Не двигайся, малыш

Джинхо проснулся от холода. Батареи в корпусе ещё не включили — в октябре их запускают только ближе к ноябрю, когда ночные температуры опускаются ниже нуля. Сейчас утром было градусов десять, не больше. Он натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок. Рядом, на своей кровати, спал его сосед, распластавшись в виде звезды кАком к верху. Одеяло сползло на пол, он лежал в одной футболке и боксёрах, не чувствуя холода. Или чувствуя, но ему было плевать. Джинхо смотрел на его широкую спину, на лопатки, которые выступали под тканью футболки. Невольно сравнил массивность плеч и тряхнул головой. В окне над компьютерным столом виднелись красные пятна клёнов. «Ничего не было, — сказал он себе, как делал уже десять раз за эту ночь. — Мы просто... Ничего не было». Он встал, прошёл в коридор, сунул ноги в тапочки — дешёвые резиновые сланцы, которые они с Хару купили в «Daiso» в начале года. В коридоре не было теплее. Душевая на этаже была пуста. Джинхо встал под воду, выкрутил вентиль на максимум. Вода нагревалась медленно, первые секунды ледяные струи били по телу, и он стоял, дрожа, не делая шага назад. Холод был лучше, чем тепло. Холод не путал мысли. Когда он вернулся, Хару уже проснулся. Сидел на кровати, лохматый, сонный, натягивал толстовку с капюшоном. — Кофе будешь? — спросил он своим мягким тембром, обычным. Будто ничего и не произошло. Бесит. — Да. Хару кивнул, сполз с кровати, прошёл к маленькому столику, где стояла их дешёвая турка. Пока он возился с кофе, Джинхо оделся — джинсы, футболка, сверху толстовка. — У тебя сегодня лекция с Намджуном? — спросил Хару, когда Джинхо завязывал шнурки на кроссовках. — Ага. — Передавай привет. Скажи, чтобы свои грибы забирал, а то у меня уже паранойя от них. Глаза непроизвольно упёрлись в суккуленты, которые тут приткнул Намджун, и на его собственный кактус с другого края подоконника. — Это суккуленты, — веско заметил Джинхо, натягивая куртку. — Ой, как же похуй. Джинхо фыркнул и вышел в коридор. На улице было пасмурно, но небо уже светлело. Он шёл до своего корпуса сосредоточившись на холодном ветре, стараясь не думать. Но мысли возвращались к вчерашнему дню. Скулы сводило от чувства вины и злости попеременно. Забей, забудь, как ты умеешь. Сосредоточься на лекции по термодинамике. Он прибавил шагу. Пока Джинхо шёл от общаги, немногочисленные жёлтые листья лежали на дорожках — основной листопад начнётся через пару недель. Но несколько деревьев уже горели золотом, и на фоне серого неба это выглядело почти неестественно ярко. Окна аудитории на третьем этаже выходили на университетский двор. Юджин сидел на третьем ряду, раскинув свои длинные ноги, перед ним — раскрытая тетрадь, исписанная ровным почерком. На нём была толстовка с капюшоном, под ней — футболка. Как и все в октябре, он одевался слоями. Джинхо плюхнулся рядом. — Ты чего бледный? — спросил Юджин, не поднимая головы. — Не спал. — Опять? Джинхо не ответил. Юджин не настаивал. Они были знакомы полтора года, с марта прошлого года, когда Джинхо только поступил и ничего не знал о том, как здесь принято здороваться, где столовая и почему все носят тапочки в корпусе. Юджин тогда не посмотрел на него сверху вниз. Просто сел рядом, спросил, как дела, и больше не лез. На том и сошлись. Профессор начал лекцию. Сегодня — фазовые переходы и необратимость процессов. — В термодинамике, — сказал он, поправляя очки, — есть понятие «точки бифуркации». Это момент, когда система достигает критического состояния и вынуждена выбрать один из нескольких путей развития. Выбор этот необратим. Система не может вернуться в исходное состояние без колоссальных затрат энергии извне. Джинхо смотрел в конспект, но не видел ни одной формулы. Точка бифуркации. Он знал свою. Две такие тёмные