Не двигайся, малыш

Суббота. Будильник завибрировал под подушкой в шесть утра. Джинхо нащупал телефон, сбросил, не глядя. В комнате было темно. Хару на своей кровати даже не шелохнулся. Спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, одеяло сбилось в ногах. Джинхо смотрел на него, на задравшуюся футболку, на то, как боксёры обтянули ягодицы. Перед глазами тут же мелькнули тёмные глаза, рык. Собственные дрожащие коленки. Он скрипнул зубами, к паху прилило; Джинхо рывком сел, натянул толстовку. Одевался быстро, но тщательно: термобелье, джинсы, две футболки, сверху ветровка. На кухонном столике стояла турка с остатками вчерашнего кофе — пить было некогда. Выходя, он на секунду задержался у кровати, вглядываясь в собственный рисунок. И дёрнул за скотч, лист упал. Джинхо не стал подбирать. Он сунул ноги в протёртые кроссовки и вышел в коридор. На улице было холодно. Ветер гнал жёлтые листья по асфальту, небо висело низко. Джинхо отстегнул велосипед от стойки у входа в общагу, сел и оттолкнулся. Пальцы замёрзли сразу. Он натянул перчатки, которые чудом не потерялись, и поехал к пункту выдачи. Обеденный пик начинался в одиннадцать. До этого нужно было успеть получить заказы и развезти их по адресам. Джинхо любил обеденный пик — меньше народу на улицах, быстрее доставлять, больше шансов, что дадут чаевые. Телефон пиликнул, когда он уже загружал первый заказ. Джинхо достал из кармана куртки старый Samsung — экран треснул ещё на первом курсе, когда он уронил его на асфальт во время доставки, а менять было некогда. И не на что. На экране высветилось уведомление от университета: «Результаты рассмотрения академической стипендии на второй семестр». Открыл. Пальцы сжались на потёртом корпусе. Стипендия урезана. В прошлом семестре GPA просел ниже порога для полной выплаты. Он сунул телефон обратно в карман и поехал дальше. В голове щёлкал счетчик: аренда комнаты, еда, транспорт. Доставка по выходным закрывает часть. Стипендия закрывала остальное. Теперь — дыра. Двести, может, триста тысяч в месяц. Он въехал в переулок, сбросил скорость. Навстречу шла женщина с ребёнком, ребёнок тащил за собой ярко-жёлтый воздушный шар на верёвочке, волочил по асфальту, мать что-то говорила ему, смеялась. Джинхо отвернулся. Где заработать — вариант был. На сон можно забить. К двум часам он развёз последний заказ. Оставалось два часа до тренировки — как раз заехать в бар и вернуться. Отдав заказ клиенту, поколебавшись, открыл список контактов. Пролистал до буквы «С». Задержался взглядом на надписи «Сок капитан», но опустился дальше, палец замер на имени Сокджин. Сокджин-хён. Старший вышибала в баре, где Джинхо работал на первом курсе. Бар назывался «Тыль» — «Пристанище». Место для омег, которые хотели выпить в безопасной обстановке, без альфийских игр и претензий. Охрану держали альфы, такие, как Сокджин. Не очень хотелось туда, это место напоминало о времени, когда Джинхо был злым, худым и полудохлым от ран в душе. «А что поменялось?» — едко заметил внутренний голос. Джинхо поджал губы и открыл контакт. Сокджин взял его на работу тогда. Увидел — и не задал ни одного вопроса. Просто дал смены по выходным, иногда совал лишнюю десятку: «На еду, волчонок». Джинхо не хотел вспоминать то время. Но сейчас нажал на значок сообщения и напечатал: «Сокджин-хён. Можно подойти сегодня? Смены нужны». Ответ пришел через минуту: «Жду».

