Откровение.

Я ударил его.

Я всегда это делаю. Поспешные выводы, имею в виду: сначала делаю что-то, а только потом соображаю своей головой. Убеждён, что он всё это время был жив и даже не попытался помочь, а только потом задумываюсь о том, какого вообще чёрта здесь происходит. Открываю рот, чтобы спросить хоть что-нибудь, назвать его идиотом, закричать и задеть, но он молчит, машинально повернув голову в сторону. Чем я думаю? Что я творю? Не успеваю опустить руку и извиниться, – я бы не извинился, потому что всё ещё гордый до мозга костей, – как он вдруг тянет меня за собой, трансгрессируя прочь. Защита Азкабана пала изнутри и снаружи, а я даже не понял, как это ему удалось. Пришёл с Ним? Ну конечно. Вся эта сцена с похоронами – чёртов цирк и не больше. Я должен был догадаться. И о чём я думал? О чём я думал, чувствуя в тот день, как изнутри рёбра ломаются и саднят по всем органам поочерёдно? Его гроб был пустым. Тогда я осознал, что шрам потери всегда будет во мне гноить. Потому что мы любили друг друга. Глупо говорить это сейчас, когда я стал плеваться на всё, чем была моя родная семья, но мы действительно любили друг друга, как мужчина может любить мужчину, как я мог любить только его, стараясь уберечь от мира вокруг. Всё это очень слащавое отступление и та часть моей жизни, что, казалось бы, похоронена вместе с ним. Но он здесь. Живой. В последнем я не уверен. Не знаю, где мы теперь: где-то далеко от тюрьмы, от бескрайней воды, потому что дышится совсем иначе. Перед глазами – неизвестный мне особняк, в котором нет ни души, и ничего не напоминает о наследии Блэков. Я пытаюсь подобрать вопросы и переварить всё, что происходит, но не успеваю ни то, ни другое: в голове не укладывается. Ещё минуту я был там, теперь... полагаю, в его доме. — Где мы? — язык формулирует мысль в слова, и Регулус отзывается так быстро, что невольно дёргаюсь: отвык слышать что-то, кроме воплей вокруг и воплей своих в тяжёлые ночи. — У меня дома. Хотел бы спросить больше, но в тот момент это было всем, что я смог. Он показал мне где находится ванна и спальная комната, а остальной диалог, видать, отложил на потом: я боялся спросить что-то ещё. Не знаю почему. Что-то в нём изменилось. Во мне по отношению к нему. Во мне в целом. Азкабан меняет людей. Ко всему привыкаешь, но нельзя отрицать, что меня переваривали годами, чтобы снова выплюнуть на обеденный стол. Вся моя смелость осталась в нескольких тщетных побегах: я стал тенью себя прошлого, стал отголоском пугливым, измученным, и чертовски жаждущим простой тёплой воды. Даже сидя здесь, в горячей ванне, с родным человеком где-то там, за стеной, я не мог ощутить себя хоть как-то спокойнее: неизвестность пугает. Особенно тогда, когда она обрушивается в лице младшего брата, на похоронах которого был лично ты сам, а теперь он... организует нападение на тюрьму? Я так и не понял, чей это был замысел. Не понял ради чего. Ради меня? Глупости. И всё-таки. — Письма, которые я получал... — Их отправлял я. Я не знал этого человека. Я знал моего младшего брата, но я не знал того, кто сейчас был перед мной, в этом пустом особняке, который даже не пахнет жизнью. Это ложь, наверно: я не помню, как пахнет жизнь. В глотке всё ещё привкус грязи, гнили и сырости. — Что произошло? Я думал... мы думали... Бинго. Осиливаю ещё один вопрос, который стоило спросить с самого начала. Он вздыхает, не торопясь мне ответить, и меня бросает в непонятную дрожь. Я не в состоянии переварить столько за раз. Я не могу. У меня не выходит. Это сложно. Невыносимо. Он подхватывает меня прежде, чем я упал бы на пол. Мы любили друг друга. Не знаю, почему Регулус бросил нас и бросил меня, но уверен, что до этого он тоже любил: сплетаясь по ночам в одно целое, предпочитая двум спальням одну, предпочитая общежитиям в школе – выручай-комнату, что стала спасением после занятий. Как бы я не пел о любви к Джеймсу, ко всей нашей мародёрской тусовке – нельзя было отрицать, что Регулус всегда был в приоритете, даже когда осознание разности наших взглядов ударило мне по лицу меткой на запястье в один из дней. Я хотел тогда взбунтовать, хотел вернуть его в чувства, но прекрасно знал, насколько выходцы нашей семьи упёрты. Чем я лучше? Ничем. Я знал, что война поставит нас по разные стороны, и мне придётся до крови защищать его там. Даже если это будет Джеймс, даже если весь авротат – честно, было плевать. Но ему не нужна была помощь. Пока я гнил в Азкабане – он был на свободе и, судя по всему, лелеял свою жизнь под Его крылом, раз настолько окреп для нападений. Чёрт возьми, я не хочу знать: пытаюсь найти хоть какое-то оправдание его поступкам, но понимаю, что