Грязь.

Пока все ужинали, в город уехал Люмьер. Провожать его долго Гедеон не стал. Только ещё раз напомнил о том, что едет он по темнотище, одним простым жестом перекрестил его лоб, про себя сказав «Господи, спаси и сохрани», поцеловал в губы и отпустил. А потом стоял и курил. Темно, холодно, совершенно свежий воздух. Лес немного пугает. Но совсем чуть-чуть, в детстве было иначе. В дом он ушёл, как только вспомнил про Леона и про то, что врач назначил ему всё почти поминутно. На крыльце он встретил Скэриэла. Тот стоял, поднимая по очереди то одну ногу, то другую, без носков, без кофты, без всего. И это в +2°. Идиот. Захотелось тут же открутить ему голову, да пожалел марать руки. Отделался одним лишь выговором и ушёл в дом. — Леон, можно тебя на минутку? — Из-за двери показался Гедеон и, чтобы дать Леону пространство, остался там же. Просить Леона дважды не пришлось: он резво, как козлёнок, соскочил с табуретки, на которой стоял коленями, лицом к столу, и отправился к Гедеону. Тот отошёл на шаг, жестом попросил Леона пройти подальше от двери, наклонился и что-то негромко сказал на ухо. Леон закивал, вернулся на кухню, забрал свою бутылку с водой и сказал, обращаясь ко всем: — Я на полчаса отлучусь, продолжайте без меня. Он ушёл в комнату, где его уже ждал Гедеон. — Всё, Леон, молодец. Я закончил, — сказал Гедеон и отпрянул на полметра назад, садясь на табуретке ровно. Лео кивнул и прикрылся пледом. Уже под тканью натянул штаны. Гедеон протянул руку, убрал прядь со лба кагера. Леон льнёт к прохладной руке, но Гедеон её убирает. Ему не стоит трогать мальчишку, он уже и так сделал достаточно много, чтобы плохо спать ночью. Нет, ничего плохого, и по ночам его не должна пробирать вина. Просто Гедеон не готов был вот так вот столкнуться с последствиями насилия. — Нужно полежать, — напомнил он. — Я помню, — заверил его Леон, кивая головой. Гедеон подождал, пока тот удобно устроится. — Оливер очень просился к тебе. Его позвать? — Да, если можно, — оживился Леон, снова открывая глаза. Гедеон промолчал, просто спокойно кивнул, спрятал аптечку Леона в шкаф и вышел. Через две минуты в комнату влетел Оливер, закрыл дверь и, удовлетворённый разрешением Лео, плюхнулся на кровать рядом. Леону этого не хватало. Ощущения, что он с кем-то на равных. Не быть капризной розой под стеклянным куполом, что может сломаться от одного взгляда, а быть как все. Оливер долго болтал о велосипедах, о лете, о речке, обо всём на свете. И в этот момент Леон страшно ему завидовал. Потому что самому Леону сейчас больно, стыдно перед Гедеоном, его тошнит из-за лекарства. Но в то же время Оливер такой чарующий, такой свой. Оливер ворвался в его жизнь штормом. Вьющийся, растрёпанный, громкий, живой, с говором и поджатыми губами, с быстрыми широкими шагами, не знающий правил, не помнящий закон, научившийся быстро запрыгивать на перрон без багажа, без совести и без стыда. Влюбляя в себя людей, квартиры и города. Леон отвлёкся, и Оливер это заметил. Он замолчал и посмотрел на кагера. — Тебя что-то беспокоит? — чуть тише спросил Оливер, а потом замолчал. Леон не стал отвечать. Брум уже думал о чём-то своём. — Ты знаешь, с тобой общаются очень неправильно, — горячо начал он. Видимо, эта мысль давно в нём жила. — Твой Бог видел, как ты унижался. Почему он не вмешался, Лео? Почему он не спас невинное дитя? Он знал и остался непричастным. Больше никогда не верь в такого Бога, Лео. В этот момент Оливер снова оборвался. Не хотел ранить словами, а может, просто закончил. Леону было очень больно. Оттого что он прав, просто сам вынести эту мысль он не мог. Это был обман. Это было насилие. Это была его вера. Его жизнь. А теперь её нет. Оливер тоже понимал. Только он не умел выплёскивать всё, что чувствует глубоко в себе. От бессилия он просто раскинул на кровати руки и зажмурился. А Леону отчаянно хотелось спрятаться. Он и спрятался. Подлез к Оливеру. Медленно, тихонько, но неожиданно улёгся головой у него на плече и закрыл глаза. Было почти стыдно, но в то же время страшно спокойно и совсем безмятежно. — Лео? — мягко позвал Оливер, заключая его голову в сгиб локтя, пальцами осторожно проводя по волосам. Леон только вздохнул. Хотелось больше контакта. Только так он мог сказать, что чувствует. А