Твой талисман

— Умоляю, забери меня отсюда, — с мольбой в голосе заглянула она в бирюзовые глаза, как только вышла на улицу, бесшумно выскользнув из дома номер двенадцать. Тонкс стоял у входа, и, казалось, напрягся так, что она слышала треск статического электричества в его волосах. Убедившись, что с Волчонком не произошло ничего из того, что он уже успел нафантазировать, парень постарался придать своему голосу максимальную уверенность, хотя внутри сердце и лёгкие соревновались друг с другом, кто кого обгонит. — Куда? — только лишь спросил он. — Без разницы, лишь бы подальше… Хотя бы на этот вечер. Он протянул широкую ладонь, и Люпин вложила в неё свою. Миг, и вот они уже стоят на незнакомой улице. — Приглашаю тебя вон туда, — он показал пальцем на тёмное полукруглое окно на последнем, мансардном этаже. — Это что, твоя квартира? — Ну… Не совсем моя. Простецы, которые здесь жили когда-то, исчезли. Возможно, дело рук Пожирателей. Я наложил все возможные защитные чары… Так что, в какой-то степени, теперь это моя холостяцкая берлога в Лондоне… — он замялся и порозовел, увидев реакцию всегда такой правильной Риммы. — Временная. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты отмороженный? — Чаще, чем я того заслуживал, — Ним по-мальчишески улыбнулся и дёрнул плечами. — Кто-то же должен был кормить канарейку. Она усмехнулась и покачала головой, но заметно расслабилась. Поднявшись на последний этаж, метаморф отворил дверь и впустил девушку вперёд. — Подожди, — прошептала она, остановив его руку на пути к выключателю. — Не зажигай свет. Прислонившись к стене, Люпин мелко дрожала от всё ещё пережитого страха и от того, на что собиралась сейчас решиться. Волнение накатывало жаркими порывами, от которых скручивало внутренности. Тонкс стоял напротив в полной растерянности, его глаза отражали свет уличных фонарей, заглядывающих в комнату. Почему он не замечает, как отчаянно шарахает сердце у неё в груди? Такой отдающий в горло грохот, что это должно быть слышно даже соседям… Но он замер и не отводил взгляда от лица Риммы. Она судорожно, с всхлипом, вздохнула и закрыла глаза. Метаморф подошёл ближе и осторожно провёл костяшкой пальца по её щеке. Люпин едва заметно качнула головой, словно отказываясь от того, что ей настойчиво предлагало сердце, считая это предложение слишком иррациональным и самым неправильным в своей жизни. — Волчонок, — нежно прошептал он, склоняясь к ней так, что их глаза оказались на одном уровне. — Назови моё имя. — То… — Не так. Назови меня по-другому. Римма открыла глаза и утонула в его потемневшем взгляде, словно в огромном солёном море. Нет, она не должна. Ей нельзя. Сейчас она включит свет, и всё будет хорошо. Всё будет по-прежнему. Так думал мозг, но сердце запрещало выполнять это простое действие, иначе оно не решится. Мерлин, какой же Тонкс горячий, как печка. Она погружалась в его восхитительный аромат, его молодую неуёмную энергию, рвущуюся наружу, словно в огромный адский котёл, в котором остается только вариться в огне распутных фантазий. Она чувствовала, как подгибаются коленки, и нога соскальзывает в самую глубокую яму неуправляемого желания и позорной капитуляции перед здравым смыслом, и в этот раз никто и ничто не способно было её остановить. Римма захлёбывалась собственным азартом, словно зверь, наконец-то вырвавшийся из клетки и глотнувший свежий воздух бескрайних равнин. В низу живота скручивался тугой узел, тяжёлый, пышущий жаром и пульсирующий, словно сердце великана. Она смело и решительно посмотрела в его родные глаза, словно подписывая приговор на собственную смертную казнь. — Ним… — почти беззвучно и как-то сливочно