Грязь.

Готье — Почему нельзя было отсудить это дома? Что там такого важного? — возмущается Готье. Ему холодно, он устал и вообще, лучше поиграть в Brawl Stars или доделать уроки, чем вот так вот проводить вечер на старой бетонной площадке, что про себя все четверо называли своим местом. Четверо. Теперь, видно, так и будет. Появился прихвостень Скэриэл, которого Оливер теперь зовет каждый раз с собой. — Нет, это очень важно, — взволнованно отрезает Оливер, наворачивая круги по площадке. Смотрит пару секунд на баскетбольное кольцо без сетки и дополняет: — Нам нужно человека спасать. Повисает тишина. Чего, блин, делать? — В смысле? — вслух озвучивает мысли Готье. — Если я все правильно поняла, то Леон, про которого Оливер рассказывал в прошлый раз, подвергается… Насилию. В семье, — за Оливера продолжила Оливия, но тот её оборвал. — Не просто насилию! Его используют! Самым грязным образом! Причем, скорее всего, эти сатанисты! — Оливер закончил так же резко, как и начал. И в моменте будто бы перестал дышать. Он посмотрел на нас с надеждой, вперемешку с полной безнадежностью. Встал Скэриэл. — Откуда информация? Он сам сказал? — Оливер молча кивнул и уселся на лавочку рядом со Скэриэл, руками провел по лицу снизу вверх. Все втроем замолчали. — В полицию? — предложил Готье. — Нет, не поверят, — в один голос отозвались Скэриэл с Оливером. Надо же, один мозг на двоих. — Я бы и пошел сразу в полицию, если бы поверили, — заканчивает Оливер и облокачивается на спинку лавочки, запрокидывая лицо вверх. Готье думает. Кажется, даже слишком долго. И в конце концов выдает надуманно: — Нужно рассказать Гедеону. — Что? — Теперь Скэриэлу вторила Оливия. И именно она продолжила: — Гедеон-то тут причем? Или думаешь, ему поверят? — Она накручивает прядь светлых волос на палец. — Он дружит с Люмьером, — постарался объяснить Готье. — А Люмьер — бывший кадет. И дядя у него полицейский. Оливер облегченно выдыхает. — А может, сразу к Люмьеру? — предложила Оливия, вертя в руках крестик, наматывая цепочку на палец. — У меня нет его номера, — отзывается Готье и встает. — Он не дома сейчас, он какой-то тест пишет в школе.

