Откровение.

Я не знаю, с чего мне стоит начать.

Будь я моложе, право слово – возненавидел бы себя за то, во что эта история превратилась. Возненавидел бы жестокость, которой мы были полны. Возненавидел бы грубость, которая отравляла нас обоих. Возненавидел бы его, увидев впервые в стенах Азкабана. Но я больше не был молод. Так с чего же всё началось? Наверно, с тех самых стен Азкабана. На самом деле, всё началось намного раньше, но к этому я ещё вернусь. Я привык к ним. Не в первый месяц, не в первый год, но всё же привык: ко всему привыкаешь. Привыкаешь к войне за пределами бетонных стен, к отсутствию всяк новостей, к взявшейся сыростью еде, о которой тоже никто не печётся: ты становишься пищей для кого-то иного, пока в тебе не останется счастливых воспоминаний и надежды на светлое будущее. Да любое будущее, в целом. Полагаю, меня все эти годы держала лишь ненависть: чистая, раскалённая ненависть, заставляющая исписывать стены всем, что попадалось мне под руку, всем, что вообще можно было использовать. Имена временами мешались в бред несусветный, но одно, самое главное, я не забывал даже после очередных свиданий с дементорским хладом. Питер. Голос Питера мерещился мне в кошмарах, мерещился на пару с тем, как удавалось собирать крупицы хороших дней из школьных лет, что на следующее утро вновь превращались в ничто. Я катался на этих горках, раз за разом питаемый лишь ненавистью и желанием мести за то, что он теперь на свободе. Я знал, что он не умер. Я знал, что он где-то там. Он не мог умереть. Чёртов трус. Он сделал бы всё, чтобы сохранить свою жалкую шкуру, которой нет цены. И это причина, по которой я здесь. Причина, по которой все остальные были мертвы. День за днём. Год за годом. Потом в моей жизни появилось ещё одно имя. Гарри. Я не знал, как сложилась его жизнь: говоря откровенно, я ничего не знал с тех пор, как меня обвинили во всех убийствах, лишив всякой связи с миром вокруг. Я не знал, как поживает Римус, не знал, словили ли наконец крысу: я не знал совсем ничего, но даже к этому привыкаешь. Я всё ещё продолжал иногда смотреть на полнолуние каждый месяц: именно так доводилось считать уходящие времена моей жизни. Гарри. Я даже не знал, кто писал мне о нём письма, которые однажды вдруг начали приносить: вряд ли этому ребёнку вообще рассказали о человеке, что совершил, по словам остальных, геноцид с участием его родителей. Нет, рассказать могли, конечно, но не в том ключе, в котором мне бы хотелось. Да плевать, на самом деле, кто их писал: это была моя единственная связь с внешним миром, единственный глоток свежего воздуха, и я как-то не задавался вопросом о том, почему на них нет никакой подписи, как и о том, почему их вообще приносили. Их просто приносили. А я их просто хранил. Прятал по углам, боясь, что даже эту крупицу у меня отберут, как кость у собаки, что не кормили неделю. Я не надеялся на кузин: какое им дело до ребёнка Поттеров? До меня? Нужно знать меру своих надежд даже когда медленно сходишь с ума, и находишь себя временами в углу, шепча имена каждого, кого ещё в состоянии вспомнить. Нужно знать меру, но получается ужасно плохо, когда новые письма выхватываешь так отчаянно, что рвёшь по краям, а после проклинаешь себя даже за это. Что, если писать перестанут? Что, если перестанут вдруг приносить? Наверно, в какой-то момент отчаяние поглотило бы меня, и мысль о побеге, которую я так долго вынашиваю, воплотилась бы в жизнь в очередной раз: риск неоправданный, но какая разница? Хуже уже быть не может, и когда я думаю об этой фразе, я действительно это имею в виду: я не в состоянии представить ситуацию хуже, чем эта. Я пытался несколько раз. Отчаянно убегал прочь, но снова оказывался здесь, израненный и избитый. Разве что смерть, но и она покажется мне благодатью. Терять, казалось бы, нечего. Даже сын Джеймса вряд-ли смог бы смотреть мне в глаза. Даже если бы знал, что я не виновен в произошедшем. Дурсли. Если доверять письмам, то Дурсли, в какой-то степени, ближайшие родственники Гарри: я слышал от Лили рассказы про Петунию, но в те времена она ещё носила девичью фамилию. На них у меня каждый раз дёргался глаз: чем больше писем, тем больше я узнаю, как плохо себя чувствует в стенах их дома юный Поттер. Это так глупо. Разве он не герой магического мира? Разве ему не слагали оды в тот год? Эти письма в целом могли быть ложью, и всё, что я узнавал – не больше, чем новым методом пыток, но редкие колдографии успокаивали мою истёрзанную временем душу. Гарри так похож на отца. Я верил, что есть кто-то, кто приглядывает за ним: кто-то, кто готов делиться этим со мной, хотя на ум не приходило ни одно имя. Нет. Римус, может быть. Хотя и это та ещё глупость: я незаслуженно подозревал его, потому и сейчас он, должно быть, верит в то, что именно я предал нас всех. Со стороны ведь всё так и выглядит. Я был предателем для всего мира. Чудовищем. В какой-то момент правда задумался об этом: перебирал все полученные письма, пытался найти хоть что-нибуть, что укажет мне на автора, но никаких деталей, кроме жизни Гарри, и смазанной ситуации мира вокруг не было. На почерк тоже опираться не мог: такой же аккуратный, как и у каждого уважающего себя человека. Чёрт с ним. А потом что-то изменилось. В одну из ночей в тюрьме подняли бунт. Я слышал доносящиеся крики, слышал чей-то смех, слышал, как кто-то бегает по этажам, намереваясь сбежать отсюда как можно дальше: и они действительно убегали. Я тоже планировал, когда понял что и к чему, когда бросил последний взгляд на кучу писем, когда поднялся с места и, коснувшись двери наконец осознал, что с неё пали чары. Вот только выйти я так и не смог. Встал как вкопанный, теряясь первые секунд десять: фигура в чёрном, стоящая за ней, открывшая дверь прежде, чем я успел ту толкнуть, отдала под рёбрами какой-то тупой, невыносимой мне болью, что казалась похлеще всех тех поцелуев, что приходилось годами терпеть. Такая знакомая, несколько выше меня, но сохранившая отголоски чего-то родного, чего-то, что я не мог объяснить: мог, вообще-то, но в эти детали своей жизни я не посвящал даже того, кто меня знал как облупленного после побега. И тогда я впервые ощутил ненависть, что была сильнее всех остальных. Мне хотелось ударить его так сильно.