Что моё, то моё.

Лёд

Сентябрь. Начало регулярного сезона. «Белл-центр», Монреаль.

Гул переполненной арены обрушивался на лёд тяжёлой, вязкой волной. Двадцать одна тысяча человек, одетых в синее, белое и красное, ревели так, что вибрировали стёкла защитных бортов. «Белл-центр» всегда был храмом хоккея, но сегодня он напоминал растревоженный улей — слишком много боли, злости и невысказанных обид копились последние месяцы. Воздух здесь был густым, пропитанным электричеством ненависти и ожидания. Шейн чувствовал его кожей — этот воздух оседал на плечах тяжёлым грузом, от которого хотелось согнуться, но он держался. Должен был держаться. Он стоял у бортика, слушая, как объявляют составы. Его имя встречали оглушительным рёвом, но в этом рёве отчётливо слышались и свист, и выкрики, от которых сводило скулы. Кто-то в четвёртом ряду орал что-то про «предателя», кто-то показывал средний палец. Шейн видел это краем глаза, но не позволял себе отвлекаться. Он знал, что это будет. Он готовился к этому. Морально, физически, как только мог. Он понимал, что для них он был предателем. Рядом с ним, чуть поодаль, разминался Илья. Их взгляды встретились ровно на секунду — дольше было нельзя, слишком много камер, слишком много хищных глаз, ловящих каждое их движение. Илья чуть заметно кивнул — коротко, едва уловимо. Шейн кивнул в ответ. Мы справимся. Это была их первая общая официальная игра после того, как мир узнал правду. После поста в инстаграме, набравшего миллионы лайков. После скандальных заголовков и гневных комментариев. После того, как комиссар Кроуэлл вызывал их на ковёр и угрожал отстранением. После всего, через что они прошли, чтобы иметь право просто стоять здесь — на одном льду, в одной форме, вместе. Игра началась с бешеного темпа. «Монреаль» наседал, используя своё преимущество родных стен и злость, которая копилась в раздевалке с тех пор, как их бывший капитан ушёл к «врагу». Логик Рой, здоровенный защитник, с которым Шейн отыграл восемь сезонов, с первой же смены пошёл в жёсткий стык. Восемь лет. Восемь лет они были товарищами, вместе пили пиво после побед, вместе молчали после поражений. А теперь Рой смотрел на него так, будто хотел стереть с лица земли. Первый удар. Шайба в углу. Шейн борется за неё, и вдруг клюшка Роя врезается ему в подколенный сгиб — грязно, исподтишка, после свистка. Острая боль прострелила ногу, но Шейн только споткнулся, удержав равновесие. Рой проехал мимо, задевая плечом, и Шейн услышал его дыхание — тяжёлое, злое, с привкусом старой обиды. — Осторожнее, Холландер, — цедит Рой сквозь зубы. — Не хватало ещё, чтобы ты сломался. Шейн молчит. Только сжимает клюшку так, что костяшки белеют, и тонкая вибрация от древка передаётся в ладони, напоминая, что он всё ещё держится. Илья на противоположном фланге видит это. Видит, как Шейн потирает ногу, видит наглую ухмылку Роя. Он делает глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух арены обжигает лёгкие, и отворачивается. Спокойно. Это только начало. Второй удар. Через две смены Рой снова находит Шейна. На этот раз — толчок в спину прямо на скорости. Шейн врезается в борт, с глухим стуком ударяясь плечом, и на мгновение перед глазами вспыхивают белые точки. Судья не свистит — со своей позиции он видит обычную борьбу. Шейн с трудом поднимается, восстанавливая дыхание. Плечо горит огнём, пульсирует болью в такт сердцебиению, но он не подаёт вида. Он знает, что Илья смотрит. Знает, что каждое его движение сейчас — сигнал. На скамейке «Оттавы» тренер Вибе хмурится, скрещивая руки на груди. — Что там? — спрашивает он у ассистента, не отрывая взгляда от льда. — Рой его возит. Судья не видит. Илья сидит на скамейке, вцепившись в бортик так, что пластик, кажется, вот-вот треснет. Костяшки побелели, дыхание стало поверхностным, частым. Рядом Трой Барретт косится на него, чувствуя исходящую от капитана волну напряжения. — Роз, не дёргайся, — тихо говорит он, почти шепотом, чтобы никто больше не слышал. — Он этого и добивается. — Я знаю, — отвечает Илья, не отрывая взгляда от льда. Голос его звучит глухо, как из бочки. Третий удар. Второй период. Счёт 0:0, напряжение зашкаливает до такой степени, что, кажется, воздух на льду можно резать коньками. Шайба у Шейна, он выходит из-за ворот, и Рой встречает его прямым ударом клюшкой по рёбрам. Открыто, грязно, на глазах у всех. Шейн сгибается пополам, ловя ртом воздух, и чувствует, как внутри что-то противно хрустнуло — то ли ребро, то ли просто мышца, но