прошептала она. — Повтори, — чуть более властно потребовал он. — Ним, — сказала она уже увереннее, отчётливо прижимая кончик языка к дёснам изнутри, а он на мгновение прикрыл глаза, словно наслаждаясь нежным вкусом чего-то знакомого с детства, но почти забытого, и еле сдерживал себя, как жеребец, упирающийся в стартовый барьер. — Твой? — в этой тесной, закрученной пружиной тишине, он чувствовал только своё сбивчивое дыхание, бешеную гонку сердца и до боли мучительный стояк. — Мой! — низко выдохнула Люпин и с неожиданной силой прижала его к противоположной стене, набросившись на сладкие порочные губы. Она целовала его, как оголодавший зверь, дорвавшийся до куска мяса, кусая, впиваясь, заглатывая язык, и всасывая всё, что попадало под её зубы. Тонкс ответил с не меньшей горячностью, рыча от нетерпения и стаскивая одежду с обоих. Ткань с треском рвалась, безжалостно рассыпая по полу пуговицы. Он жадно и исступлённо вновь и вновь сталкивал их языки, избавляясь от нечаянно уцелевших, таких лишних сейчас вещей. Не разжимая объятий, сшибаясь с мебелью и стенами, Ним протащил Римму в спальню, ближе к кровати, осыпая поцелуями её шею и грудь и проводя кончиком языка по острой грани ключицы. Она пыталась расстегнуть ремень на его джинсах, он, уткнувшись носом в изгиб плеча и сдавленно матерясь, путался в крючках бюстгальтера. Как истово она хотела его сейчас там и нигде больше, словно зудящий укус, который нужно немедленно расчесать. Эти секунды длились непозволительно долго, словно сам воздух превратился в липкий сироп, мешающий им соединить горящие желанием тела. Когда последние вещи были сброшены, и Люпин предстала перед Тонксом в первозданной красе, он замер на мгновение, закусывая губу и пожирая глазами Волчонка, понимая, что если сейчас опять что-то случится, он просто сдохнет. Но Римма откинулась на кровать, открывая взору всю себя, обнажённую, горячую и невозможную. С совершенно безумным порывом Ним набросился на нежное тело, которое видел в своих снах уже год и представлял в самых развратных мечтах и позах. — Волчонок… Вкусная моя… девочка, — он не просто целовал, а вылизывал каждый дюйм кожи, оставляя широкие обжигающие влажные следы. — Какая же ты… Красивая, чёрт. Как я хочу тебя! Сжимая пальцами торчащую горошинку соска, он облизал пальцы и вошёл в неё, мягко и уверенно двигаясь, растягивая под себя, мыча и оставляя следы зубов на шее. Римма стонала так чувственно и покорно, что у него растворялся рассудок. Не в силах больше терпеть, он влетел в узкое, горячее, мокрое для него лоно. Пытаясь сфокусировать взгляд на лице с веснушками, на любимых янтарных глазах, Тонкс отчаянно стонал и врезался всё глубже и сильнее, до боли впиваясь пальцами в упругие ягодицы. Она ощущала его таким большим и до невозможности твёрдым, словно горячий стальной поршень, таранящий нутро, и каждый толчок рождал импульсы безумного, оголённого, первобытного голода. — Ещё… Ещё… Сильнее… — её слова утопали в стонах, срываясь с распухших, искусанных губ, а ногти царапали широкую спину. — О, Боже, Ни-им, да-а! Она перевернула парня и, усевшись верхом, красивая и развратная, как вейла, начала бешено двигать бёдрами, окончательно сводя его с ума блеском позеленевших глаз и заострёнными клычками. Он не мог оторвать взгляда и рук от подпрыгивающих полушарий груди, сжимая и приподнимая их вверх. Римма опустила голову так, что взмокшие у корней каштановые локоны накрыли его лавиной мурашек, и снова неистово терзала губы парня, обхватив ладонями лицо, а он запускал волны дрожи по изгибам её талии. Она пахла чем-то острым и сладким, чем-то совершенно грешным и запретным. Тонксу до нестерпимой