Что моё, то моё.

***

Июль. Пригород Оттавы.

Неделя после свадьбы пролетела как один счастливый миг. Шейн стоял на крыльце, обхватив ладонями кружку с утренним кофе, и смотрел, как солнце заливает золотом верхушки молодых клёнов. Они посадили их всего месяц назад, когда въехали в этот дом. Илья тогда сказал: «Здесь будет аллея. Представляешь, пройдёт десять лет, мы будем старыми и сварливыми, а они всё ещё будут тут, выше нас». Шейн закатил глаза и ответил, что клёны растут медленно и что десять лет — это не так уж много. Но внутри у него что-то дрогнуло. Мы будем старыми и сварливыми. Вместе. Они купили этот дом за месяц до свадьбы — спешили ужасно, но оба знали, что хотят начать совместную жизнь именно здесь, в этом тихом районе Оттавы, с большим двором для собаки и видом на реку. Илья тогда сказал: «Нам нужно место, где мы сможем стареть. Где будут расти наши деревья и бегать наша собака, и ,возможно, дети». Шейн подумал, что это слишком пафосно, но промолчал, потому что на самом деле думал так же. Аня носилась по двору как угорелая. Трёхцветная дворняжка с висячими ушами и неиссякаемым запасом энергии, которую Илья подобрал на ферме Харриса больше полугода назад, теперь была полноправной хозяйкой этого королевства. Она гоняла белок, облаивала почтальона и спала, растянувшись поперёк их кровати, занимая ровно столько места, сколько двое взрослых мужчин вместе взятые. — Бесполезно, — раздалось из-за спины, и Шейн почувствовал знакомое тепло — Илья подошёл и встал сзади, обняв его за талию и уткнувшись носом в макушку. — Она каждый раз думает, что поймает эту белку. Белка умнее. — Белка просто быстрее, — поправил Шейн, откидываясь назад и чувствуя, как напряжение последних лет понемногу отпускает. — Аня упрямая. Вся в хозяина. — В какого именно? — голос Ильи звучал приглушённо, он зарывался лицом в волосы Шейна, вдыхая знакомый запах. — В того, кто три часа может отрабатывать один и тот же бросок, или в того, кто не слезает с велотренажёра, даже когда у него температура? — Оба идиоты, — согласился Шейн и сделал глоток кофе. Кофе давно остыл, но это было неважно. Илья помолчал немного и сказал— Спасибо, что разрешил им расти. — Ты про клёны или про Аню? — не понял Шейн. — Про всё. Илья чуть крепче сжал объятия, и они замерли так на несколько долгих, тягучих мгновений. Тишину нарушал только шелест листвы и довольное фырканье Ани, которая наконец оставила белку в покое и теперь валялась в траве у крыльца, подставляя солнцу пузо. Шейн вдруг подумал о том, как сильно изменилась его жизнь. Всего несколько лет назад он просыпался в своей монреальской квартире, один, и первое, что чувствовал — пустоту. Даже после побед, даже после Кубков. Он ел строго по расписанию, тренировался по расписанию, жил по расписанию. А ночью, в пустой постели, доставал телефон и смотрел на фотографии, которые нельзя было сохранять. Теперь у него был этот дом. Этот двор. Эта сумасшедшая собака. И мужчина, который стоял сзади и дышал ему в макушку. А ещё у него было кольцо на пальце. Тонкий платиновый ободок, внутри которого было выгравировано по-русски: «Мой навсегда». Шейн всё ещё не мог привыкнуть к тому, как оно поблёскивает на солнце, напоминая: это случилось. Они сделали это. Свадьба была скромной — только родители, Хейден с Джеки, Джей-Джей, Светлана, несколько человек из «Оттавы», Роуз, которая специально прилетела из Лос-Анджелеса, и, конечно, Аня в качестве почётной гостьи. Церемония проходила прямо здесь, в саду, под этими самыми молодыми клёнами. Шейн до сих пор помнил, как у него дрожали руки, когда он надевал кольцо на палец Илье, и как Илья смотрел на него своими светлыми глазами, в которых блестели слёзы. — Знаешь, о чём я думаю иногда? — спросил Шейн, глядя, как ветер играет с листвой. — О том, что в холодильнике закончился тот