***

Бар стоял в переулке за главной улицей Синчхона. Вывеска неоновая, тусклая, название написано вязью: 「둘」. «Пристанище». Джинхо толкнул дверь. Внутри было тепло, нос уловил дерево, приторную ваниль и что-то непонятное — специальный состав, который распыляли в зале, чтобы омеги чувствовали себя спокойнее. На стенах — картины с луной и морем, свет приглушённый, столики стоят далеко друг от друга. Сокджин сидел у барной стойки, пил чай. Крупный спокойный альфа с массивными плечами и лицом, которое не обещало ничего хорошего тем, кто решит устроить дебош. Он поднял голову, когда Джинхо вошёл. — Худой, — сказал вместо приветствия. — Привет, — Джинхо сел рядом. — Мне нужны смены. — Вижу. — Сокджин подвинул к нему чашку, налил чай. — Сколько? — Пару смен в неделю. Могу в середине. Выходные заняты. Мужчина задумчиво потарабанил пальцами. — Среда и четверг. С восьми до двух. Вышибала, как раньше. Но бросишь — больше не возьму. — Не брошу. — Скажешь это через месяц, когда будешь спать по три часа. Джинхо не ответил. Сокджин смотрел на него, потом вздохнул. — Волчонок, ты хоть и выглядишь получше, чем в прошлый раз. Но ненамного. — Я в порядке. И я просил не называть меня так, — рука непроизвольно стиснула ручку чашки. — Врёшь, — выпад про «Волчонка» как всегда проигнорировал. — Все врут. Сокджин-хён усмехнулся. Поставил чашку и протянул руку. — Расписание скину. В среду выходи. Джинхо пожал. Рука у мужчины была широкой, тёплой, сжимала крепко. — Спасибо, хён. — Не благодари. Просто не пропадай опять. Джинхо вылетел из бара, глянув на часы — тренировка начиналась через двадцать минут. Рванул к университету, находу натягивая перчатки. В спортзале он оказался за пять минут до свистка. Тэсан уже разминался у скамейки, вытягивая ноги в шпагат и морщась — явно перестарался. Хару возился с мячом у кольца, отрабатывая броски с левой стороны, и даже не обернулся на звук открывшейся двери. Джинхо переоделся, выбежал на площадку. Ноги гудели после утренних заказов, но он заставил себя двигаться. В центре зала Юджин и Соль гоняли передачу в движении — центровой работал под кольцом, Соль наскакивал с периметра, заставляя его смещаться. Юджин ловил мяч, отдавал, снова ловил. Деловито, без лишних слов. У противоположного кольца Тамби и Тонхён возились с подборами. Тонхён что-то сказал, Тамби закатил глаза, но послушно занял позицию. Тренер свистнул, собирая команду в круг. — Живее, сонные мухи. Начнём с растяжки, потом квадраты. Тэсан, покажешь. Капитан кивнул, заняв место в центре. Тренировка тянулась два часа. К концу Кан еле стоял. Но вечерний пик ждал. — Эй, Кан, ты совсем закуклился, заходи в Discord, а? Я там столько мемов скинул, а ты не читаешь. Для кого стараюсь? Эти зануды и юмор не совместимы, — сказал Соль, когда они расходились. Он хлопнул Джинхо по плечу, тепло улыбнулся и сразу отвернулся к Хару: — Хару, напомни ему, ладно? А то он без тебя вообще в пещеру уйдёт. Хару улыбнулся в ответ, но взгляд с тревогой скользнул по Джинхо, который делал вид, что не заметил. — Я твои мемы в перерывах между термодинамикой смотрю. Синхронизирую распад клеток с деградацией, — бросил Джинхо и выбежал из раздевалки. Вечерний пик начинался в шесть. В выходные заказов было много — семьи заказывали ужин, компании собирались выпить. Джинхо мотался по Синччону, от ресторана к ресторану, от адреса к адресу. К десяти вечера он чувствовал, что ещё немного — и упадет. Пальцы замерзали, ноги ныли, голова гудела. Он отвёз последний заказ, отчитался в приложении и медленно покатил к общаге. Хару играл в шутер, когда Джинхо зашёл. На нем были наушники, он не обернулся, но Джинхо заметил, как на секунду напряглись плечи, а потом