точки. Сука. — Некоторые системы, — продолжал профессор, — застревают в неравновесном стационарном состоянии. Они не движутся к равновесию, но и не разрушаются. Это похоже на застывание. Система функционирует, но не развивается. «Застывание» — машинально обвёл в кружок. Стержень продырявил страницу. Юджин покосился на него, замечая, но ничего не сказал. Потом, когда профессор переключился на формулы, тихо спросил: — Ты в порядке? — Да. — У тебя ручка трещит. Джинхо посмотрел на свою руку. Пластик был треснувшим. Он разжал пальцы. — Устал, — говорит он. — Слушай, твои грибы в комнате. Хару просил забрать, говорит, у него паранойя. Юджин нахмурился. — Они суккуленты. — Он говорит — грибы. Юджин вздохнул с видом человека, который давно смирился с невежеством окружающих. После лекции они вышли из корпуса. На улице стало уже теплее — октябрьское солнце, даже сквозь облака, грело по-другом. Намджун застегнул куртку, несмотря на тепло. — В кафетерий? — спросил он. — Давай. В кафетерии на первом этаже гуманитарного корпуса почти не было народу. В меню Джинхо заметил новую строчку, выделенную красным — пунчхон. Сок из граната? Юджин взял его. — Ты же пьёшь только американо. — Сезонное, — объясняет он, видя удивлённый взгляд Джинхо. — Гранат только в октябре. Потом будет поздно. Джинхо выбрал американо. Они сели у окна, на подоконнике стоял чей-то забытый учебник. Снаружи, на дорожке, девушка фотографировала жёлтый лист гинкго на ладони. — У тебя экзамены скоро? — спросил Юджин. — Через две недели. — У меня тоже. — Он отпил сок, морщится. — Кислый. — Зачем взял? — Сезонное, — повторил Юджин с таким видом, будто это объясняло все. После кафетерия Джинхо пошёл в библиотеку. Нужно было взять несколько статей по термодинамике — профессор дал список на дом. Коридоры гуманитарного корпуса были почти пусты — основная масса студентов уже разошлась по лекциям или в столовую. Он свернул в боковой коридор, где располагался старый читальный зал, и увидел его. Альфа стоял у окна в конце коридора. Разговаривал с кем-то по телефону, хмурился, чесал затылок. На нём была длинная осенняя куртка, не зимняя, но уже плотная. Он изменился — стал выше, плечи шире. Но Джинхо узнал его мгновенно. Минко. Сердце пропустило удар. Потом забилось так часто, что потемнело в глазах. Джинхо свернул в боковой проход, прислонился к стене. Дышал. Считал до десяти. Потом до двадцати. Он здесь. Он учится здесь? Он не знал, что Минко в Ёнсане. Он был из той жизни, что он вытеснил. Спрятал куда-то глубоко, в ту часть памяти, которая не должна всплывать. Джинхо выдохнул, выпрямился. Заставил себя идти в библиотеку, заставил взять нужные статьи, заставил выйти через другой выход, чтобы не проходить мимо окна, где стоял Минко. Руки не дрожали. Лицо было спокойным. Он не увидел его, но теперь знал, что он здесь. Где-то в этом здании. В двух коридорах от него. И что? Ты не обязан подходить к нему. Забудь. Вечером — баскетбол. Спортзал встретил его скрипом кроссовок и смехом парней. Хару был уже на площадке, в шортах и майке. Когда Джинхо зашёл, они встретились глазами. Секунда. Хару отвёл взгляд, продолжая разминку. Тэсан подошёл, хлопнул по плечу. — Как оно? Ты чего такой кислый? — Нормально. — Нормально ему, — Тэсан глянул скептически. — Ладно, давай, разбиваемся. Игра шла тяжело. Джинхо не мог сосредоточиться. Перед глазами — Минко у окна. И потом — Минко в школе, когда он кричал: «Ты больной!» Он пропустил очередной мяч, не успел в защиту. Тэсан свистнул, объявляя перерыв. Джинхо упал на холодную скамейку. — Ты выпал, — произнёс Хару, подходя к скамейке. Протянул бутылку с водой. Его щёки раскраснелись от нагрузки. Джинхо взял бутылку, пальцы не коснулись. На этот раз — специально. — Всё в порядке, — сказал Джинхо, глядя на площадку. Хару молчал, садясь