не получал даже писем, не считая тех, что были в последнее время. Это... другое. Это не оправдывает его. Не оправдывает, что я так и не получил ни единого знака. У нас всё было нормально. У нас всегда всё было нормально. Просыпаюсь в спальне. Укрытый, согретый, чистый. Начинаю ненавидеть новый день сильнее, чем каждый старый. Выходу из комнаты и слышу, что он ходит где-то там, занимается чем-то своим. Часом позже обнаруживаю себя в паре километров от его дома. Запутался настолько, что сбегаю без повода, лишь бы просто подышать воздухом и угомониться. Какая глупость. Хочется укусить руку, которую он кладёт на моё плечо, когда оказывается так близко, не проронив ни единого слова. Уже не задаюсь вопросами: не спрашиваю, как он нашёл. Плетусь обратно, всё время смотря куда-то вниз. Что мне ещё делать? Пытаться убежать как можно дальше, лишь бы опять оказаться в тюрьме? Если от неё вообще что-то осталось. — Я гнил там годами. — мы не разговаривали по возвращению до самого вечера. И теперь, за ужином, я нахожу самый подходящий момент, чтобы открыть свой рот, потому что у меня складывается ощущение, что если не я – то и он тоже не станет. Так всегда было. — У меня не было возможности тебя спасти. — Зато была возможность тусоваться с Пожирателями. Впервые за двое суток я вижу, как он кривит лицо: как выражает хоть какую-нибудь эмоцию в целом. В какой-то степени смотреть приятно. — Ты делаешь поспешные выводы. — А какие ещё, блять, выводы я должен делать? — под кулаками трещит стол, когда меня трогает злоба и вынуждает подняться. — В один день ты просто исчезаешь, а спустя тринадцать лет заявляешься, вытаскиваешь меня из тюрьмы и... да это даже звучит абсурдно, Регулус! Когда я говорил, что в голове задерживались только два имени – я лгал. Я много о чём лгу, на самом деле. — Ты ждёшь, что я смогу уместить все тринадцать лет в двое суток? Хорошо. Я украл крестраж, сражался с инферналами пять лет под водой и ещё восемь пытался набраться сил, чтобы вытащить тебя. Стало легче? Сажусь обратно. Минут пять молчу. — Ты не писал писем. Вернее, в последние годы они были, но... — Я не был уверен, что получится. Ты хочешь, чтобы я заставил тебя дважды пережить мою смерть? Я рисковал всем. И продолжаю это делать по сей день. — ... Я не знаю, с чего мне стоит начать свой поток вопросов. Честно говоря, я бы с радостью упустил эту часть нашей истории. С чего всё началось? Это вопрос, который я задаю себе всю свою жизнь. А с чего, собственно, всё началось? С чего началась моя ненависть к семейным устоям? Моя любовь к нему, которую мать, вероятно, даже не начала бы порицать? Осознание, что на почве его исчезновения я начинаю сходить с ума? День, обрёкший Питера на предательство? Трагедия моей жизни. Где идеальная картина мира дала первую трещину, которую я оставил как должное? — С чего всё началось? — С того дня, когда я понял, что ты был прав. Я сижу перед камином третий час, и он действительно греет. Иногда подсаживаюсь слишком близко, из-за чего Регулус молча дёргает меня за плечо. Из-за того что молчим, говоря честно, вообще забываю, что здесь не один. — Был прав в чём? — В том, что вступать в Пожиратели – плохая идея. — Так ты действительно не... — Нет. Его руки чисты. Нет, не так. Его руки покрыты бесчисленным множеством рубцов и шрамов, оставленных глубоко и хаотично: вовремя не залатанные, не спрятанные под слоями целебных, под литрами зелий. Но метки на прежнем месте действительно не было. — Что случилось? Спустя столько лет было сложно даже правильно держать палочку, не говоря уж о том, чтобы ей пользоваться по назначению: более того, пользоваться пришлось его, потому что мою сломали ещё в день ареста. Но этого хватило, чтобы забраться в его разум. Хватило, чтобы блуждать по картинкам, меняющимся одна за другой: наблюдать за тем, как он прячет свою обиду на мир, каждый раз встречаясь со мной, как оказывается где-то там, в глубокой пещере, не сказав мне ни слова; как дни сливаются в месяцы и годы сражений под хладом воды, где потребность в выживании становится выше других, где магия становится не инструментом, а самой основой жизни; за тем, как он побеждает. Впервые вдыхает полной грудью воздух, покрытый шрамами и болью упущенных лет; за тем, как впервые узнаёт о новостях, узнаёт обо мне, и руки его хватает тремор. Я видел всё. Он позволил мне видеть всё. Каждое письмо, где всяк раз стиралась подпись. Каждый визит к Гарри, что оставался незамеченным. Каждый день, проведённый в планах по разгрому тюрьмы, лишь бы спасти меня. Последующую неделю мы не разговаривали. Не потому что я не хочу: я хочу. Мерлин, я чертовски хочу. Но мне нужно подумать.