазмом. У меня началась паническая атака. Холодный, липкий пот выступил на лбу. Пальцы рук онемели, потеряв чувствительность. Я смотрел на освещенное окно белого дома в конце улицы. Дом ее родителей. Там было тепло. Там была нормальная, безопасная жизнь. Там были люди, которые заботились о ней, которые не пахли порохом, которые не просыпались по ночам от кошмаров, крича от ужаса. Они собрали ее по кускам. Они дали ей тихое, защищенное пространство, где она могла выносить этого ребенка вдали от картельной грязи. Что я мог ей дать сейчас? Я был чист перед законом, картель был уничтожен, но я сам остался ходячим кладбищем. Мои руки были по локоть в крови, которую не отмыть ни одним мылом в мире. Моя психика была изломана, моя душа представляла собой черную дыру. Если я сейчас выйду из этой тени — я принесу в ее стерильный, безопасный мир всю ту тьму, от которой она так отчаянно бежала. Я снова заражу ее своей болезнью. «Уходи, — закричал внутренний голос, заглушая стук крови в ушах. — Разворачивайся и уходи. Оставь ее в покое. Ты не имеешь права ее касаться. Ты — яд. Ты убьешь ее окончательно». Моя правая нога рефлекторно сделала шаг назад, глубже в спасительный мрак. Ботинок беззвучно скользнул по брусчатке. Я заставил себя отвести взгляд от ее фигуры. Я действительно собирался развернуться. Собирался уйти в ночь, сесть на первый попавшийся рейс обратно в Штаты и сгнить где-нибудь на окраине, лишь бы не разрушать то хрупкое равновесие, которое она обрела здесь. Это было бы единственным правильным, единственным не эгоистичным решением в моей ничтожной жизни. Я напряг икроножные мышцы, готовясь сделать второй шаг. И в этот момент Эва остановилась. Она замерла прямо посреди тротуара, не дойдя до своего дома каких-то полсотни метров. Ее плечи внезапно напряглись. Я перестал дышать. Воздух в легких превратился в лед. Она не могла меня слышать. Я стоял абсолютно бесшумно. Она не могла меня видеть — я сливался со стволом дерева и густой тенью. Но та больная, невидимая связь, которая всегда существовала между нами, та самая зависимость, которая заставляла нас чувствовать присутствие друг друга кожей, сработала как натянутый нерв. Она почувствовала меня. Я видел, как ее пальцы судорожно вцепились в ткань платья на животе, словно защищая то, что было внутри. Я видел, как ее спина выпрямилась. «Не оборачивайся, — взмолился я про себя, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до крови. — Пожалуйста, Лиса, просто иди дальше». Но она медленно, словно преодолевая огромное физическое сопротивление, начала поворачиваться. Движение было неестественно долгим. Мир вокруг нас замедлился, звуки вечернего города исчезли, стерлись в абсолютный ноль. Остался только стук моего собственного сердца, разрушающий ребра. И вот она повернулась ко мне лицом. Расстояние в двадцать метров не могло скрыть того, что с ней произошло. В тусклом свете уличных фонарей ее бледная кожа казалась прозрачной. Скулы заострились, щеки ввалились, превратив ее лицо в маску посмертной усталости. Но самым страшным были глаза. Ее зеленые глаза, когда-то смотревшие на меня с фанатичной, ослепляющей преданностью, теперь представляли собой две пустые, выцветшие бездны. В них не было жизни. В них не было страха или удивления. На долю секунды мне показалось, что она смотрит сквозь меня, не узнавая. Но затем ее взгляд сфокусировался на моем изувеченном лице. На моих шрамах. На моих глазах, в которых плескался животный, парализующий ужас перед тем, что я натворил. Она узнала меня. И я увидел, как остатки того саркофага, в котором она пряталась все эти месяцы, с оглушительным, беззвучным треском осыпаются внутрь ее души. Мы смотрели друг на друга сквозь сумерки. Мертвец, восставший из пепла сиэтлского картеля, и призрак девчонки, которую он заставил нести в себе жизнь ценой ее собственного рассудка. Шаг назад, который я собирался сделать, стал невозможен. Гравитация изменила свой вектор. Меня неумолимо, с чудовищной силой тянуло к ней, но я стоял, пригвожденный к месту ее пустым, сломанным взглядом, не зная, имею ли я право сделать хотя бы вдох в ее присутствии.