рядом. — Я не спрашиваю. — И слава богу. — Я просто рядом. Джинхо чувствовал жар его тела на расстоянии. Хотелось отодвинуться. Хотелось придвинуться. Не сделал ни то, ни другое. — Я видел сегодня одного парня, — сказал он, не глядя на Хару. — Из прошлого. Хару замер. — Если не хочешь говорить — не рассказывай. — Я и не собирался. Они сидели молча. Снаружи, через высокие окна спортзала, видно, как темнело. В октябре смеркается рано, к шести уже почти ночь. Тэсан свистнул, зовя обратно. Хару встал, протянул руку. Джинхо посмотрел на его ладонь. Медленно взял. Пальцы соприкаснулись, и он почувствовал, как по телу прошёл электрический разряд. Они встали, направляясь на площадку. Руки разжались. Обратно к жилому блоку они шли вместе молча. В общаге было темно, в комнате градусов пятнадцать, не больше. Джинхо включил свет, сел на кровать и отвернулся в окно. Хару включил комп. Не играл — просто сидел, смотрел на заставку. — Хару, — позвал Джинхо. — М? — Ты говорил, у психологов есть правила. Ну… типа про отношения с клиентами? Хару повернулся. В свете монитора его лицо казалось бледным. — Есть. — Мы... это считается? Хару молчал. Вздохнул. Пальцы задумчиво начали вести линию по кромке стола. Замерли. Он резко нажал на кнопку выключая компьютер. — Мы не клиент и психолог, — сказал он наконец. — Мы соседи. Которые... пытаются понять, что между ними происходит. Я не могу… Быть твоим терапевтом. Джинхо сглотнул. «Между ними…». Почему он говорит это так спокойно? — И что между нами происходит? — спросил Кан. Хару пересел на свою кровать и уставился на потолок. — Я не знаю. Но я хочу узнать. Джинхо закрыл глаза. — Я тоже, — прошептал он. Тем не менее, они лежали и слушали неловкую тишину. Часы на половине Хару тикали: тик — «сука», «неловко» — так. Заказали еду, они даже сыграли в шутер как обычно, уже перед сном. Джинхо слил всухую… Проснулся Кан от того, что Хару тряс его за плечо. — Вставай, проспишь. За окном было ещё темно. Осеннее утро не спешило с рассветом.На улице на фоне красных клёнов кружили желтые листья гинко. — Ты опять кричал, — тихо сказал Хару. Джинхо сел на кровати, стиснув одеяло. — Я... что-то говорил? — Кричал. «Ты врал». Несколько раз. Я тряс тебя, но ты не просыпался. Джинхо посмотрел на свои руки. Они дрожали. — Я не помню, — резко отрезал он. — Это нормально. — Хару помолчал. — Ты в порядке? — Да. Хару явно не поверил, но хорошо хоть не настаивал. Подошёл к столику, включил турку. За окном постепенно светлело. Джинхо сидел на кровати, пытался восстановить дыхание. За окном кружился золотой лист. Через неделю таких будет сотни, они покроют двор, будут хлюпать под ногами и пахнуть прогорклым маслом и сладостью. Почему ему начало сниться снова? Ему давно не снилось ничего, кроме подворотни. Он оделся и вышел, не оглядываясь. Хару лишь сжал турку. В Корее говорят «октябрьское небо» — сивонан ханыль, — и оно действительно выглядит по-другому, чем в другие месяцы. Прозрачное, холодное, бесконечное. Юджин ждал его у входа в аудиторию, грел руки о стаканчик с кофе из автомата. Пил мисгару, порошковый кофе с сахаром и сливками, который студенты пьют литрами, потому что он дешёвый и горячий. — У тебя стрёмное лицо, — заметил Юджин, когда они зашли в аудиторию. — Обычно чё, нет? — Сегодня вдвойне. Мне звонил отец. — Сочувствую. Мой давно не звонит. — Он засунул руки в карманы и выдохнул в сторону. — Если надо, говори. Юджин не ответил, сел на своё место, достал конспект. Джинхо сел рядом, раскрыл тетрадь. Профессор начал лекцию. Сегодня — продолжение темы о необратимости. — В закрытых системах энтропия возрастает, — говорил он. — Вернуться в исходное состояние невозможно без внешнего воздействия. Это фундаментальный закон. Юджин писал конспект, иногда поглядывая на Джинхо. — Слушай, — шепнул