Соцветие.

Запах бензина вызывает у неё тошноту, покрывая горло и язык словно масло. Она давится, отчаянно пытаясь вдохнуть свежий воздух, но вокруг неё всё горит. «Я разочарован в тебе, Харли‑гёрл», — говорит он, и она резко открывает глаза. Дьявол смотрит на неё: его глаза тёмные, мерцающие, как ночной океан. Призрачно‑белая кожа, жирные ярко‑зелёные волосы и улыбка, словно кровоизлияние. Он близко, слишком близко, и она пытается отскочить, но не может пошевелиться. «Я думал, ты уже давно бы умерла. Но ты всегда была немного задирой, не так ли?» За спиной она ощущает лишь холодный металлический привкус. Она прижимается к чему‑то, борется, пинается, но её конечности толстые, медлительные, тяжёлые. От него нет спасения. «Я всегда знал, что ты кровоточишь», — заметил он, и в его руке внезапно появился скальпель. Он покрутил его между пальцами, ухмыляясь, глядя на порезы, которые он при этом нанёс себе на кожу. «Но всё же это искусство. Я сделал тебя прекрасной, Харли‑девушка. Разве ты не поблагодаришь меня?» И вот наконец она смотрит вниз и видит, что он имеет в виду и что он с ней сделал. Её внутренности разлетелись по полу, кожа разорвана, и всё её тело окрасилось в отвратительный красный цвет. Когда она кричит, её крик заглушает его смех. Руки, которые она чувствует на своих плечах, должны были быть ей знакомы, но всё вокруг казалось ей чужим и пугающим, поэтому она отмахнулась от них. «Лин, детка. Ты спишь, открой глаза!» Голос, который пронзает всё вокруг, принадлежит её мужу, но она не может ему доверять, не может доверять ничему, пока не убедится, что дьявол не придёт за ней. Она открыла глаза, но не видит его; она даже не замечает его присутствия. Всё, что она видит, — это темнота, только глаза дьявола вокруг. Она скатывается с кровати и карабкается по полу. Холодный пот пропитал её тело, промочив одежду, и она в замешательстве ударяется об один из комодов. Руки притягивают её к себе, и вместе с ними доносится запах чего‑то пряного, чего‑то знакомого. — Харлин, всё в порядке. С тобой всё хорошо. Мы в нашей спальне, только мы вдвоём. Ты в безопасности. С его словами постепенно пришло осознание того, что он говорил правду. В памяти всплыли знакомые элементы её окружения: плотные шторы, их свадебный портрет на комоде у двери, свеча, которую она зажигала, когда лежала в постели, ожидая его, её розовый бюстгальтер на диване, его туфли под ними. Это было их пространство. Никаких признаков клоунов или грима. Напряжение, сковывавшее её конечности, рассеялось, когда она оказалась в его объятиях. — Прости, — всхлипнула она, уткнувшись лицом в его рубашку. — Не надо, — сказал Брюс, целуя её в лоб. — Это было неудачное решение. — Ага, — ответила она. — Это был он? — спросил Брюс. Харлин кивнула, и Брюс притянул её к себе, вздохнув. — Прости. Мне не следовало позволять тебе работать над этим делом. Ещё слишком рано. В последние несколько недель по всему Готэму участились преступления, совершённые по образцу действий Джокера. Сначала это были просто ограбления, но постепенно дело переросло в увечья и убийства. Брюс пытался отстранить её от дела, но она была упряма, настаивая, что справится сама. Джокер был мёртв уже много лет, и она не вспоминала о нём как минимум столько же времени. Но место преступления, которое она видела ранее, слишком сильно её задело: кровь была слишком отвратительной, слишком похожей на его поступки. Хотя она пыталась бороться с этим, игнорировать это, страх всё равно её настиг. — Нет. Ты был прав. Мне следовало тебя послушать. — Хочешь поговорить об этом? — спросил Брюс. — Нет. Скажи мне кое‑что. — Как что? — уточнил он. — Что угодно. История, которую ты мне раньше не рассказывал. Брюс на мгновение замолчал, затем обнял её и положил её голову себе на плечо. — Я провёл зиму в России. — Правда? — спросила она, вытирая последние слёзы тыльной стороной ладони. — В этой маленькой деревушке в восьми часах езды от Москвы. Водопровода почти не было, и иногда стояли такие холода, что деревья полностью замерзали. Харлин слушала голос мужа, заглушаемый биением его сердца, и постепенно сон снова овладел ею — все страхи давно исчезли.