Гедеон

Он не знает ответа ни на один вопрос. Именно такая мысль сейчас свербит, болит и сжимает космос в груди Гедеона. Он вышел в туалет только что, чтобы перевести дух и обдумать, что делать дальше. Он провел глазами все вопросы в тесте и не может ответить ни на один. Не подумайте, он готовился. Просто тест совершенно не такой, какой он ожидал. И это заставляло ужаснуться. Только недавно он разговаривал об этом с отцом, и отец ясно дал понять: меньше пяти он не ждет, нет, даже варианта не рассматривает. И Гедеон пообещал ему быть первым. А сейчас он просто ничтожество. Ни на что не способный, никудышный, бездарный. Позорище. Еще хуже было то, что Люмьер заметно решал. И даже Оскар что-то там писал, не подавая и виду, что это сложно. Выходит, он такой один. Гедеону всегда очень легко давалась физика. Он и задачи решал, и переводил, и знал терминологию с определениями. Все у него было, все. Но не сегодня. Где он просчитался? Почему не выходит? В чем проблема? В туалет кто-то входит. Гедеон стоит лицом к окну и даже не поворачивается. Он узнает этого человека. По шагам, по манере движения, по дыханию. По голосу. — Какой вариант? — спрашивает у него Гильермо. — Четвертый, — Гедеону уже все равно, Гильермо или нет. Разница. Однако тот что-то быстро пишет на листочке и протягивает ему. Ответы. Частично даже есть решения к заданиям, которые можно расписать. Почерк Гильермо он узнает из тысячи. Местами орфографический, местами непонятный, местами мелкий, местами очень размашистый, в общем, совершенно нестабильный. А снизу приписка, от которой все внутри замирает. «Отплатишь щедро, телом. Так, как я люблю» И еще одна P.S.: «Я знаю, для тебя это важно. Будь умницей» Гедеон застыл на месте, думая. Либо он выбирает себя, либо отца. Либо позволит себя, либо разочаровывает отца. Либо идет против себя, либо порочит честь семьи. Он никогда не выбирает себя. Гедеон принимает лист и молча кивает. Чувствует руку сзади, на талии, и тихий шепот: — Мы ведь договорились, да? — Гильермо наклоняется, шепчет ему на ухо, отодвигает в сторону прядь волос. — Да. Экзамен он сдал под чистую. Целиком. И в ответах был уверен. Выходил из здания школы уже вместе с закончившим в то же время Люмьером. И конечно, Гедеон был бы рад поехать сейчас к нему, но нельзя. Он знал, где его ждут. — Мне нужно встретиться с Гильермо, — сказал он, вставая на крыльце и вдыхая теплый воздух. — Зачем? — ощутимо напрягается Люмьер. — Потом расскажу, в семь вечера постараюсь быть у тебя. — Люмьер молчит, но кивает. Смотрит как-то очень странно, и в груди у Гедеона появляется ужасное ощущение. Он его предает, прямо сейчас. Особенно если сделает то, чего просил Гильермо. Лист, сложенный вчетверо в кармане брюк, становится острым, горячим, инородным и уж больно тяжелым. Перед тем как уйти в другую сторону, Гедеон с Люмьером долго стояли и смотрели друг на друга. Люмьер ждал, пока тот что-либо скажет, а Гедеон не находил слов. Было тошно и страшно, хотелось ругаться, хотелось вернуться часом ранее и завалить экзамен. Хотелось просто не идти, а лучше спрятаться от всего мира в изгибе шеи Уолдина. — Может, пойти с тобой? — как будто читая его мысли, спрашивает Люмьер, и тот лишь мотает головой. Не нужно ему это. Мало ли что. Он боязливо глянул Люмьеру в глаза. Тот смотрел особенно, нежно, но без одобрения. Стало совсем невыносимо, и Гедеон отвел взгляд. Сейчас в его силах было сказать правду, а в праве Люмьера — все закончить. Это станет самой справедливой расправой. — мы будем где обычно. Если не вернуть через час, бей тревогу. — произнёс Гедеон смотря в пол. Люмьер знал, где они с Гильермо обычно встекчаются и знал, что может пойти не так. Примерно всё. Люмьер согласно кивает. Он нервничает, но старается это скрыть. Дошел Гедеон быстро. Встал перед самым лесом. Он знал, куда идти дальше. В совсем старую пристройку храма, на купола которых наосводом навалились сосны. Этот храм, в отличие от большого, совершенно не облагорожен. Именно этот факт прекрасно доказывает принадлежность центрального храма к чему-то таинственному. Он идет по песочной дорожке, потом сворачивает в чащу. Каких-то десять минут — и вот он здесь. Во мраке величия, перед массивными дверьми. Встает и несколько минут слушает лес. Мычание коров и собачий лай в деревне, там же и ребятишки громко играют, вот дятел совсем рядом с характерным звуком устроился на дереве, вот две птички залетели в выбитое окно под самыми куполами, третья, такая же крохотная, уселась на большие оленьи рога. Вот у самых ног Гедеона пролетел большой шмель. Он вздохнул, прошел вперед и, отворив старую тяжелую дверь, оказался внутри. Выкрашенные белым стены. Посередине кафедра, над ней пентаграмма, на которой распят скелет крупной птицы. По обе стороны стоят лавки. По четыре с каждой стороны. Он ступает по отпечатанным кровью, засохшим еще лет пять назад следам голых человеческих ступней. Услышав шаги, из проема в коридор выглядывает сам Гильермо, смотрит секунду на Гедеона и хищно улыбается. — Присаживайся, поговорим. — Гедеон садится, напрягается, когда Гильермо ходит вокруг него, слушает шаги, и вздрагивает, когда вставший за его спиной Гильермо начинает накручивать прядь его волос на палец. — Как бы тебе сказать, для чего ты сегодня здесь… Видишь ли, в моем деле недавно появилась одна загвоздка. В виде одного очень болтливого мальчишки. — Он погладил Гедеона по волосам и продолжил: — Очень… прибыльного мальчишки. Он юный, чистый, сексуальный. Его отец такой же, как я. В общем, идеальный юноша для искупления греха. В груди у Гедеона болезненно сжалось. Он предполагал, о чем речь. Гильермо — один из основателей этого вероисповедания. И он поведет за собой всех, психика которых хоть немного нестабильна. Как говорил Стивен Кинг: «Если достаточно сильно и достаточно долго пугать людей, то они пойдут за любым, кто пообещает спасения». Гильермо этим воспользовался, но до этой секунды Гедеон не представлял насколько. Хотя, если так подумать, он пришел на все готовое и просто взял давно брошенную церковь и отца-педофила в свои руки, превратив загубленные жизни ребенка и религиозных фанатиков в ад. — От меня что требуется? — поборов ком в горле, спросил Гедеон. — Ты — самый сильный по уровню темной материи и прекрасно ей владеешь. — Казалось, куда хуже, но именно что называется «хуже» Гедеону и стало. Нет, этого просто… Да лучше бы его тут прямо и убили. Однако Гильермо продолжал: — Убей его. А я позабочусь о том, чтобы никто не узнал. Конечно, я бы мог и сам, но не хочу тратить материю. — Гильермо провел кончиками пальцев по шее Гедеона, задел кадык. — А если нет, то все узнают, что ты… ну скажем, изнасиловал Леона. Я смогу его убедить. Или, например, все узнают, что Готье — извлекатель. Стены стали давить, да настолько резко, что у Гедеона закружилась голова. Этого просто не может быть. Нет, нет, нет, ни за что. Гедеон поймал себя на мысли, что он не в состоянии ни моргнуть, ни вздохнуть. В то время как его волосы сзади поглаживают, массируют, пытаются успокоить прикосновениями. Возможно, именно там, где касается Гильермо прямо сейчас, от ужаса появляется седина. Гедеон был не способен здраво размышлять, и кажется, его молчание сильно Гильермо задело. — Хочешь секрет? Хочешь. А ведь ты знаешь, ведь мне очень нравятся девушки с выдающимися формами… — он наклонился, провел ладонью по торсу Гедеона, потом по груди, по всему и наконец подошел к шее. — Кадыка. — Он закончил предложение и с силой вцепился в шею Гедеона. Тот зашипел, попытался вырваться, но его дернули за волосы. Гильермо душил Хитклифа, пока тот вырывался, сидел и брыкался ногами. Гильермо выше. Сильнее. Проворнее. В конце концов у него был план, а Гедеон не знал, чего именно ожидать. — Ты убьешь его, сученышь. Своими руками. — зло приговорил он, вдавливая Гедеона в угол. Левым коленом Гедеон сильно стукнулся, пока отбивался, и именно там прострелило болью, заставило убрать ногу, и Гильермо прижал его еще и уперся ногой в живот. Гедеон не знал, что ему делать. Все, что он вспомнил, это псалом 90: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится». Засипел он молитву, и в этот момент дверь со скрипом отворилась. Гедеон услышал очень знакомый голос, приказавший: «Гедеон, пригнись!» — и пригнулся, потому что был не в том положении, чтобы ослушаться Люмьера. Через секунду в голову не среагировавшего вовремя Гильермо прилетел здоровенный кусок дерева, тот отпустил Гедеона. Пара секунд — и Гильермо с Люмьером уже сцепились в драке. Уже получивший фору чисто на эффекте неожиданности Люмьер смог повалить на пол Гильермо, сесть сверху и приставить к его шее нож. — Не надо, — зашипел Гильермо, но его тут же приложили подбородком о землю, заставив замолчать. Потом он лишь на секунду ослабил хватку, но этого хватило для того, чтобы Гильермо сбросил его, схватил и бросился к выходу. Люмьер метнул нож ему в спину, но промахнулся на пятнадцать сантиметров. Нож угодил в дверь, которую тот сразу захлопнул. Люмьер быстрым шагом дошел к ней, вырвал из дерева нож и одной лишь рукой потянул на себя тяжеленную лавку, перекрывая возможность открыть дверь. Гедеон смотрит на это застыв, не соображая. Одна лишь мысль: действует Люмьер только на адреналине, так бы сдвинуть этот предмет мебели силенок не хватило бы. Люмьер подходит вплотную к Гедеону, берет его голову в ладони, наклоняется и целует в лоб. Вытирает слезы. Надо же, Гедеон не заметил, как они вообще потекли. — Все хорошо, успокаивайся, — спокойно сказал ему Уолдин, но Гедеон не поверил в это спокойствие. Через секунду его уже обняли, и Гедеон наконец-то прижался к спасителю. — Болит где-нибудь? — спрашивает Люмьер, возможно и правда желая получить ответ. Не получает. Ощупывает горло и голову Гедеона. Кроме ссадины на виске и синяков, ничего. — Колено как? — уточняет он, и Гедеон наконец подает новый признак жизни. Мотает головой, как бы говоря «не очень». Из зеленой, объемной, почти походной сумки Люмьер достает его таблетки и флягу. — Вода. Чистая. Пей, только спокойно, не давись. — И Гедеон пьет, пьет и воскресает. Во взгляде появляется ясность. Получается вдохнуть полной грудью. — Спасибо, — совсем тихо, хрипло шепчет Гедеон. Люмьер довольно улыбается и заправляет прядь тому за ухо.