дрожи хотелось взять её сзади: глубже и сильнее, подчинить и вынести за пределы орбиты. Сбросив Риму с себя и сграбастав крепкой хваткой, он подтащил её на край кровати и вошёл, стремительно ускоряясь, резонансом отвечая совершенно животными стонами на её громкие крики, одуревая от кошачьей грации и чувственного прогиба. Она, обернувшись через плечо, видела его до боли зажмуренные глаза, приоткрытый рот, крепкие руки с напрягшимися венами и совершенное молодое тело, взмыленное от зашкаливающего тестостерона. Какой красивый и неудержимый зверь! Скрестив ей запястья на спине, он вколачивался, как в последний раз: грязно, жёстко, на грани помешательства и безудержной страсти. — Ох, Мерлин… Чёрт! — часто дыша, низко хрипел он. — О, да… детка, да, да-а! Несколько резких толчков, и Ним кончил, издав полный сладострастия гортанный стон. Римма финишировала синхронно, закричав от прострелившей огненной судороги, и забилась в оргазме, чувствуя, как тело и рассудок превращаются в эфемерную массу, унося её куда-то очень далеко, где уже всем и на всё плевать. Они лежали, закрыв глаза, отдуваясь и переводя дух, как после марафона. Ним повернулся на бок и любовался своей девочкой, глядя как часто вздымается упругая грудь с напряжённым розовым соском и желая продолжить ласки. Нельзя, нельзя дать ей открыть глаза. Он наклонился и бережно вобрал в рот эту тугую ягодку. — Сладкая…. м-м-м, малышка моя. Римма запустила пальцы в платиновые локоны и, глубоко вдохнув крышесносный аромат его мокрого тела, размежила веки. В затапливающем мозг раскаянии она теперь только осознала, что они сделали. То, чего она страшилась больше всего. Дикий стыд пробежал по позвоночнику, как молния по громоотводу. Испуганно посмотрев на метаморфа, девушка аккуратно отстранила его голову и села на край кровати. Он, пребывая в кумарной истоме, провёл подушечками пальцев по нежной коже спины. Люпин вскочила, словно обжегшись, и стала судорожно искать свою павшую в бою одежду. — Акцио! — дрожащим голосом пискнула она, и пуговицы горстью упали ей в руку. Она стала отбирать свои и прикреплять их заклинанием обратно, получалось неважно. — Что ты делаешь, Волчонок? — Ним лениво и удивлённо улыбнулся. — Я ухожу, — отрезала она. — Зачем? — Ты знаешь. Этого вообще не должно было произойти, — она, прикрывая грудь рукой, пыталась отыскать лифчик, но сдавшись, просто села на край кровати и, безвольно отбросив палочку, закрыла руками лицо. Тонкс надел спортивные брюки, подошёл к шкафу, достал свою футболку и протянул. Она занырнула в неё и подняла глаза. Так они оба и смотрели на парня, как два приговорённых: Римма и Курт Кобейн на её груди — две пары побитых судьбою глаз. Он присел на колени и зажал её ладони между своими. — Дай мне шанс… Люпин опустила глаза. — Да, у тебя была масса поводов мне не доверять, но ты можешь сейчас поверить? Она продолжала молчать. — Я буду рядом. Всегда. Когда ты будешь засыпать, и когда проснёшься. Я стану твоей поддержкой и опорой. Не оставлю в беде, ты больше не будешь одна. Буду любить тебя так, как никто никогда не любил. Останься, прошу… — он постарался вложить в свой взгляд всю надежду и веру. — Ты ведь знаешь, метаморфы приносят удачу. Я твой талисман! Лицо Волчонка озарила трогательная грустная улыбка. Она высвободила руку и нежно провела по его волосам, скулам, задев кончиком пальца приоткрытые губы. Ним закрыл глаза. Сердце её судорожно сжималось, словно в него тыкали чем-то непозволительно острым и холодным. Она сдалась. И осталась. И они занимались любовью, снова и снова: чувственно и нежно, как над пропастью, страстно и отчаянно, как в последний раз, громко и