Твой талисман

Дни и недели бежали своим чередом, без оглядки на людские проблемы и страдания. Римма и Сириус продолжали жить вместе, превратившись в обыкновенных соседей. Она хотела бы уехать куда-то в другое место, ведь раньше у неё была отдельная съёмная квартира, но бросить Блэка сейчас уже не могла. Это вызвало бы ещё больше подозрений со стороны других представителей Ордена, привыкших видеть Люпин здесь, в штаб-квартире. Народ негласно решил, что она станет для Бродяги чем-то вроде сдерживающего фактора, потому что никого другого он слушать не собирался. Но, видеть его каждый день и притворятся, что она перешагнула через свои чувства и привязанность, было не просто трудно — ей как будто вонзили штырь в грудную клетку и методично проворачивали: без перерыва на обед и выходные. Что при этом испытывал Сириус, одному Богу было известно. Римма не лезла с вопросами, он не пытался вымолить прощения. Они просто существовали, может быть чуть более дружелюбно, чем того требовала ситуация. Возможно, Бродяга решил, что его подруга рано или поздно сменит гнев на милость, и всё вернётся на круги своя. Но проблема заключалась в том, что никакого гнева она не испытывала. Ведь это было бы принятием всё ещё живущей внутри любви и надежды. Но она отсекла эту пуповину раз и навсегда. По крайней мере, ей хотелось так думать. Сириус, словно добропорядочный семьянин, сидел дома, никуда больше не выходил, и она осознала, что вот же, он изменился и стал таким, каким все прежние любовницы мечтали его видеть. Но было поздно, точнее — уже не нужно. Теперь настала очередь Люпин ускользать из штаб-квартиры. Она снова занялась любимым делом, и в перерывах между заданиями Ордена, много времени проводила за переводами на заказ, чтением и посещением библиотеки, которая услужливо оказалась прямо под боком — на соседней улице. Находя радость в уже подзабытых увлечениях, она топила свою боль в книжных строчках, искала утешения на страницах с рисунками диковинных животных, отвлекалась на написание новых статей. Как ни странно, но это помогало, словно медленно, но верно отступало наваждение, её неизлечимая болезнь под названием «Блэк», от которой целители так и не придумали лекарств. Наступала условно-стойкая ремиссия. Один раз они даже улыбнулись друг другу пару раз, когда Гарри внезапно появился в камине на кухне и засыпал их вопросами об отце и Снейпе. Бедный мальчик, он и десятой доли не знал о том, как в своё время чудили Сохатый и Бродяга, и как всем им хотелось оставить это за кадром. В тот вечер Римма, смахнув слёзы, ещё раз посмотрела на Сириуса, сидящего за столом в задумчивости. Он, опустив глаза, уставился в чашку с чаем и грел об неё ладони. Нет, в одну реку не войти дважды. Они оба это знают. Их прошлое уже давно в прошлом, а то, что происходит сейчас — это просто функционирование «во имя общего блага». Только молодость не вытравишь и не забудешь. Это лучшее, что нам остаётся до скончания дней, и наши ровесники — единственное и самое грустное напоминание об этом. Лицо её друга, как раскрытая книга, воскрешало в памяти его яркую и сумасбродную юность, сумасшедшую красоту и благородство, уверенность и безрассудную смелость, необъяснимое везение и популярность. А ещё, все кошмары Азкабана, которые чёрным саваном легли на его открытую душу, отравив веру в людей и в собственное будущее. Он был очень одинок — этот голубоглазый ангел страсти и порока, переломавший свои роскошные крылья в жерновах Судьбы. Она бесшумно подошла и обняла его сзади, поцеловав в макушку. — Я очень тебя люблю… И не держу зла. Обещаю, что всегда буду рядом. Ты не останешься один. Я не уйду и не брошу. И не посягну на свободу. Просто буду. Столько, сколько позволят обстоятельства. Скоро лето, Сириус, Гарри приедет, мы снова