Готье

— Пойдем? — Готье обращается к Оливеру. Тот нервничает, грызет ногти и ходит туда-сюда по комнате. Он быстро смотрит на часы. — Гедеон просил не трогать их полчаса, прошло двадцать минут. — Он подходит к окну, но сразу же возвращается к столу. Ему очень тревожно. Становится страшно, а как там Леон? Что делается, пока они молчат? Пока ждут? Эта тревога передается и Готье, который встает и заявляет: — Ничего, пошли.

Готье стучит только для проформы, входит. Брат его, помятый, ободранный, сидит на кровати, смотрит на Люмьера. А Люмьер, что выглядит получше, в этот момент что-то ищет в ящике стола Гедеона. Именно он и спрашивает у ребят, что случилось. Готье обидно: ему-то брат не разрешает даже в комнату лишний раз войти, а тут чужому можно в ящики, но стоит Оливеру озвучить проблему, он переключается. На упоминание «Леон» Гедеон вздрагивает и вдруг просит Оливера рассказать все, что он знает. И Оливер рассказывает. О том, где Леон живет, что носит, как выглядит. О синяках на его теле, о странном, даже пугающем желании преподнести себя как идола чистоты, о педантичности в вопросах учебы и семьи. О насилии. О сексе. Он рассказал все, что знал. Люмьер кивал, записывал, переглядывался с Гедеоном, который внимательно слушал и задавал вопросы. В конце концов они пообещали разобраться и отпустили мальчиков.