чувствовал он много: боль, страх, стыд, волнение. Хотелось кричать. Но не просто кричать. Хотелось крикнуть: «Я в порядке. Они меня не сломают». Но он никогда не был в порядке. Он тонул и тянул сам себя на дно, думая об этом сейчас, отчего-то совершенно не ощущая теплоты чужих рук. Это было чудовищно неправильно. Нужно немедленно что-то сделать. Показать, что Оливер ему дорог, попросить обнять, может быть, рассказать какой-нибудь секрет. Оливер смотрел на него. Совсем близко, да и смотрел обеспокоенно. Боялся. Леон не хотел, чтобы он боялся, поэтому нашёл силы привстать на руках и перевести взгляд на Оливера. Наклонился немного ниже. Он целовался, потому что хотел, в первый раз, и чувство это было странным. Приятным, тёплым, влажным. Он просто прижался своими губами к губам Оливера. Остальное делал сам Брум. Леон не мог объяснить биологию этого чувства. Просто поцелуй, как в храме, как со взрослым. Только с Оливером. Длилось это всего пару мгновений и кончилось как-то само. Будто бы естественный процесс. Тело стало своим, горячим, электризованным, со всех сторон новым. Он не знал, что делать дальше. Что-то просить? Говорить? Так вообще было можно? Вместо него всё сделал Оливер. Он мягко погладил Леона по спине и спросил: — Хочешь полежать ещё? И снова вытянул руку. Леон хотел. Скэриэл Настроение было так себе. Было стыдно из-за Леона, скучно, холодно. Вечер, совсем темно. Закончил есть он раньше всех и сейчас просто сбежал с кухни. Но стоя на крыльце, рядом с так сильно понравившимися ангелочками, настроение не улучшилось. Только что уехал в город Люмьер, поэтому усмирять Гедеона теперь некому. А сам Гедеон курил на улице, у крыльца, но как только Скэр вышел, наругал его за отсутствие носков, обуви и верхней одежды, сказал, что лечить его не собирается, и ушёл внутрь дома, забрав с собой Леона, и занавесил в своей комнате шторы. Весь свет, который освещал крыльцо, — это слабое жёлтое свечение от окон и тусклый настенный бра годов этак 1930-х. От него было больше всего проблем, ведь именно рядом с этой штукой вертелись мотыльки и какой-то страшный, здоровый шершень. Скэриэл потянулся, заглянул в кухонное окно, посмотрел время. 21:42. Леон пообещал, что придёт в их комнату в 10:30 и тогда поговорят. Скэриэл ушёл в дом только когда в носу стало мокро, а ноги онемели. Оливия была в душе, Оливер с Готье — на кухне, но идти туда совершенно не было никакого желания, поэтому решено было уйти в свою спальню и переодеться в ночное сейчас. А спал в одной комнате он с Готье. Как назло. Гедеон объяснил это недоразумение совсем логично. Оливия — девочка, поэтому её можно либо одну, либо с братом. Леона нельзя положить в одну комнату с кем-то. Вот и остаётся: близнецы вместе, Леон один, а Скэриэл и Готье остались. Вот так вот. Скэриэл переоделся в ночное и улёгся на кровати у окна, воспользовавшись возможностью выбрать спальное место, и, не найдя чем себя занять, уткнулся в единственную взятую книгу. «Тёмная материя». Про себя он уже называл её «Тёмная материя для чайников». Всё-таки такая толстая книга, а ничего интересного он пока не заметил. Скэриэл попробовал повторить то, что уже умеет. Оторвал крохотный кусочек уголка книги и сжёг его тёмной материей. Получилось. Следующие 15 минут он усердно, пока не заболела рука, рвал из форточки берёзовые листики и жёг их. Влажные и сочные горели они плохо. А потом читал ритуалы с луговыми травами. «Краткое руководство о том, как с помощью крапивы и тёмной материи изгнать беса» — занимательно, но верилось с трудом, однако скоротать время — самое то. — Вообще-то это моя кровать, — неожиданно откликнулся появившийся в дверях Готье. Одной рукой он прижимал к телу кофту, телефон и наушники. В полумраке он выглядел старше, а со вскинутой вверх головой — выше, и с нахмуренными бровями — мужественнее. Глаза, как и волосы, стали темнее, нос и скулы обрамляла тень. Даже шея и ключицы стали острее. Только когда Готье кинул на кровать у его ног кофту, он опомнился и понял, что откровенно пялился. Готье одарил его холодным, немного презрительным взглядом и прошёл в глубь комнаты, грубо отпихнув его ноги. Скэриэл успел только захлопнуть книгу и спрятал её за спину, не желая, чтобы Готье прочитал название. «Тёмная материя» считалась