будем вместе, как год назад, как одна большая семья. Кап… Кап… Как громко, оказывается, слеза ударяется, падая в чашку с чаем. Люпин не знала, что благороднейшее семейство Блэков умеет плакать. Он, видимо, тоже не знал, поэтому развернулся, обнял девушку за талию и уткнулся лицом, как маленький ребёнок, который разбил дорогую мамину вещь. Странно, но глаза Риммы оставались совершенно сухими. Видимо теперь настал её черёд проявлять сострадание. Она медленно гладила его волосы с совершенно отречённым видом, чуть раскачиваясь и думая о том, как теперь ей жить со всем этим. — Я недостоин тебя… — глухо отозвался его голос где-то у неё в животе. — Зачем я вообще появился в твоей жизни? Зачем ты впустила меня в своё сердце? Она шумно выдохнула. — Поверь, Бродяга, я задаю себе тот же вопрос вот уже двадцать лет. Она ещё раз поцеловала его и похлопала по плечу. — Как ты смотришь на то, чтобы снять заклятия помех с какой-нибудь из комнат и купить уже нормальный магловский телик? Хороший такой, чтобы можно было и фильмы на кассетах смотреть, и в приставку резаться. Иначе мы будем реветь так каждый вечер и не доживём до начала двадцать первого века. Сириус захохотал во весь голос. — Я обожаю тебя! Ты самая лучшая, ты знаешь об этом, Лунатик? — Ну, конечно! — Римма улыбнулась в ответ своей самой искренней улыбкой. Да, она простила его. Как иначе ещё могло быть? Но её одиночество никуда не делось, приходя каждый вечер и обнимая своей ледяной рукой. Так хотелось простого человеческого счастья. Но только не с ним. Хватит.

***

Как-то вечером, засидевшись в своей библиотеке между стеллажами с дамскими романами и серьёзными философскими изысканиями о смысле бытия, Люпин, уткнувшись в книгу, плелась к стойке библиотекаря. — Тонкс? — подняв глаза на фиолетовую шевелюру и знакомую фигуру, удивилась она. — Римма?.. Э-эм. Привет, — он как-то по-детски неуверенно улыбнулся. — Привет. Не ожидала встретить здесь тебя. Как-то нетипично, не находишь? — Думала, я не умею читать? Я последовал твоему совету и научился. Ты была права, это весьма интересное занятие. — Я поражена до глубины. Зайдёшь в гости? — А Сириус не будет против? Вроде вечер на дворе, у вас, наверное, на него грандиозные планы. Она не знала, как сказать ему. Боялась увидеть реакцию. Боялась жалости, разочарования, утешения. Боялась. — Римма, что-то произошло? Он обидел тебя? — вертикальная складка залегла над переносицей. Да, обидел. Так сильно, словно её покусали во второй раз. Но племяннику совершенно необязательно знать такое о любимом дяде. — Он… Мы… Мы больше не вместе, Тонкс. Я и Сириус теперь просто друзья, как когда-то. Только не проси подробностей, мне немного нелегко. Ним почувствовал, как внутри у него раскрывается что-то большое и шуршащее, наподобие надувной лодки, а может, чьи-то крылья? Сразу стало тяжело дышать, словно «это» сдавило лёгкие и карабкалось наружу через горло. — Мне очень жаль, — только и сумел выдавить он. — Слушай, давай прогуляемся, а то здесь как-то… пыльно. Она посмотрела с недоверием. — Нет-нет-нет, это не свидание! Клянусь, — он поднял правую руку. — Просто ты выглядишь такой… задумчивой. Наверное, стоит сменить обстановку и прошвырнуться. Римма грустно улыбнулась. — Более того, я приглашаю тебя в самое асексуальное место на свете. Тебе такое точно понравится. — Антисвидание, — она прищурила правый глаз и ткнула пальцем ему в грудь. — Стопудово, — кивнул он. Ним не соврал, притащив девушку в кинотеатр на сеанс немого кино с Чарли Чаплиным. — Ты серьёзно? — Люпин покачала головой. — Ты ведь хотела антисвидание? Получай, — он, еле сдерживая смех, развёл руками. — Я за попкорном и билетами, надеюсь, ты не сбежишь обратно в библиотеку? Он улетел, словно на крыльях любви. Римма, опустив глаза, улыбалась, будто