Эва

Иллюзия. Галлюцинация воспаленного, сломанного рассудка. Мой мозг отказывался верить глазам. Человек, чьи кости я мысленно похоронила под обломками сиэтлского клуба семь месяцев назад, не мог стоять сейчас под испанским платаном. Это было физически, биологически невозможно. Но ветер снова шевельнул ветви, сдвигая тень, и тусклый свет уличного фонаря упал на его лицо. Светлые, пепельные пряди отросшей челки. Острые, ввалившиеся скулы. И эти невыносимые, пронзительные голубые глаза, в которых сейчас плескался такой концентрированный, животный страх, что меня ударило наотмашь. Это был не призрак. Призраки не смотрят так, словно ожидают выстрела в упор. Моя дыхательная система просто отключилась. Кислород перестал поступать в легкие. Я попыталась сделать вдох, но из горла вырвался только судорожный, беззвучный хрип. Колени, до этого державшие мой потяжелевший вес, внезапно превратились в воду. Земля ушла из-под ног. Я начала падать. Я не успела даже выставить руки, чтобы защитить живот. Но я не коснулась брусчатки. Пространство между нами в двадцать метров исчезло за долю секунды. Тень метнулась ко мне с нечеловеческой скоростью. Мощные, до боли знакомые руки перехватили меня в миллиметре от падения. Одна жесткая ладонь легла мне под лопатки, вторая — мертвой хваткой вцепилась в талию, рывком прижимая к горячей, твердой груди. Удар был таким сильным, что из моих легких выбило остатки воздуха. А затем меня накрыло запахом. Больше не было ткани старой футболки, хранившей лишь отголоски прошлого. Это был он. Живой. Теплый. Пахнущий медикаментами, долгой дорогой и тем самым чистым, терпким запахом его кожи, который я узнала бы из миллиона. — Лиса… Его голос. Хриплый, надломленный, вибрирующий где-то в его грудной клетке. Звук, который я больше никогда не надеялась услышать. Меня затрясло. Крупной, неконтролируемой дрожью, от которой застучали зубы. Мои пальцы, скрюченные от шока, судорожно, почти до крови впились в плотную ткань его черной куртки. Я тянула ее на себя, комкала в кулаках, пытаясь убедиться, что под ней есть плоть. Я подняла голову. Мы оказались так близко, что я чувствовала его сбивчивое, прерывистое дыхание на своих губах. Кожа была неестественно бледной, под голубыми глазами залегли черные, болезненные тени. Он дышал тяжело, с едва уловимым свистом, словно каждое движение причиняло ему боль. — Ты умер… — слова вырвались из меня вместе с первым судорожным глотком воздуха. Это был не вопрос. Это был факт, с которым я жила двести десять дней. — Ты сгорел там… Я видела новости… Его огромные, горячие ладони дрожали. Он смотрел на мое прозрачное лицо, на мои пустые глаза, и в его голубой радужке блестели влажные блики. — Я не мог, — прошептал он, и его голос сорвался. Большой палец его руки судорожно, невесомо мазнул по моей впалой щеке, словно боясь, что я рассыплюсь от прикосновения. — Ливий собирал меня по частям месяцами. Я не мог приехать раньше. Я… я пытался, Лиса. Плотина, сдерживавшая мою боль все эти месяцы, взорвалась, затапливая грудную клетку. Слезные железы, которые я считала высохшими, прорвало горячим, ослепляющим потоком. Слезы хлынули по щекам, обжигая кожу. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая его запах, и зашлась в таком жутком, надрывном рыдании, что мое тело начало содрогаться в его руках. — Ты придурок… — захлебываясь слезами, мычала я ему в куртку. Мои кулаки бессильно, слабо ударили его по груди. — Ты больной, конченый ублюдок… Я ненавидела тебя… Я так тебя ждала… Он не пытался меня успокоить. Он просто стоял, крепко прижимая меня к себе, зарывшись лицом в мои волосы, и я чувствовала, как его грудная клетка ходит ходуном. Внезапно ребенок внутри меня, отреагировав на мой выброс адреналина и на тесноту объятий, нанес сильный, отчетливый удар прямо в то место, где живот прижимался к телу