чем-то сакральным. На показ выставлять её было не принято. — Делаешь вид, что умеешь читать? — саркастично спросил Готье, даже не посмотрев в сторону Скэриэла, который совершенно не нашёлся, что сказать. Пришлось импровизировать. — Я думал, что мы ещё со времён церковно-приходских школ как-то договорились, что читать — это… просто норма. Ты так не считаешь? Остроумием Скэриэл, конечно, блеснул, но впечатления не произвёл. Готье только раздражённо фыркнул, немного наклонился и одним движением достал из-под кровати свою сумку. Немного с ней повозился, достал футболку, встал и стянул свою. От природы Готье был подтянут, здоров, хорошо сложен. А при тусклом освещении тень подчёркивала каждую связку и мышцу под бледной кожей. — Да ты задрал пялиться, извращенец, — осадил его Готье, поймав его взгляд. Скэриэл лишь цокнул языком и встал, уступая кровать, но и тут Готье стрельнул неодобрительным взглядом. — Да что опять не так? — взорвался Скэриэл, но потух, когда уже одетый Готье обернулся в его сторону с лицом, полным притворной жалости. — Да угомонись уже, — сказал Готье, подбородком кивая на кровать. Вышло почти что нормально. Как люди разговаривают с другими людьми, а не господа с холопами. Как только Скэриэл открыл рот, чтобы огрызнуться, Готье перебил его: — Считай это гуманитарной помощью. А после добавил: — «На печень Господу пожалуется дама, слизнув с престол своих святой воды чуток» — Ужасно неподходящая цитата, — озвучил единственную мысль Скэриэл. Готье только равнодушно приподнял плечи. — Ты первый начал тему церквей. Оливер и Леон вернулись немного позже, причём Леона Гедеон отпускать ко всем не хотел, но и отказывать не стал. С условием, что к двенадцати все будут спать, разрешил. А вообще Оливию пришлось ждать. Вообще чисто мужским коллективом Скэриэлу нравилось куда больше, чем в компании с женщиной, но Оливия мастерски сглаживала углы. Да и вообще, она девочка. Пока ждали, обсуждали всякие пустяки, а потом, как только Оливия вернулась, Леон прикрыл глаза и выдохнул. Он казался младше, взаимодействовать с ним было страшно. Страшно триггернуть, сказать не то, задеть. Это он разделял с Готье, но не разделял с от природы тактичной Оливией и Оливером, которому можно было вертеть Леоном как вздумается. Леон обещал рассказать что угодно, а вопросов у Скэриэла была куча. Не прогадать бы только с нормальностью и допустимостью вопроса. Не переступить бы грань. К счастью, разговор начал не он, и выбранный вопрос вписался органично. Леон и Готье обсуждали сам храм и его последователей. — Как думаете, почему они это делают? — чуть погоды вставил Скэриэл, и все замолчали. Ответил именно Леон. Одним простым: — Тёмная материя. Все взгляды уставились именно на Леона. И тот постарался найти слова, чтобы объяснить. — Человек, который пользуется материей, делает это для чего-то… И… на каждого тоже материя влияет по-разному. Человек, который использует материю во зло, становится грязным… И материя… — тут он запнулся. Получалось совсем по-детски, Леон не знал таких слов, он никогда раньше ничего такого не описывал. Закончил Леон не так, как планировал: — Ей можно убить. Тишина стала совсем оглушительной. Скэриэл хотел не верить, но он сам сегодня сжигал ей листики. — А если не направлять её ни во что? — непроизвольно вырвалось у него. Он хотел добавить про доброе и злое, Леон понял так: — Это приравнивается к злому умыслу. Не знаю, почему… — тут неожиданно вмешалась Оливия: — Это не ответ на вопрос, зачем они тебя мучили. Её реплики на фоне обычного молчания звучали весомее и значимее. Как-то особенно. Леон и тут нашёлся. Будто долго об этом думал: — Всё можно вымыть кровью. В нужных книжках написано о том, что страдания делают тёмную материю чистой. Леон замолкает на секунду, а после с горечью в голосе добавляет: — Только вот можно без… таких страданий. Папа говорил, что они идут к этому, но я не видел. Казалось, что Леон сейчас заплачет. Так тяжело давались ему эти слова. Оливер постарался его отвлечь, немного сменить тему. — Где же эти книжки? — спросил Оливер, слегка одёргивая воротник рубашки Леона. — В храме, — ответил тот, а после открыл глаза, и мелькнула в них смелость пополам с отчаянием. — Я знаю все лазейки. Если вам интересно, можем туда залезть.