только что получила свою первую сову из Хогвартса. В груди щекотали какие-то маленькие лапки. Может, это и есть те самые пресловутые бабочки? Теперь нужно сделать всё, чтобы не дать им выбраться наружу. Они с Нимом коллеги и друзья, просто друзья. И с Сириусом тоже друзья… но это другое. Через полчаса она уже смеялась взахлёб, как девчонка, прикрывая обеими ладонями рот и припадая к его плечу. — Он — гений! — глаза метаморфа блестели в свете экрана. — Настоящий волшебник, — кивнула Люпин. — Ни за что не поверю, что он был маглом. — Я тоже… — Ним светился счастьем, любуясь её улыбкой и радуясь близости. Как ему хотелось протянуть руку и обнять своего Волчонка, но он так боялся спугнуть её и снова потерять доверие и ту связующую нить, которая волшебным образом образовалась между ними сегодня. Римма была такая непосредственная сейчас, он благодарил небеса за этот вечер, и молил, чтобы время замедлило ход. А после кино они отправились на набережную и гуляли в свете ночных фонарей, играющих в салочки с блестящим зеркалом тёмных вод Темзы. Тонкс рассказывал о своей работе, Люпин слушала очень внимательно, не перебивая. Он не пытался рисоваться, как это обычно было с другими девушками или его друзьями. Наоборот, припомнил почти все случаи, когда из-за его неуклюжести всё готово было пойти жмыру под хвост. Римма смеялась над этими нелепыми историями так же искренне и заливисто, как только что в кино, пару-тройку раз она даже дотронулась до его руки и груди, отчего по телу пробежали сладкие разряды. Затем был антиресторан на свежем воздухе: гамбургеры, и кола, и прочая вредная и такая упоительно вкусная фигня. Под предлогом того, что обе его руки заняты, Ним ел картошку фри прямо из её пальцев, то и дело касаясь языком тонкой, нежной, солоноватой на вкус кожи. Сидя на бортике фонтана, они пили согревающий кофе, разглядывая шумную толпу простецов и слушая погружающие в свою чарующую атмосферу ритмы уличных музыкантов. Римма дергала ногой в такт музыке, расслабленно и мягко качаясь на волнах обволакивающих звуков. Тонкс не сводил с неё глаз. Похоже, она отдаётся моменту до конца и умеет ловить кайф от любого действа. Приоткрытые губы и закрытые глаза, великолепное чувство ритма, красота и грация зверя. Он представил, как эти губы могли бы целовать его тело, как, восседая на нём верхом, она бы млела от удовольствия, закрыв глаза и издавая сладкие стоны. О, он готов был на всё ради этого! От его горячих фантазий в штанах стало нестерпимо тесно, и Ним поспешил выдохнуть и отвлечься на прохожих. — Пойдём, я покажу тебе ещё одно клёвое место, вот уж там всё точно «анти», — он протянул девушке руку и помог слезть на землю. Через несколько минут они оказались на пороге… церкви. Римма подняла голову вверх, любуясь её монументальным архитектурным величием и средневековым силуэтом. — Тонкс, на этот раз ты превзошёл самого себя. — Согласен, есть масса поводов пригласить тебя в церковь, — он дёрнул бровью, — но я выбрал самый нетривиальный. Ты точно не догадаешься, зачем мы туда идём. Приглядевшись получше, девушка увидела на стенде афиши с расписанием джазовых концертов и под сегодняшней датой значился кавер-вечер Луи Армстронга. — Нет-нет-нет, — не веря своим догадкам, Люпин смотрела в бирюзовые озёра, в которых плескалось озорное предвкушение. — Да-да-да, — ответили они. — Идём, может там и мест-то не будет, и придётся применять Конфундус. Но при входе в холле, за рядами скамеек, было место среди таких же шальных парочек, стоящих в обнимку тут и там. Они пристроились немного сбоку от прохода, Ним стоял сзади, а Римма с заворожённым видом любовалась убранством церкви, музыкантами, сценой и отполированными до блеска инструментами. Ей казалось, что они попали внутрь волшебной музыкальной шкатулки. — Это