Грязь.

Леон с трудом открыл припухшие от слез глаза и уставился в потолок. Ни матраса, ни подушки под собой он не узнавал, но кровать была большая. Может, был он у папы? Он поглядел вверх, скользнул взглядом по белому потолку. Ни единой трещины. Жаль, это ни о чем не говорило. Он не помнил потолка в комнате отца, видел его только в темноте. От чего-то очень сильно болел живот. И не только он. Ещё немного ниже. Точно, он же выпил вчера только снотворное. Возможно, поэтому ему так плохо сейчас. — Пап? — тихо спросил Леон, услышав дыхание сбоку от себя. Оно было не совсем знакомым, не таким, к какому он привык. — Не совсем, — ответил чужой, совершенно не знакомый голос, и у Леона наконец нашлись силы повернуть голову. В этот момент всё рушится. Каждый предмет здесь — чужой. Не такой, как у него. Стены другие, пол другой, ни одной иконы, ни одной пентаграммы, ничего. Дорогой человек, чужой и немного похожий на папу, — совершенно чужой. Леона охватил ужас. Он резко сел, но тут же страшно об этом пожалел. Стало невыносимо больно. Леон вскинул, весь сжался и застыл каменным изваянием, переводя дух. От резкого движения помимо острой, стреляющей боли там, где трогал папа, закружилась голова. От сиплого крика стало больно в горле и на пересохших губах. — Тише, тише, Лео, не бойся. Ляг, пожалуйста, всё хорошо, — мужчина рядом положил одну руку ему на грудь, вторую на спину и уложил обратно. — Потерпи, пожалуйста. Всё хорошо, ты в безопасности, больше тебя никто не тронет. Леон не знал, что ему спросить, как поступить. В голове, что была занята страхом и болью, находилось место под тысячу вопросов. Почему он здесь? Что произошло? Почему так больно? Вместо этого он совсем тихо спросил: — Кто вы? — И незнакомец, что в этот момент прикрывал форточку, ответил: — Я — твой родной дядя. Меня зовут Ян. Леон не ответил. Просто не знал, что спросить дальше. К счастью, говорить и не пришлось. Ян заговорил сам: — У тебя, наверное, много вопросов, да? Мы с тобой всё обсудим позже. Хочешь попить воды? Леон покачал головой: пить не хотелось. В это время Ян потрогал его лоб, потом вздохнул: — Сейчас придет доктор. Осмотрит тебя, даст лекарства, возьмет анализы. Если хочешь, я не буду уходить. Потом мы с тобой всё обсудим. Спросишь всё, что захочешь. Леон молча кивнул. Пусть смотрят, пусть лечат, пусть всё остальное. Уже без разницы. Ян снова вздыхает. Видимо, его удручало молчание со стороны племянника, и он выходит из комнаты, говорить с кем-то по телефону. Лео просто лежит и старается не шевелиться, уж слишком больно. Проснулся он всего десять минут назад, но уже смертельно устал. Лео не знает, сколько лежал до момента, когда кто-то вошёл в квартиру. Какое-то время незнакомец беседовал с Яном. Потом оба вошли в комнату к Леону. Врач что-то долго говорил. Про клятву кому-то там, про букву закона, про то, что Леона больше никто не обидит. Это всё было супер интересно, но Леон прервал его на полуслове и попросил обезболивающее. Только после этого врач начал шевелиться. Его везде осмотрели, везде потрогали, пощупали, взяли миллион мазков и кровь из вены. Осмотрели рот, проверили, что будет, если посветить в глаза фонариком, попросили потрогать пальцем кончик носа. Потом сделали аж четыре укола, намазали чем-то морозным и неприятным и только после этого сделали укол обезболивающего. Леон уже не мог терпеть, его трясло, бил озноб, а каждое прикосновение заставляло прикрывать глаза и стараться спрятаться, сжаться. Очень сильно хотелось пропасть. Почему-то Леон чувствовал себя больным, грязным, обманутым. Каждый раз, когда врач, теперь уже настоящий, произносил какой-нибудь непонятный термин, Леон всё больше осознавал крах своей собственной империи. Хотелось, чтобы всё закончилось, чтобы ему дали полежать. Хотелось услышать подтверждение своих догадок от дяди, который уже был не таким уж чужим человеком. Последней манипуляцией, что сделал врач, стал квадратный пластырь на груди. На месте, где остался храм в виде пятиконечной звезды и ожог от парафина. Потом Леон задремал. Барьер сквозь сон он слышал, что говорит врач, куда его потом направят, что