он, — если ты тоже хочешь поговорить... — Не хочу поговорить. — Что? Я и не предлагаю. Говорю: если захочешь, у меня в комнате есть лапша быстрого приготовления. Приходи. Джинхо фыркнул. — Обычная или с твоими грибами? — Они суккуленты. И лапша тут ни при чём, это просто так... Юджин вернулся к конспекту. Джинхо смотрел на его профиль — спокойный, сосредоточенный. Намджун не лез, не задавал вопросов, но он был здесь. Хоть что-то не меняется. — Юджин, — сказал Джинхо. — М? — Спасибо. Юджин поднял бровь. — За лапшу? — За... забей. Юджин улыбнулся, слегка прищурившись. Кан отвернулся от него. Когда он записывал слова, перед его стержнем опустилась новая дешёвая ручка. Джинхо убрал её в пенал. После лекции он пошёл в библиотеку. Нужно сдать статьи, которые брал вчера. Он зашёл в лифт, нажал кнопку третьего этажа. Двери открылись, он вышел, повернул за угол — и столкнулся с Минко лицом к лицу. Они замерли. Джинхо судорожно сглотнул учуяв запах — полынь, сухая земля с, чёрт возьми, слишком знакомым металлом. Минко выглядел так же, как вчера. В руках — стопка учебников по бизнесу. В глазах — узнавание. И что-то ещё. Что-то, что Джинхо не мог прочитать. И не хотел. — Джинхо-хён, — произнёс Минко. Голос сел, стал ниже. — Минко. Пауза. Минко смотрел на него, и Джинхо видел, как он пробежал глазами по лицу, по шее, где давно ничего нет, по рукам. Искал. — Ты здесь учишься? — спросил Минко. — Да. Биофизика. — А я... На бизнесе. Кивок. Минко переминался с ноги на ногу. Хотел что-то спросить, но не решался. — Ты как? — спросил он наконец. И ведь не про учёбу, сука. — Нормально. Минко кивнул, но не поверил. Джинхо видел это. — Послушай мой... — начал Минко и замолк. Джинхо чувствовал, как холод расползается от затылка по спине. В библиотеке было тихо, только шуршали страницы где-то в глубине зала. — Не надо, — произнёс он тихо. Минко посмотрел на него, отвёл взгляд. Потом кивнул. — Ладно. Если что... у тебя есть мой номер. Он ушёл. Джинхо стоял посреди коридора, не имея сил двинуться. В ушах шумело. Тот альфа. Его… Он сделал вдох. Выдох. Сжал кулаки. Я альфа. Я не там. И давно не тот. Кан зашёл в читальный зал, сел за стол, открыл книгу. Посмотрел в строчки, но видел только подворотню. Уже вечером, после тренировки, Джинхо зашёл в столовую и взял поднос. Народу было много, шумно. В меню пестрели сезонные бансам (свинина с листьями салата) и печёный батат, гогума. Джинхо взял рис и суп, не глядя. Кто-то хлопнул его по плечу сзади. — Эй, Кан! Джинхо среагировал раньше, чем осознал. Он развернулся, сжал кулак, выбросил феромоны с мощной агрессией. Вокруг воняло медью. Перед ним — испуганный парень с первого курса, который, видимо, просто хотел поздороваться. В руках у него завис поднос с едой. Он попятился, чуть не роняя его. — Я... я просто... — заикался парень. Джинхо посмотрел на него, видя расширенные зрачки, дрожащие губы. Он боится меня... И правильно. Так и должно быть. Но внутри уже поселилась вина. — Не подходи сзади, — сказал Джинхо глухо. Развернулся и ушёл, оставив поднос на столе. В коридоре его догнал Тэсан. Толстовка была расстёгнута, лицо красное после тренировки. — Ты чего на пацана наехал? Он просто... — Я сказал не подходить сзади. Тэсан посмотрел на него. В глазах — беспокойство. — Джинхо, что с тобой происходит? — Ничего. — Не ври мне. Я знаю тебя с... — Тэсан замолк. — Со школы. Ты не такой. — А какой? — Джинхо повернулся к нему. — Какой я, Тэсан? Расскажи мне, какой я. Тэсан молчал. В его глазах — боль. Джинхо предпочёл её не замечать. — Раньше ты был... — Тэсан начинал и замолк. — Ты был другим. — Был. Очень давно, Сок. Ты б ещё младшую школу вспомнил. А теперь — я такой. Давно такой. И таким и буду, — с нажимом закончил Кан, не зная кого убеждает больше. Он разворачивается