церковь Святого Джеймса*, — Тонкс шептал ей на ухо, обжигая горячим дыханием, отчего внутри пробегали волны тепла и чего-то необъяснимо вкусного, пахнущего воскресной выпечкой. — Здесь идут службы, а ещё играют джаз. Звучит фантастически, но так оно и есть. — Где ты находишь все эти места? — она по-детски вдохновенно посмотрела на своего спутника. — Моя жизнь всегда протекала весьма насыщенно… — метаморф немного смутился, но Римма была совершенно увлечена происходящим и быстро переключилась на исполнителей, атмосферу и совершенно невероятную джазовую импровизацию. Ощущения были такие, словно кто-то дёргал струны её души, пытаясь, как в картотеке перебрать за один раз весь спектр чувств: радость, счастье, трепет, волнение, ностальгию и что-то ещё, до чего она обычно не долистывала. В груди поселилось стойкое присутствие горячего солнечного шарика с щупальцами, который перемещался и щекотал где-то глубоко-глубоко. Она обняла себя руками, а Ним следил за этим движениями. Да, в первый раз у него были аналогичные эмоции, только он был слегка подшофе тогда. Хотя и сейчас рассудок принадлежал ему не в полной мере. Льющаяся под сводчатый потолок мелодия жила своей жизнью, отражалась от стен и вела экспрессивный диалог с музыкантами, зрителями и, видимо, Богом, присутствие которого сегодня вечером было неоспоримо. Иначе как ещё можно объяснить эту волшебную ауру, блеск в глазах людей и мягкие расслабленные блуждающие улыбки? Каждое бьющееся в этом зале сердце вкушало пульсирующие ритмы, смакуя и пробуя на вкус эмоции и отклики собственной души. Каждое тело двигалось в такт, погружаясь в состояние потока, когда мысли замедляются, а внимание полностью отдаётся звуку. Так уютно здесь было, что казалось, словно все они одна семья, живущая в этом месте с начала времён. И так тепло, что оба расстегнули куртки. В какой-то момент страстные ритмы замедлили ход, и бархатистый с хрипотцой голос солиста начал исполнять самую известную композицию. Я вижу зелёные листья деревьев И красные лепестки роз. Вижу, как они цветут для тебя и меня, И я понимаю, Что этот мир полон чудес… Да, этот мир был полон чудес, и одно из них происходило прямо сейчас, проникая тёплой лаской под одежду и мурашками под кожу, устраиваясь поудобнее в самом потаённом уголке сознания. Молодые люди вокруг друг за другом соединялись в пары, и Римму нечаянно задев, мягко подтолкнули в гостеприимно раскрытые объятья Тонкса. Ей ничего не оставалось, как подсунуть руки ему под куртку и обнять за талию. — Похоже, у тебя нет выбора, — он довольно улыбнулся. — К тому же, кто-то задолжал мне танец, ускользнув с вечеринки год назад. Было непривычно осознавать, что та глупая обида уже не оставила и следа в сердце девушки. Как будто не было дурацкого спора, да и Ним уже был другим. Да, всё ещё не идеальным, но кто из нас вообще идеален? — Наш с тобой первый танец был прекрасен… — он, прижавшись, виском к её виску шептал мягко и заворожённо. Люпин закрыла глаза от удовольствия, в которое её затягивала музыка и аромат горячего тела, заполнивший до краёв сердце в груди, и в который раз лишая воли. — Я уже плохо помню… — Не ври… Мы же в церкви, — бархатистый голос дурманил, а ладони мягко двигались под курткой, прижимая еще сильнее. Она проваливалась, словно Алиса, в кроличью нору, не в силах больше сдерживать свои желания. Рядом с ним всё теряло смысл, он порабощал и обволакивал собой, пряча в кокон её последние остатки совести и доводы рассудка. Фиолетовое наваждение, прибывшее в её жизнь прямиком из ада: искушающее, избалованное, задиристое, непослушное, настойчивое, безбашенное, несносное, пьянящее… такое сладкое. «Простите меня, святой отец, ибо я согрешила…» — мелькнуло в голове, прежде чем она окончательно потеряла связь с миром.