скажут делать. Он не знал, что такой венеролог или эндокринолог, что такое ИППП, что такое кортизол, что такое микоплазма. Совершенно не представлял, что такое ПТСР и почему у него вдруг комплексная травма. Один лишь список лекарств доктор озвучивал минут пять, потом ещё долго-долго пояснял. Дальше они обсудили полицию, суд, каких-то незнакомых людей, некоего Гедеона. Единственное имя, которое узнал Леон и которое заставило его открыть глаза, стало имя «Оливер». Больше он не понял ничего. Лео старался не закрывать глаза, чтобы снова не уснуть. Это получилось. Доктор оставил много бумаг, много рецептов, записей и направлений и ушёл. Леон остался только с дядей. Тот минуту-другую прошелся по комнате, что-то обдумывая, а после спросил: — Хочешь чего-нибудь, Лео? — Он вернулся на своё прежнее место, кресло у кровати, и повернулся лицом к младшему. — Вы обещали рассказать всё, что я захочу, — напомнил Леон, собираясь с мыслями. Он знал, что спросить. Ян кивнул и приготовился отвечать. Лео ещё минуту подумал и озвучил вопрос: — Что теперь будет? — Леон постарался присесть. Уж очень он устал находиться в лежачем положении, однако, поймав на себе неодобрительный взгляд дяди, вернулся в прежнее положение. — Ты окрепнешь, полечишься, дашь показания в суде, походишь к психологу. — Леон уж было открыл рот для того, чтобы поспорить, но дядя его перебил: — Нет, Лео. Это обязательно. Потом пойдешь в школу, если захочешь ещё на какие-нибудь занятия. Такое будущее Леону понравилось. Жизнь за стенами храма, свободная, вольная. — А можно будет позвать Оливера? — задал он не менее волнующий вопрос. Дядя улыбнулся. — Да. Купим тебе телефон, будешь общаться с Оливером. Телефон. Папа обещал ему телефон на восемнадцать лет. Леон видел их много где, но своего не имел. Настроение стало относительно хорошим и держало эту планку, пока не ушёл дядя. Сразу после вернулись тяжёлые мысли. Было трудно переварить всё, что он понял, хоть и понял он не особо много. Для своего личного спокойствия Леон, прокручивая мысли в голове, всякий раз сокращал всю информацию и осознавал по новой. Когда думать стало совсем невыносимо, он встал и очень осторожно прошелся по комнате. Выглянул в окно, посмотрел на город. Он очень редко видел его, поэтому сейчас залип на долгие двадцать минут, позабыв обо всём на свете. Кто бы знал, что ряды одинаковых пятиэтажек могут быть такими интересными… Между тем темнело. Леон не заметил шагов в коридоре, но услышал, как открывается дверь, и вздрогнул. — Лео, ты встал? Давно? Как ты? — Ян застыл на пороге, рассматривая застывшего в полуоборота мальчишку. Потом подошел и помог ему закрыть окно. — Встал, недавно, я в порядке, — по очереди ответил на каждый вопрос Лео. Ян продолжал: — Хочешь поесть? И Леон задумался. А он хочет? С одной стороны, совсем нет. Его мутило, от лекарств на корне языка будто бы было горько и казалось, что в горле ком. С другой стороны, может, это потому, что он не ел. И что ему ему тут дадут? Не то чтобы Лео был очень привередлив, но он привык к определённой пище, а что-то новое часто пугало. — Хотя бы попей чай. Или хочешь банан или яблоко? Банан. Просто прекрасно, подумал Леон и кивнул. Даже если есть не сильно хочется, он увидит кухню. Коридор. А ещё сейчас не помешало бы сходить в туалет, но проситься он не будет. Да и если честно, как-то не по себе. Может, дядя Ян сам предложит. Леон пошел за ним на кухню, сел за стол. Фрукт дали ему в руки, пока тот его чистил, — оглядывался. Кухня была чистая и светлая, уютная. Проходя по коридору, он видел еще две двери. Ванная точно и какое-то еще помещение. А еще открытую, большую гостиную с диваном и шкафами. Туда хотелось больше всего. Больше банана в него ничего не влезло. В туалет его вечером пустили, всё показали и там. Дядя предложил помыться, но сегодня уже не было сил. Перед сном Ян ознакомил Леона со всем списком препаратов, один лишь вид которого заставлял Лео морщиться. У всего этого были сложные названия, которые он даже не пытался запомнить. Всё, что почему-то отложилось в памяти, — это Мирамистин. Дядя уколол ему цефтриаксон и антибиотики, нанёс