Амена. Амен резко замер. Его дыхание оборвалось. Он медленно, словно во сне, отстранился от меня на полшага. Его голубые глаза, расширенные от шока, опустились вниз. На то, что он не мог игнорировать. На огромный живот, скрытый под моим платьем. В ту секунду вся вина, весь тот первобытный ужас, который заставил его выкрикнуть те страшные слова семь месяцев назад, обрушился на него с новой силой. Он посмотрел на меня, и его лицо исказилось от невыносимой, разрушающей физической боли. Он думал, что я помню каждую букву той фразы. Его ноги подогнулись. Амен, перед которым дрожал весь сиэтлский картель, медленно, тяжело рухнул передо мной на колени прямо на жесткую испанскую брусчатку. — Амен… — я ахнула, пытаясь удержать его за плечи, но он не позволил. Он стоял на коленях, глядя снизу вверх на мой живот. Его руки, покрытые белесыми шрамами, затряслись еще сильнее. Он медленно, преодолевая невидимый барьер из собственного отвращения к себе, потянулся вперед. Его большие, горячие ладони легли на ткань моего платья по обе стороны живота. Невесомо. Трепетно. Как на самую хрупкую вещь во вселенной. Ребенок, словно почувствовав тепло, толкнулся снова. Прямо ему в ладонь. Из груди Амена вырвался звук, похожий на разорванный пополам стон. Он резко наклонился вперед и прижался лбом к моему животу. — Прости меня, — его голос превратился в глухой, вибрирующий рык, пропитанный такой отчаянной агонией, что у меня заложило уши. — Прости меня, Лиса… Я смотрела сверху вниз на его вздрагивающие плечи, на светлые пепельные волосы, и мои руки сами потянулись к нему. Мои пальцы зарылись в эти пряди, сжимая их. — Я не ненавидел вас, — сдавленно, задыхаясь от собственных слов, заговорил он, не отрывая лица от моего живота. Его пальцы судорожно сжимали ткань платья. — Я испугался. Сука, я так блядски испугался… Я представил, как Коуфилд приставит ствол к этому животу, и у меня сорвало крышу. Я думал, что если я вырежу вас из своей жизни, вы будете в безопасности. Я думал, я смогу. Он поднял голову. Его лицо было влажным. По щекам этого безжалостного убийцы текли слезы, смывая остатки той корки, которой он покрыл себя в картеле. — Но когда я вернулся в пустую квартиру… когда я понял, что ты сбежала из-за того, что я наговорил… — он судорожно сглотнул, глядя мне прямо в глаза снизу вверх. — Я сдох в ту секунду, Эва. Я пошел в этот клуб не спасать мир. Я пошел туда, чтобы стереть их всех в порошок и сдохнуть самому, потому что без тебя мне было незачем дышать. Его признание ударило меня под ребра. Вся та злость, вся та обида, которую я пыталась культивировать в себе эти месяцы, сгорела дотла за одно мгновение. Он не отказывался от нас. Он просто не выдержал животного страха за нашу жизнь. И он заплатил за эту ошибку тем, что собственноручно уничтожил свой личный ад ради нашего спасения. Мои колени окончательно ослабли. Я тяжело, неуклюже опустилась на брусчатку прямо перед ним. Наплевав на грязь, наплевав на прохожих, на то, что это была улица. Наши лица оказались на одном уровне. — Ты здесь, — только и смогла прошептать я, обхватывая его лицо ладонями. Его кожа была горячей, колючей от легкой щетины. Я гладила его скулы, стирая большими пальцами его слезы. — Ты живой. Амен закрыл глаза, поддаваясь моему прикосновению. Его руки с моего живота переползли на мою спину, мертвой, стальной хваткой прижимая меня к себе. Мы сидели на коленях посреди чужой страны, два искалеченных, сломанных человека, которые только что нашли единственную деталь, способную заставить их механизмы снова работать. Он уткнулся носом в мою шею, глубоко, со свистом втягивая мой запах. И я почувствовала, как мышцы его спины под курткой, до этого натянутые как стальные тросы, начали медленно, болезненно расслабляться. Мертвая петля, затянутая на наших шеях семь месяцев назад, наконец-то лопнула.