расслабились, наверняка почуял его. Джинхо скинул куртку, упал на кровать лицом в подушку. Слышно было только клацанье клавиатуры. Тело тяжелое, он сейчас уснёт за секунду. Хару доиграл раунд, снял наушники. Джинхо слышал шорох амбушюр. Тут его собственная нога начала двигаться, Джинхо дёрнулся резко, привстал на одной руке. Хару сидел на корточках перед его кроватью и стягивал с него кроссовок, который расшнуровал. Голос Джинхо сел: — Какого хрена ты творишь? — Ну не будешь же ты так спать, в самом деле. Давай помогу, — он расшнуровывал уже второй кроссовок. Мягко потянул за пятку. — Педант хренов. — Кан упал обратно, пряча лицо в подушку. Тут ступней коснулись чужие руки, Джинхо вздрогнул. — Скажи «стоп» — и я уберу руки. Это просто массаж, — сильная тёплая ладонь легла на свод. Джинхо вцепился в ткань одеяла. Хару не массировал. Он мягко давил сначала на ступню, затем на голень, поднимался выше. Когда ладонь надавила на ягодицы, не смог сдержать феромоны. Кедр пахнул ярче. Он ощущал, как альфа нависает над ним. Дыхание стало чаще. — Приподнимись, — голос Муна чуть хрипловатый. Джинхо опёрся на руку, слегка приподнимаясь. Пальцы Хару быстро расстегнули ширинку. Он стянул джинсы. Послышалось шуршание, Хару удобнее устроился на кровати в его ногах. Движения были неторопливыми, немного ленивыми — сначала просто тепло широких ладоней, охватившее уставший свод. Пальцы, сильные и уверенные, давили мягко , с точностью находили узлы напряжения, вплавляя боль в расслабление. Кожа под подушечками пальцев становилась горячей. Джинхо лежал, стараясь дышать через раз, стыд залил щёки. Он пытался сдерживаться, но в воздухе всё равно пахло возбуждённым кедром, если дышать ртом, соль оседала на языке. Перец же был лишь чуть ярче, выдавая волнение. Спустя минут десять напряжение спало, Джинхо смог расслабиться, не думая о стояке, и тот начал опадать. Пахло корицей и лемонграссом — стало так спокойно. Он повернул голову набок. Кактус на подоконнике отбрасывал колючую тень на стену. За окном шуршали листья. Где-то в Тэгу они тоже шуршали, падали на асфальт, кружили в воздухе. Завтра — доставка. Потом лекции. Потом тренировка. Потом среда — бар. Нормально. Он справится. Всегда справлялся. Джинхо не заметил, как уснул. Не заметил, как перец пах всё ярче.

***

Воскресенье. Хару проснулся, сладко потянулся, щурясь от света. В комнате было пусто. Неудивительно, время половина десятого. Соседняя кровать оказалась криво заправленной. Куртки на стуле не было. Джинхо ушёл на доставку, как обычно, затемно. В шортах его ожидал утренний стояк. Поколебавшись, Хару опустил руку под резинку и обхватил член. В голову сами полезли вчерашние воспоминания. Как дрожал альфа под его руками. Хару сглотнул и начал медленно двигать рукой, так же медленно, как он вчера вёл пальцами от голени вверх, по задней поверхности бедра, прямо до места, где нога переходит в ягодицу, закрытую боксерами. Он прикрыл глаз, вспоминая чётче, как уши улавливали дрожащее дыхание, а нос — возбуждённые феромоны. В салонах массаж никогда не делает альфа альфе. Потому что это вторжение, потому что альфа не может расслабиться от такого. А Джинхо не просто расслабился — возбудился, уснул. Рука начала двигаться быстрее, он большим пальцем размазал смазку по головке и дёрнул рукой. Дыхание становилось прерывистым. Вспомнил, как выдохнул практически в затылок «приподнимись», он тогда навис над Джинхо, руки были по обеим сторонам, шея перед ним близко, и она источала волнение, желание. А момент, когда он расстегнул пуговицу на ширинке? Он слышал, как сглотнул Джинхо, как судорожно вздохнул. Хару чудом тогда удержал свои феромоны, не выдавая состояние. Движение