раздирающе, словно были одни во Вселенной. Когда наступил рассвет, сил осталось только на то, чтобы совершенно обессиленно обнять любимое тело и утонуть в аромате, что сводил с ума, под мерный и насытившийся стук в груди. Утром мышцы не слушались, а ноги не держали. Тонкс спал, распластавшись на животе звездой, заняв почти всю кровать. Его рука покоилась на животе Риммы, прихватывая её, словно страхующая защита. Она осторожно высвободилась, поднялась с кровати, запрыгнув обратно в его просторную футболку, и подошла к полукруглому окну. Вид на проснувшийся город открывался просто восхитительный, канарейка звонкими переливами щебетала в своей клетке. Люпин провела ладонью по старой раме. Что теперь делать? Никто в Ордене не должен знать, ни в коем случае. Она не имеет права стать причиной того, что у мальчика не будет будущего, навлекая на себя всеобщую ненависть и бесконечно жалящие уколы собственной совести. — Волчонок, — хрипло произнёс Ним. — Вернись ко мне, я соскучился. — Нет, пожалуйста, — она повернулась, увидев его счастливое лицо и взъерошенные волосы. — Я еле стою на ногах. — Тебе и не пришлось бы стоять… Чёрт, прости, я перестарался. — Я хочу кофе. — Сейчас всё будет. Он вскочил с кровати, натягивая брюки, подлетел к ней, заключив в свои крепкие объятья, и поцеловал манящие розовые губы. Затем переплёл их пальцы, увлёк за собой на кухню и усадил за островок, светясь изнутри. — Хочу любоваться тобой. Можно? Он включил кофе-машину, и божественный аромат наполнил небольшую кухню, насквозь пронизанную солнечными лучами. Протянув ей большую чашку с взбитой молочной пенкой, он сел напротив, не сводя взгляд со своей девочки. Пара взмахов палочкой, и на плите появилась весело шкворчащая сковородка с яичницей, а на столе — фрукты, ветчина и сыр. — А ты неплохо справляешься, — Римма отняла чашку от губ, слизывая пенку. — Приходится успевать, когда опаздываешь на работу. — Ним, всё очень вкусно, спасибо тебе, — неуверенно улыбаясь, сказала она, после того, как они насытились, — но мне пора. Я оставила Сириусу записку, но не хотела бы, чтобы он волновался. Метаморф стиснул зубы, его светлые волосы мигом вернули себе фиолетовый оттенок с красноватым подтоном. — Ты не можешь уйти от него ко мне? Вас же ничего не связывает. — Не связывает в том смысле, как ты привык, — она нахмурилась, — но я не могу сделать это так резко, пожалуйста, пойми. Мне самой надо прийти к тому, что произошло. Я пока не готова. Он довольно долго молчал, уставившись в чашку и стряхивая со стола несуществующие крошки. — Хорошо. Конечно, я не стану давить. Но ты можешь заходить в любое время. Я всегда буду рад. Она починила свою одежду и протянула футболку с надписью «Nirvana» владельцу. — Оставь себе… Чтобы не забыть. Люпин в последний раз поцеловала его, закусила губу, жалобно сложив домиком брови и трансгрессировала, прижимая футболку к груди. Сириус проснулся и уже ждал её на кухне, тоже приготовив завтрак. Чёрт. Хорошо, что она уменьшила и спрятала подарок метаморфа. Это будущее ворвалось так внезапно, а прошлое не хотело отпускать, словно невыпавший молочный зуб. Так не хотелось врать, Римма молила всех святых, чтобы Бродяга не стал задавать вопросы, она просто не вывезет. Не хотелось превращаться в него же самого и придумывать «алиби» на ходу. Она не умела так, потому что была гораздо хуже. Эгоистичная, несдержанная, похотливая тварь, которая, совершая ошибку за ошибкой, когда-нибудь обязательно столкнёт Тонкса в преисподнюю. Люпин ненавидела себя. Эта ваша любовь вообще бывает здоровой? — Ну что, как там Нимбус поживает? — словно контрольный в голову раздался в тишине голос Сириуса.