Амен

Сидеть на холодеющей испанской брусчатке было, конечно, невероятно драматично, но моя сшитая по кускам физиология начала настойчиво намекать, что я всё еще человек, а не терминатор. Левый бок, где Ливий штопал мне разорванную пулей косую мышцу и собирал осколки трех ребер, заныл тупой, тянущей болью. Я с неохотой оторвался от шеи Эвы, шумно выдыхая. — Лиса, — прохрипел я, осторожно отстраняясь и заглядывая в ее заплаканное, но наконец-то живое лицо. — Если мы просидим на этой плитке еще минут десять, мне придется звонить Ливию, чтобы он высылал за мной эвакуатор. Мой опорно-двигательный аппарат официально шлет меня к черту. Эва шмыгнула носом, издав звук, средний между всхлипом и нервным смешком. Она потерла глаза тыльной стороной ладони, размазывая слезы. — Помоги мне встать, терминатор недоделанный, — тихо ответила она. — У меня центр тяжести теперь где-то в районе коленей. Я слабо усмехнулся. Мои губы, отвыкшие от этого движения за двести десять дней, болезненно растянулись. Оперевшись правой рукой — той самой, с титановыми пластинами в костяшках — о брусчатку, я тяжело поднялся на ноги. Затем наклонился, подхватил Эву под мышки и бережно, стараясь не задеть живот, поставил ее на ноги. Мы представляли собой абсолютно сюрреалистичную картину. Пепельный блондин с лицом человека, пережившего зомби-апокалипсис, и беременная девчонка, вцепившаяся в его куртку так, словно он мог раствориться в воздухе. Мы медленно, ковыляя, как два инвалида после кораблекрушения, двинулись вдоль улицы. Я приобнял ее за плечи, чувствуя, как она инстинктивно жмется к моему раненому левому боку. Боль была адской, но я бы скорее откусил себе язык, чем отстранился. Впереди показался белый дом с терракотовой крышей. В окнах горел теплый, уютный свет. Чем ближе мы подходили к участку семьи Майерс, тем сильнее у меня сводило желудок. В картеле я мог зайти в комнату к десятку вооруженных ублюдков, и мой пульс оставался ровным. Но сейчас, подходя к калитке обычного испанского домика, я потел от животного страха. Мистер и миссис Майерс. Два года назад в Сентфиле они знали меня как угрюмого, но безобидного парня, который чинил им крыльцо и смотрел на их дочь щенячьими глазами. Я не питал иллюзий. Эва наверняка рассказала им, почему и от кого она сбежала. Они знали про картель. Знали, что их "хороший мальчик Амен" превратился в мясника, который выжигал лаборатории и ломал людям шеи. — Твой отец держит дома дробовик? — глухо поинтересовался я, останавливаясь у невысокой калитки. Эва подняла на меня глаза, в которых сквозь слезы наконец-то заблестели знакомые зеленые искры. — В Испании строгие законы на оружие, Амен. — Жаль. Выстрел в голову от Томаса Майерса я бы принял с благодарностью, — я криво усмехнулся, убирая светлую прядь с глаз. — Я бы на его месте закопал меня на заднем дворе прямо в этой куртке. — Заткнись и открывай калитку, — она слабо сжала мои пальцы. Я толкнул деревянную дверцу левой рукой. Мы прошли по вымощенной камнем дорожке и остановились у крыльца. Дверь дома внезапно распахнулась. На пороге появилась Хелен Майерс. На ней был домашний фартук, она вытирала руки кухонным полотенцем. — Эва, ну где ты ходишь, ужин уже осты... — она