и уходит. Взгляд Тэсана буравил в спину до самого поворота. Когда он вернулся в общагу, Хару уже был в комнате. Сидел за столом и что-то читал в учебнике. Джинхо со страхом посмотрел на обложку, но потом решил, что лучше не знать наверняка. Хару поднял голову. — Тэсан звонил, — говорит он. — Спрашивал, как ты. — И что ты сказал? — Что ты в порядке. Джинхо горько усмехнулся. — Врёшь. — Немного, — соглашается Хару. Джинхо падает на кровать. Смотрит в потолок. В комнате холодно, батареи молчат. Он натягивает одеяло до подбородка. — Я встретил сегодня одного парня, — говорит он. — В библиотеке. Хару не переспрашивает. Не понятно, злится или радоваться его проснувшемуся чувству такта. — Сын... — Джинхо замолкает. — Просто парень. Из прошлого. Он не может сказать «сын Чинхесо». Не может. Слова застревают в горле. — Он спросил, как я. — И что ты ответил? — Что нормально. — А на самом деле? Джинхо закрывает глаза. — На самом деле я не знаю. Но судя по всему что все вокруг упорно спрашивают и говорят, что я херово выгляжу, то дела не очень. И я разучился это скрывать. Хару промолчал. Раздались тихие шаги, он подошел к кровати, сел на край. Джинхо невольно вцепился в одеяло. В комнате тихо, только шуршат листья за окном — форточка открыта, тянет холодом. — Ты не обязан быть нормальным, — наконец говорит Хару тихо, — просто... будь. Джинхо открывает глаза. Смотрит на Хару — на его темные волосы, на глаза, на губы. Свет с улицы падает на его лицо, делая его мягче, чем днем. — Ты не спрашиваешь, — говорит Джинхо. — Не спрашиваю. — Почему? — Потому что ты сам скажешь, когда будешь готов. Джинхо молчал, на душе скреблись кошки. Он выпустил одеяло из пальцев и, не думая, схватил Хару за запястье. Сильнее, чем хотел. Пальцы сжались, будто тот исчезнет, если отпустить. Кожа холодная — в комнате правда прохладно. — Я не готов, — говорит он, сглотнув. — Как скажешь. Хару не двигался. Просто сидел, позволяя Джинхо держать его за руку. В комнате было темно, но никто не включал свет. Снаружи, на улице, слышны голоса студентов, которые возвращаются с занятий. Кто-то смеется, кто-то говорит по телефону. — Но я хочу... — Джинхо замолчал, прикусил губу. Я хочу перестать бояться. Я хочу забыть. Я хочу не хотеть того, чего хочу. Но… ты уйдешь, если не буду давать ответов? — Я хочу, чтобы ты просто был рядом, — сказал он наконец, отводя глаза от стыда и стараясь унять собственное сердце. Хару кивнул, тёмные глаза скользили по его профилю. Лемонграсс проникал в легкие. — Я рядом. Они сидели молча. Рука Джинхо сжимала чужое запястье. Хару не убирал руку. Сколько они так просидели? Непонятно. Хару терпеливо ждал, и Джинхо отпустил его. Мун недолго просидел за компом, общаясь с ребятами по видеосвязи. А Кан лежал и думал обо всех событиях и особенно о том, почему сосед после всего не ненавидит его. Он не заслуживает принятия. Хару лег. Постоянно ворочаясь Джинхо принюхивался. Корица и цитрус, пропитавшие комнату внушали спокойствие. Сейчас, наверное, около одиннадцати. Он смотрел в потолок. Рядом, на своей кровати, Хару тоже не спал. Джинхо слышал его дыхание. — Хару, — зовет он тихо. — М? В комнате тихо, только треклятые часы все так же тикали, вторя биению сердца. — Спокойной ночи. — Споки-доки, Кан. — Придурок. Хару не отреагировал, но почему-то Джинхо думал, что тот улыбается и собственные уголки губ чуть поднимаются. Впервые за день. За окном шуршат все так же листья гинкго. Где-то в городе, в Тэгу, который остался в прошлом, такие же листья падают на асфальт. Но здесь, в Сеуле, в этой комнате, сейчас тихо, холодно. Пахнет чужой уверенностью и заботой. Не властной. И так хотелось отпустить себя ей обмануться. Еще раз. Пора спать, завтра суббота, работа. Нужно как-то выспаться. Джинхо закрыл глаза и не открыл их до утра.