метилурациловую мазь. После дал таблетку обезболивающего и снотворного. Забываться было непривычно. Даже нет, неудобно. Помимо того, что обезболивающее помогало слабо, от таблеток тошнило, кружилась голова, а внизу живота было болезненно и тяжело. А стоило ему остаться в темноте, ещё и одному, как Лео стало совсем не по себе. Ян строго на строго запретил прибегать ночью в его кровать, и не лег с Леоном, как тот привык. Вместо этого только совсем недолго сидел на кресле, рядом, и то ушёл когда Леон задремал. Всё показалось вдруг страшным сном. В груди скребло ощущение, вот-вот за ним придут. Вот-вот накажут. Он же грязный. Проснулся Леон поздно ночью на мокрой кровати. Это был первый раз, раньше никогда такого не было. Что он скажет дяде? Он же не маленький. Он взрослый, ещё и вообще-то воспитанный. Стало очень стыдно. Не вечером, когда дядя наносил мазь, ни при враче, ни при папе, никогда ему не было стыдно за своё тело. Зато сейчас, когда он так по-детски испачкал простыни… Ужас. Куда он только скатился. С трудом отделившись от мысли, что богу стыдно, Леон осторожно переполз на сухое место, но нет, передумал и вернулся обратно. Штаны на нём мокрые, значит, на сухое нельзя. Он попытался стянуть с себя этот предмет одежды, но стоило потянуть за резинку, Леон замер. Бельё? Откуда у него нижнее бельё? Чувство было странным. Обычно что-то подобное он надевал только когда ходил плавать на речку. Леон сел и прикрыл лицо руками. Какое же он ничтожество. И тут за стеной зашевелились. Видимо, он разбудил дядю, который прямо сейчас направлялся к нему. Ждать долго не пришлось. Тихий звук двери и взволнованный голос оповестили Леона, что Ян вот-вот узнает. — Леон, что такое? Кошмар? Болит что? Леон только покачал головой и тихо всхлипнул. Врачом это было видно в темноте, но дядя нахмурился. — А что случилось? Он подошёл поближе к кровати и, включив слабый свет, моментально всё понял. — Всё хорошо, Лео, такое бывает. Нужно было дать тебе Минурин. Можешь встать? Сейчас переоденешься, я поменяю постельное бельё и ляжешь обратно. Леон утер заплаканные глаза и медленно встал, прикрывая мокрые бедра. Из верхнего ящика тумбы Ян достал бельё, чистые пижамные штаны и мазь, вручил мальчишке и позволил уйти в ванную. Там Леон долго приходил в себя, умывался и старался собраться с силами, чтобы вернуться в спальню. Господи, как же стыдно. В любом случае деваться некуда, и он вышел обратно. Свет был приятно приглушён, бельё чистое, а воздух стал свежее. Ян проверил. На кровати, на уровне бёдер была постелена чистая, белая простынка. Потрогав её, Леон понял — непромокаемая. Ян ждал его в кресле и сидел, пока тот снова не уснул. Так прошла первая неделя. Врачи, лекарства, лечить его стали интенсивнее, психологи, Ян, Оливер и Оливия. Полиция. Много полиции. Телефон. Книги, уроки. В школу он ещё не ходил, но и сидеть без дела было скучно. Помимо этого Леон узнал больше о том, что случилось после с папой и всеми причастными. Их сильно наказали. Храм остался заброшенным. Ян привёз ему некоторые вещи из его дома. Книги, любимую одежду, некоторые игрушки и прочее. Что-то Леон выбросил, что-то сохранил. Где-то между этими событиями он случайно познакомился со своими спасателями. Люмьером Уолдином и Гедеоном Хитклифом. Они были старше, но воспитаны и терпеливы. А вот уже на следующей неделе ему разрешили ходить в одну школу с Оливером и даже больше. Он попал с ним в один класс. Конечно, на первой неделе он сходил всего три дня, но за эти три дня его, как прилежного умного мальчика, полюбили учителя, а как интересного собеседника — большая часть одноклассников. — Я завтра не приду, — набирает текстовое сообщение Леон и отправляет Оливеру. Тот незамедлительно отвечает грустным смайликом, а после добавляет: — Почему? — У меня педиатр, а потом УЗИ. Может, встретимся вечером? — снова набирает Леон, дважды перечитывает и отправляет. Под сообщением появляется две галочки. Прочитано. А после долгую минуту Оливер записывает голосовое, в котором сумбурно делится планами на выходные. На дачу их с Оливией друга, на выходные. А главное — приглашение с собой.