осеклась на полуслове. Полотенце выскользнуло из ее рук и мягко упало на плитку крыльца. Мать Эвы замерла, как вкопанная. Ее взгляд метнулся от лица дочери к моей массивной, облаченной в черное фигуре. Я инстинктивно напрягся, готовясь к крику, к проклятиям, к тому, что она бросится защищать дочь от монстра. Мои голубые глаза виновато и мрачно смотрели на женщину, чьи пироги я когда-то уплетал в Сентфиле. Но Хелен не закричала. Ее глаза мгновенно наполнились слезами. Она прижала ладони ко рту, издав сдавленный, прерывистый вздох. В этом вздохе не было ужаса. В нем было абсолютное, шоковое неверие. — Амен?.. — прошептала она так тихо, словно боялась спугнуть видение. — Добрый вечер, миссис Майерс, — мой голос прозвучал как скрежет наждачки по металлу. Я попытался выдавить подобие вежливой улыбки, но, учитывая мои шрамы и синяки под глазами, выглядело это, наверное, жутко. — Извините, что без звонка. Хелен сделала шаг вперед, затем еще один, сбежала по ступенькам и... просто обхватила меня руками. Она обняла меня. Мясника. Картельного цепного пса. Человека, который сломал жизнь ее дочери. Она прижалась к моей груди, всхлипывая, и ее теплые руки легли прямо на мою спину. Меня парализовало. Мои руки с титановыми костяшками неуклюже замерли в воздухе. Я посмотрел на Эву огромными, растерянными глазами, прося помощи, но та лишь улыбалась сквозь новые слезы. — Мальчик мой... Господи, ты живой... — бормотала Хелен, отстраняясь и дрожащими руками касаясь моих ввалившихся щек. — Мы же думали... Эва сказала, что ты... Ох, на кого ты похож! Кожа да кости, одни синяки! — Хелен, кто там? — из глубины дома раздались тяжелые шаги. На пороге появился Томас Майерс. В домашней рубашке, с газетой в руке. Он остановился. Газета с тихим шелестом опустилась вдоль бедра. Мистер Майерс был мужчиной суровым, не склонным к сантиментам. Когда Эва рассказала ему правду обо мне, он наверняка возненавидел меня всей душой. Его челюсть напряглась. Он медленно спустился с крыльца, отодвинув жену в сторону. Подошел ко мне вплотную. Ему приходилось смотреть на меня снизу вверх из-за моего роста, но в его взгляде была сталь. Я выдержал этот взгляд. Я заслужил любой приговор, который он сейчас вынесет. Томас Майерс долго смотрел на мои глаза, на мои перебитые руки, на то, как Эва жмется к моему боку. А затем его лицо дрогнуло. — Сукин ты сын... — хрипло, с расстановкой произнес он. — Ты живой. — Я старался, мистер Майерс, — тихо ответил я, не опуская глаз. — Простите, что не постучал. Моя правая рука теперь наполовину состоит из титана, боялся сломать вам дверь. Томас шумно, тяжело выдохнул через нос. А затем, совершенно неожиданно, его большая, мозолистая рука легла мне на плечо и крепко, по-мужски сжала его. — Заходи в дом, черт бы тебя побрал. Оба заходите. Хватит стоять на улице и пугать соседей, — он отвернулся, но я успел заметить, как он быстро смахнул влагу с уголков глаз. Внутри дом пах жареным мясом, розмарином и домашним уютом. Этим стерильным, нормальным миром, в который я вторгся как грязное пятно на белой скатерти. Нас усадили на мягкий диван в гостиной. Моя изуродованная спина утонула в подушках, и я непроизвольно скривился от боли в ребрах. Эва села