Не двигайся, малыш

Джинхо сидел голый, опираясь спиной на стену в коридоре между раздевалкой и душевой. На том же месте, где его недавно вдавливали в стену. Опять. Из проёма душевой доносились звуки воды — она всё ещё била из лейки в пол. Тело не слушалось. Каждая мышца казалась налитой свинцом. Он смотрел на руки, безжизненно свисавшие вдоль тела, мысленно отдавая приказ приподнять хотя бы один палец. Палец не двигался. Вместо холодной подворотни — душный коридор и запах сырости. Мох. Металл. Вонь, которая въелась в кожу навсегда. Джинхо закрыл глаза. Затылок ударился в стену с тихим «бум». Потом снова. И опять. И ещё раз. Он был как... омега. Не смог, только его накрыло запахом и… В голове снова и снова крутился момент: парень бьёт наотмашь, и собственные руки мгновенно разжимаются, отпуская чужие запястья. Стыд и страх топят сознание, а внизу закручивается возбуждение. Ноги раскрываются шире. Затылок продолжает биться об стену. Почему? Почему он не рычал, не бил в ответ своими феромонами. Почему он до сих пор реагирует как… как омега. Почему у него на это стоит даже спустя почти два года? Из горла вырвался всхлип. Он должен был трахнуть, он столько раз планировал: руки в волосах. Колено в паху, страх в глазах, а в итоге чужой рык мгновенно пустил дрожь во всем теле. Ноги раздвинулись шире. Что-то горячее начинает течь по щекам. Затылок онемел. Бум, бум, бум. Глаза, он видел перед собой глаза, которые смотрели почему-то не прямо, чуть ниже. Но они были темные и они говорили ему: «Ты особенный…» — Я здесь, с тобой. Я не буду тебя трогать. Джинхо замер. Перед ним на корточках сидел Хару. — Вот так, давай просто подышим. Вдох — я делаю вдох, ты смотришь на меня. Выдох — я выдыхаю. Ничего не надо делать. Просто смотри. Джинхо смотрел на Муна, на то, как тот дышит, как двигаются его губы. Собственные ладони наконец пришли в движение, он закрыл ими лицо и с силой вдавил их в глаза. Чёртовы слёзы продолжали течь, дыхание стало прерывистым. Ну нет, нет же. Только не истерика не перед др.. — Ты можешь плакать, Джинхо, это не делает тебя слабым. Я отойду в раздевалку, не буду смотреть. Через пять минут вернусь, если понадоблюсь, стукни в стену. Я рядом. Раздались шаги: Хару прошёл в душ — звук воды прекратился. Затем он прошёл мимо, в сторону раздевалки. Джинхо плакал молча. Лишь плечи вздрагивали, да нос шмыгал. «Слёзы удел омеги, альфа переплавляет горечь в топливо», — громыхнул голос отца в голове. Кан растирал влагу по лицу. Постепенно дыхание становилось ровнее, он повернул голову в сторону раздевалки. Как смотреть ему в глаза? Он откинулся назад и ударился головой об стену. — Аай, сука! Затылок прострелило вспышкой боли, он машинально взялся за него. — Всё в порядке? — голова Хару выглянула из проёма раздевалки. Джинхо не ответил. Молча встал и пошёл к нему, рука прикрывала причиндалы. Ну супер, неловко пиздец. Хотя, теперь неловко от всего... Бля. Он прошёл мимо соседа, не смотря на него, к своим вещам и быстро оделся. Он ждал. Почему он не кричит? Не ударит. Не скажет вслух: «Ты больной!» Пальцы снова начали дрожать, Джинхо с силой сжал язычок на ветровке и дёрнул, застёгиваясь. Хару просто ждал, смотрел куда-то в потолок. — Я не… — голос Джинхо сорвался. — Я же пытался… — Я знаю, — тихо сказал Хару. — Но ты остановился. Джинхо против воли усмехнулся. Остановился? Смешно, Хару. А если бы ТЫ не остановил меня, я вообще смог бы? Я же... неправильная альфа. — Ты вернулся, — вырвалось у него. — Да, — согласился Хару. Джинхо отвернулся и, не оглядываясь, пошёл на выход. Так они и шли молча; уже в их комнате Джинхо сел на кровати и заткнул уши наушниками. Взяв в руки скетчбук, он упорно делал вид, что его соседа по комнате не существует. Хару то садился перед ним на коврик у кровати, то уходил, так и не начав разговор. То он садился к себе, то за комп, но так и не начинал катку. Джинхо не сильно вдумывался в то, что выходит из-под руки, грифель простого карандаша двигался мелкими штрихами, музыка грохотала. А в голове крутилось: как его голос сорвался, как тело предало и сладко потянуло в пояснице, и тёмные потемневшие глаза, которые были его проклятьем, его худшими воспоминаниями. Глаза… С белого листа на него смотрели глаза Хару. Он ведь правда попытался его изнасиловать. А в результате… У его соседа на него встало. Почему? Что он о нём думает? Мин сидел, покусывая губу. Может, пойти к коменданту, узнать, к кому можно съехать, это же пиздец. Перед Джинхо зависла кружка с горячим чаем. Он поднял глаза. Хару смотрел на него глазами побитой дворняги. Кан дёрнул наушник и вопросительно поднял бровь. С раздражением он чувствовал, что краснеет. — Тебе стоит выпить горячего и поесть. Если хочешь, я принесу чего из магазина или… Закажем доставку? «Контроль — это то, что отличает хорошего альфу от животного или от истеричной омеги», — старпёр в голове звучал чаще обычного. Не к добру. Но хоть не другой низкий