руки стало рваным. Альфа, дрожащий под другим альфой, которого возбуждает массаж от альфы — это так противоестественно. Это так — сладко. Хару кончил. Руку и шорты испачкало спермой. Омега подчиняется по умолчанию, это ничего не стоит. Альфа, который сдаётся — вот что заводило. Равный, сильный, опасный — и он разрешает себя взять. Оргазм был яркий, раньше дрочка не доставляла столько удовольствия. Но внутри уже отравляла вина. Возбуждение Джинхо нездоровое, ты, сука, дрочишь на травмированного парня. Хару провёл чистой рукой по лицу. Поэтому пока даже не думай приставать к нему. Пока не… Пока не поймёшь, как не сделать хуже. Ну а что с ним самим? Фетиш? Парафилия? Он встал с кровати, начал вытирать руку и лобок под шортами салфетками. В этот момент телефон зажужжал. Мама. — Хару-а, ты спишь? — Уже нет. — Поел? Я суп сварила, как вы все любите, но ты в своей столице, не отправить... — Всё хорошо, мама. Ем. Она вздохнула. — Не обманывай мать , ты бледный по видеозвонкам. Джонгю вон набрал мышечной массы, а ты... — У Джонгю армия, мама. У меня учёба, — бормотал Хару, зажав телефон между ухом и плечом. Руками он выкидывал салфетки и заправлял кровать. — Учёба-учёбой, а ты о себе думай. Деньги присылать? — Не надо, у меня есть. Враньё. У него осталось немного. Но родители и так помогали. Разговор скатился к обычному: отец засиживается на работе, сестра готовится к экзаменам, брат в увольнительной. Хару слушал вполуха. Положив трубку, побродил по комнате. На воскресенье не было дел — только ждать Джинхо с доставки. Он подошёл к чужой кровати и заправил нормально. Взгляд упёрся в скетчбук на полке. Джинхо никогда его не показывал. Но и не прятал. Хару потянулся к верхнему. Не лезь. Отдёрнул руку. Прошёлся по комнате. Бросил взгляд на полку и хлопнул себя по щекам. — Уборка! И учёба! Да. Взлохматив волосы, он включил музыку на компьютере через колонки, открыл файл с заданием по клинической психологии и достал распечатку на корейском. Статья для лабораторной работы — нужно описать кейс, выделить иррациональные убеждения клиента, предложить план работы. Случай простой, даже скучный. Парень, двадцать три года, спортсмен. Обратился с запросом: «Я не могу выступать на соревнованиях, хотя на тренировках всё получается». В процессе выяснилось — он убеждён, что «настоящий спортсмен не должен волноваться». Если волнуется — значит, слабый. Слабый — значит, проиграет. Проиграет — значит, он никто. Хару читает третью страницу. Клиент сам выстроил эту конструкцию. Никто ему не говорил, что волноваться стыдно. Никто не называл его слабым. Он просто решил, что так должно быть. И теперь его же правило душит его перед каждым стартом. «Убеждение — это не факт», — написано в методичке. «Убеждение — это интерпретация, которую человек принял за реальность». Хару отложил распечатку, потянулся, хрустнул шеей. Задание было почти готово, осталось дописать вывод: клиенту нужно не учиться контролировать волнение, а разрешить себе его чувствовать. Перестать мерить себя чужими мерками. Понять, что правило, которое он считал законом, на самом деле придумал он сам. Он набрал последний абзац, сохранил файл. Взгляд упал на стопку скетчбуков на полке. Хару тряхнул головой, сходил за водой и начал влажную уборку, полил грибы Намджуна и кактус. Рука с тряпкой замерла на полке. Тряпка выпала, пальцы сжали обложку скетчбука. Он раскрыл его. Сначала шли наброски. Чьи-то лица, силуэты, пейзажи. Девушка, смеющаяся на лавочке. Парень, запрокинувший голову к солнцу. Старик с палочкой у храма. Хару листал медленно. Рука у Джинхо была живая, лёгкая. Потом пошли городские зарисовки. Узкие переулки, старые дома. «Родной Тэгу», — удивлённо узнал