вплотную ко мне, положив голову мне на здоровое, правое плечо. Моя рука рефлекторно легла на ее бедро, притягивая еще ближе. Хелен суетилась на кухне, гремя посудой и всхлипывая. Томас принес мне стакан воды и сел в кресло напротив, буравя меня тяжелым взглядом. — Ты чист? — это был единственный вопрос, который он задал о картеле. В нем звучала надежда отца, желающего знать, что его дочери больше ничего не угрожает. — Абсолютно, — я посмотрел ему прямо в глаза. Мой голос был спокойным, лишенным каких-либо эмоций. — Там никого не осталось. Картеля больше нет. Ошибка исправлена. Томас кивнул. Он понял всё. Он понял, какую цену я заплатил за это «исправление», и больше не проронил ни слова на эту тему. — Пойду помогу Хелен. Вам нужно поесть. Выглядишь так, словно тебя переехал грузовик, парень, — отец Эвы поднялся с кресла и тактично удалился на кухню, оставляя нас одних. В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов. Я сидел, глядя на свои покалеченные руки, покоящиеся на коленях. Мой мозг всё еще отказывался верить в происходящее. Я был в раю. В раю, который я не заслужил, но в который меня пустили с черного входа. Эва зашевелилась. Она чуть приподнялась, перенося свой вес, и повернулась ко мне. Ее ладонь накрыла мои сбитые, покрытые свежими шрамами костяшки. Я перевел взгляд на ее лицо. В теплом свете торшера она уже не казалась таким призраком. К ней возвращалась жизнь. Она перехватила мою искалеченную правую руку и медленно, бережно потянула ее к себе. Я позволил ей это сделать. Моя большая, грубая ладонь легла прямо на центр ее живота. Под тканью платья было тепло. Я замер, боясь даже вздохнуть. Мои голубые глаза расширились. Эва смотрела на меня с такой нежной, изматывающей любовью, что у меня защемило в груди. Она накрыла мою руку своей. — Это мальчик, Амен, — прошептала она, и ее губы дрогнули в улыбке. Слова прошили меня насквозь. Мальчик. Сын. У меня будет сын. У мясника, который всю жизнь разрушал и убивал, появится человек, который будет называть его отцом. Мое дыхание сбилось. Я опустил голову, глядя на свою руку, покоящуюся на ее животе. В этот момент изнутри последовал легкий, но уверенный толчок. Прямо мне в ладонь. Я вздрогнул, словно меня ударило током. — Охренеть... — выдохнул я одними губами. Моя бледная кожа покрылась мурашками. Я поднял на Эву совершенно ошалевший, растерянный взгляд. Вся моя картельная холодность, весь мой контроль разлетелись в пыль. — Лиса... он так сильно пинается. Она тихо рассмеялась. Настоящим, чистым смехом, смешанным со слезами. — А ты думал, он там спит? — она погладила меня по щеке. — Он бьет почти так же сильно, как ты. Я снова посмотрел на живот. Осторожно, кончиками пальцев погладил то место, куда пришелся удар. Внутри меня что-то окончательно сдвинулось, встало на свои места с громким, исцеляющим щелчком. Я наклонился к ней. Мои губы нашли ее губы. Это не был жадный, собственнический поцелуй, как раньше. Это было осторожное, почти благоговейное прикосновение двух людей, которые прошли через преисподнюю и наконец-то добрались до света. Я был жив. Моя Лиса была рядом. И в моей ладони только что толкнулся мой сын. Если это был не хэппи-энд, то я не знал, что это такое.