голос, и на том спасибо. Тот он почти забыл. Точнее, первоклассно врал себе. — Засунем головы в жопы и сделаем вид, что ничего не было? — слова зло сорвались с языка, он стиснул карандаш и замер. Сказанного не воротишь. — Я не против поговорить о том, что произошло. Если... Ты к этому готов, — Хару поставил кружку на стол. Кан бросил альбом в сторону, карандаш туда же. Встал с кровати и подошёл вплотную. — Вот только не смей сейчас разговаривать со мной, как... как с пациентом. Психолог из тебя хуёвый, забирай доки, пока не поздно сменить профессию, — он стиснул руки в кулаки. — Ты трогал мои вещи. Хару не реагировал, только лемонграсс стал насыщеннее. — Прости, я действительно сглупил утром. С пропуском этим... Я собственно и хотел извиниться, потому и вернулся… — Он отвёл глаза в сторону и потёр шею рукой. Джинхо сразу понял, что тот вспомнил его, дрочащим в душе. Краска начала заливать лицо. Он тут же выпалил: — Стояк тоже входит в извинения? — и осёкся. Повисло тяжелое молчание. Неловко отойдя в сторону, Джинхо взял ещё теплый чай со стола и сделал глоток. Язык обволакивал тёплый напиток с имбирём, лемонграссом и корицей. Вот же самовлюбленный утырок... Он сделал ещё глоток. Побольше. — Послушай, Джинхо. Я всё же извинюсь, мне... Не следовало лезть не в своё дело, даже если... Действительно хотел помочь, — Хару говорил, перекладывая учебники на столе, а потом сел в кресло. Пальцы сжались на подлокотниках. — Ты прав, из меня ужасный психолог, я нарушил столько правил за сегодня, что и считать не буду. Я... сам пойду к коменданту и попрошу нас расселить и у меня есть визитка профессора Чхва, он подберёт теб.. Джинхо?! Мин убрал кружку, почти кинул, из-за чего она едва не расплескалась. И подошёл к Хару, вцепляясь в плечи. На лице была паника. — Нет!! Не говори. Никому. Не надо. Пожалуйста... Не уходи, только не уходи. Я сам.. — Ладно-ладно... — оторопело пробормотал Мун. Джинхо опустил голову и намертво вцепился в футболку, замерев, как изваяние. — Ты не боишься меня? Ты два года жил с человеком, который мечтал тебя… изнасиловать, — он не поднимал глаз, вслушиваясь в чужое дыхание. Его руки накрыли широкие ладони. — Я ещё не переварил всё. Но я два года жил с человеком, который кричит по ночам. Который не раз выручал мою жопу и.. подожди, мечтал? Ты не жестокий, чтобы хотеть насилия. Я уверен что.. — Опять начнешь свою психологическую чушь затирать? Ты меня… Не знаешь. Ничего обо мне... — Кан старался не пускать горечь в голос. Не получилось. Он сбросил чужие руки, отстранился и отвернулся. Глаза уперлись в картину на стене, точнее, прилепленный на скотч рисунок: омега с его курса. Он даже не помнил, как её зовут. Она сидела на лавочке, закинув голову вверх, к солнцу, и улыбалась. А позади стоял её альфа, просто держал ладонь, чтобы она могла так сидеть, не уставая. Зачем он повесил это тут? Сейчас это казалось неуместным. — Я бы хотел узнать, — раздалось сзади. — Не как… Психолог, а как тот, кому не всё равно. Джинхо сглотнул возникшую горечь. — Засунь свою жалость себе в жопу, понятно? — выдохнул он и упал к себе на кровать, потянувшись к наушникам. — Я сам пойду к коменданту. Только... Не говори никаким психологам. Я не хочу с кем-то ещё разговаривать об этом, ясно? Хару топтался посреди комнаты, пока Кан демонстративно врубил музыку так, что её было слышно на расстоянии. Кулаки сжались. Он пересёк пространство и дёрнул наушники. Тёмные глаза смотрели в душу. У Джинхо что-то дёрнулось внутри. — Я не «кто-то ещё». Понятно? Ты сам сказал, я тот кого... Ты чуть не изнасиловал, — страх поднимался где-то снизу, от колен, пока он слушал вкрадчивый голос. — Я тот, кто слушал твой скулеж по ночам. — Глаза Муна расширились. — И... Я тот, у кого… У меня... Короче, кому.. Хару покраснел, глубоко вздохнул и вернул своё бесячие выражение лица «я всё контролирую», после чего закончил: — У кого встало на альфу. Со мной будешь говорить об этом? — О твоём стояке? — Кан дерзко дёрнул бровью в ответ. Внутри же свело от неуместной надежды. Хару просто смотрел. «Кому, если не ему? Кто уже всё видел? — логично сказал внутренний голос. — А ты готов рассказать всё? Он ведь полезет в прошлое. В самую глубь. Нет. Но можно… часть». — Только если обещаешь, что без твоих штучек. Или заранее честно говори, что это за приёмчики, — он сказал это и выдернул свои наушники из чужой хватки, надел и закрыл глаза. Мысленно приказывал сердцу успокоиться, ничего такого же сейчас не произошло. Джинхо не мог видеть, но почувствовал, что Мун отошёл от него, дышать стало свободнее. «Не день, а пиздень», — констатировал Джинхо. Но почему-то вопреки логике было ощущение освобождения. Столько лет он вынашивал это в себе, а закончилось… «Ничего ещё не кончилось», — одёрнул он себя. Под веками всплывали глаза, тёмные, давящие. Они насмешливо смотрели на него. На того, кто упорно пытался забыть своё прошлое. Почему мир не может быть проще?