по черепичным крышам. Хару не знал, что они с одной провинции. Перевернул страницу. Лицо. Его собственное. Свои глаза, миндалевидные, тёмные. Линия скул, изгиб губ. Джинхо рисовал его. Пальцы дрогнули. Он смотрел на портрет, глаза выглядели странно. Он не думал, что они так выглядят со стороны, или это взгляд Джинхо? Листнул дальше. Снова глаза. Сначала показалось, опять его. Те же миндалевидные, тёмные. Но присмотрелся. В уголках — морщины. Взгляд тяжелее, жёстче. Уверенный. Насмешливый. Перевернул ещё. Тот же взгляд, те же глаза. Теперь видны скулы, линия челюсти, шрам. Шрам от лба до подбородка, пересекающий глаз. Хару замер. Внутри холодело. Он смотрел на этот шрам, на этот взгляд. Ещё страница. Рука. Мужская, крупная. Пальцы сбиты в суставах, ладонь широкая, грубая. На безымянном — обручальное кольцо. Хару сжал страницу. Краска залила щёки. Чья это рука? В голове мелькнуло: Джинхо скулящий «хён». В душевой. Он тогда подумал — отец? брат? Дядя? Альфа. Старший. Который... Он захлопнул скетчбук. Стыд обжёг горло. Сунул на место, отошёл к окну. Во рту скопилась горечь. Зачем он это сделал? Но внутри поднимался острый интерес. Кто он? Телефон пиликнул. Сестра прислала мем про кота. Хару тапнул лайк не глядя. Стыд за то, что он делал утром, топил его. Джинхо подвергся чему-то ужасному, возможно, был изнасилован собственным отцом. Он хотел Муна, потому что его глаза похожи на агрессора. Рисовал их. Снова и снова. Хару упал на кровать и закрыл глаза руками. В голове снова и снова прокручивался момент, как он издаёт рык и доминантный запах альфы пропадает, как разжимаются чужие руки, как Джинхо расставляет ноги шире. И как у него даже сейчас внутри что-то замирает от этого. Даже зная, что за этим стоит тьма. Чёрт. Время до прихода Юнги тянулось медленно. Кан вернулся затемно. Завалился на кровать, даже не сняв куртку. — Ты ел? — спросил Хару, невольно отводя глаза в сторону полки. Скетчбук лежал как и всегда. — Ага. — Врёшь. Джинхо не ответил. Хару достал лапшу, поставил греться. Когда было готово, поставил тарелку на тумбочку. — Ешь. — Не хочу. — Джинхо. Тот взял палочки, вяло поел немного, отодвинул. Хару сел на край его кровати. — Ноги болят? — голос звучал спокойно. Внутри он костерил себя. — Нормально. — Ложись на живот, — мысленно себе: «Ты безнадежен». — Что? — Ноги помассирую. Джинхо посмотрел на него. В глазах — усталость и эта его постоянная колючесть. — Почему? — Это… забота. Джинхо вздрогнул и как-то пытливо посмотрел в глаза. Потом стянул джинсы, надел домашние шорты, перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку. — Вперёд, чаевых не будет, — пробормотал он. Хару потёр ладони и положил на ступню. Джинхо вздрогнул, но не отодвинулся. Мун массировал медленно. Чувствовал, как напряжены мышцы. Поднимался выше. Икры, бёдра. Кожа под пальцами горела. Юнги лежал неподвижно, но дыхание стало чаще. Соль обожгла язык. Хару сглотнул. Не вздумай. — Тебе надо есть, — сказал он. Руки опустились ниже к щиколоткам. Большие пальцы огладили косточку. — Лапша — не еда. Ты спортсмен. — Ты теперь моя мама? — Мама не массирует тебе ноги. Джинхо хмыкнул. На третьем круге Хару почувствовал, как он расслабляется. Пальцы замерли. Не хотелось убирать. Хару смотрел на его спину, на волосы, рассыпавшиеся по подушке, на сгиб шеи, выглядывающий из-под ворота футболки. Думал о мужчине с рисунка. Кто ты? — Джинхо, — позвал тихо. Ему не ответили. Хару убрал руки, поправил одеяло. Выключил свет. Лёг на свою кровать и уставился в потолок. Вчера кошмаров не было, сегодня наверняка тоже не будет. Если так продолжится, Кан угробит себя быстро. Хару вздохнул, посмотрел на очертания полки. Я спрошу. Когда-нибудь.