полезный йогурт, который ты ешь? — немедленно отозвался Илья. — Нет. — Шейн улыбнулся. — Я думаю о том, как странно. Мы столько лет прятались. Боялись каждого шороха, каждого взгляда. А теперь... мы просто стоим тут. На крыльце собственного дома. С собакой. И никто не может нам ничего сказать. — Могут, — спокойно ответил Илья. Его голос всегда звучал так, когда речь заходила о вещах, которые он считал незыблемыми. — Просто теперь нам плевать. Шейн повернулся в его объятиях, чтобы видеть лицо. Это лицо он изучал одиннадцать лет. Изучил до мельчайших деталей: золотисто-русые кудри, которые теперь касались плеч; голубые глаза, которые умели быть то ледяными, то тёплыми, как летнее море; кривоватую улыбку, от которой у Шейна до сих пор, после стольких лет, подкашивались колени. Сейчас Илья улыбался именно так — чуть насмешливо, но с такой безграничной нежностью во взгляде, что Шейну каждый раз хотелось провалиться сквозь землю от счастья. — Ты прав, — сказал Шейн. — Плевать. Аня, недовольная тем, что её игнорируют, подбежала к ним и ткнулась мокрым носом в ногу Ильи. Тот отпустил Шейна ровно настолько, чтобы присесть и взъерошить её шерсть. — Иди сюда, маленькая катастрофа. — Она не катастрофа, — машинально возразил Шейн, хотя знал, что это бесполезно. — Она катастрофа, — уверенно кивнул Илья, почесывая собаку за ухом. Аня жмурилась от удовольствия, вывалив язык набок. — Но наша катастрофа. Шейн смотрел на них — на своего мужа, который ещё недавно казался недосягаемой мечтой, и на их лохматую, вечно счастливую собаку — и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и спокойное. То, чего он был лишён так долго. То, что когда-то казалось невозможным. Они построили этот дом. Буквально и фигурально. Кирпич за кирпичом, преодолевая скандалы, непонимание, злые языки и собственные страхи. Тот день, когда они впервые переступили порог этого дома вдвоём, держась за руки и никого не боясь, Шейн запомнил навсегда. Илья тогда просто остановился посреди пустой гостиной, огляделся и сказал: «Здесь будет наш диван. И камин. И ты будешь сидеть у меня на коленях и смотреть свои скучные документальные фильмы». Шейн тогда покраснел до корней волос и пробормотал что-то о том, что он вообще-то не собирается сидеть у него на коленях. Но они оба знали, что это ложь. Илья, будто прочитав его мысли, поднял голову и посмотрел на Шейна снизу вверх. Солнце путалось в его волосах, делая их похожими на расплавленные золотые нити. — Что бы ни случилось, — сказал он просто. — Я всегда буду на твоей стороне. Шейн протянул руку, помогая ему подняться. Ладонь Ильи была тёплой и надёжной. Такой же, как в тот первый раз, когда они осмелились взять друг друга за руки на публике — на набережной в Оттаве, поздним вечером, когда никто не смотрел. Тогда у Шейна дрожали пальцы. Сейчас — нет. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже. Аня, почувствовав, что хозяева снова отвлеклись, радостно тявкнула и умчалась за очередной бабочкой, взметнув за собой фонтанчик травы. Илья рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову, и Шейн поймал себя на том, что не может отвести взгляд. — Пойдём в дом, — сказал Илья, всё ещё улыбаясь. — Я обещал приготовить ужин. Карбонару. — Ты научился готовить карбонару? — удивился Шейн. — А ты думал, медовый месяц просто так даётся? Шейн рассмеялся и, подхватив Илью за руку, потянул к двери. Он задержался на крыльце лишь на секунду, чтобы бросить взгляд на молодые клёны, на безоблачное летнее небо, на убегающую вдаль дорожку. Потом перевёл взгляд на дом, где за открытым окном кухни уже мелькал силуэт его мужа. Что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне. Шейн улыбнулся и шагнул внутрь. Он не знал, что ждёт их впереди. Знал только одно: что бы ни случилось, они встретят это вместе. Как встречали всегда.