боль обжигает, заставляя на мгновение забыть, как дышать. Судья наконец замечает. — Две минуты, Рой! Задержка клюшкой! Рой пожимает плечами с показным равнодушием и едет в штрафной бокс, но перед этим проезжает мимо Шейна и бросает, наклоняясь к самому уху: — Терпи, Холландер. Это только цветочки. Шейн, всё ещё согнувшись, слышит это. Голос Роя вплетается в боль, становясь её частью. Он выпрямляется, делает глубокий вдох, чувствуя, как что-то скребёт внутри, и едет к скамейке. Илья вскакивает, едва сдерживаясь, чтобы не выскочить на лёд. Трой едва успевает перехватить его за локоть. — Шейн! — кричит он, забыв про камеры, забыв про всё. Шейн поднимает голову и смотрит на него. Взгляд у него тяжёлый, мутный от боли, но он чуть заметно качает головой: «Не надо». Илья садится обратно. Руки трясутся, и он сжимает их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Трясущимися пальцами поправляет шлем, пытаясь вернуть себе контроль. — Роз, — снова Трой, его голос звучит как сквозь вату. — Дыши. — Я дышу. Четвёртый удар. Рой возвращается со штрафа и сразу идёт в атаку, будто и не было этих двух минут. Шайба снова у Шейна, он пытается вывести её из зоны, и Рой с размаху бьёт его клюшкой по рукам. Удар приходится по незащищённому запястью, и Шейн роняет шайбу, вскрикивая — перчатка не спасает от боли в кисти, отдающейся в локте, в плечо, в самое сердце. Судья молчит. Трибуны ревут. Кто-то аплодирует Рою, кто-то свистит в адрес Шейна, и этот свист режет слух хуже любой боли. На льду возникает потасовка — игроки «Оттавы» пытаются заступиться, толкаются, кричат, но судьи быстро разнимают, разводя всех по углам. Илья смотрит на это со скамейки. Внутри у него всё кипит, превращая кровь в раскалённую лаву. Перед глазами — четыре удара. Четыре раза этот ублюдок бил его мужа, и каждый раз оставался безнаказанным. Он считал. Он запоминал. Он терпел. И если ещё раз он прикоснётся к его мужу, он его убьет. — Роз, — Уайетт Хейс кладёт тяжёлую руку ему на плечо, пытаясь удержать, придавить к скамейке. — Не лезь. Мы сами разберёмся. — Вы не разберётесь, — глухо отвечает Илья, и в его голосе звучит такая обречённая уверенность, что Уайетт на мгновение теряет дар речи. — Это хоккей. Тут так бывает. — Он бьёт его специально. Уже четыре раза. — Илья поворачивается и смотрит на Уайетта, и в его глазах — пустота. Та самая пустота, которая бывает перед взрывом. — Я считал. Уайетт молчит. Он знает, что Илья прав. Пятый удар. Третий период. Счёт 1:1, до конца матча остаётся меньше пяти минут. Шайба в зоне «Оттавы», Шейн борется за неё у борта, вкладывая в эту борьбу последние силы. Рой подлетает сзади и со всей дури врезается ему в спину, впечатывая лицом в стекло. Удар такой силы, что Шейн на мгновение теряет ориентацию в пространстве — мир гаснет, сменяясь белым шумом. Он падает на лёд и не встаёт. Судья не свистит. Тишина на арене длится секунду. А может, вечность. А потом... Илья уже не на скамейке. Он перелетает через борт раньше, чем тренер успевает его остановить, раньше, чем кто-либо успевает среагировать. Коньки несут его по льду быстрее, чем он думал, быстрее, чем когда-либо в жизни. Рой стоит над Шейном, наклонившись, что-то говорит — и в этот момент Илья врезается в него. Удар такой силы, что они оба пролетают несколько метров, сбивая по пути других игроков, как кегли. Рой не успевает среагировать — Илья уже сверху, и его кулак врезается в челюсть Роя с глухим, страшным звуком, от которого замолкают даже трибуны. — Ты! — орёт Рой, пытаясь закрыться, забрызгивая всё вокруг кровью из разбитого носа. — Ты с ума сошёл?! Илья не слышит. Он бьёт снова и снова. Коротко, хлёстко, без замаха. В его голубых глазах — ничего, кроме ледяной, концентрированной ярости. Она выжгла всё остальное — страх, боль, сомнения. Осталась только цель. Он не видит ни судей, которые уже бегут к ним, отчаянно свистя в свистки, ни игроков, которые пытаются его оттащить, вцепляясь в свитер. Он видит только Роя. Того, кто четыре раза бил его мужа. Того, кто посмел тронуть Шейна. — Розанов, блядь, остановись! — орёт главный арбитр, вцепившись в его свитер и повисая на нём всем телом. — Илья! — кричит Шейн, поднимаясь со льда. Голос его срывается, в нём боль и мольба. — Хватит! Голос Шейна пробивается сквозь пелену ярости. Илья замирает, сжимая кулак над окровавленным, уже почти бессознательным лицом Роя. Секунду он смотрит на него, не узнавая, потом медленно поднимается, тяжело дыша. На них налетают игроки, судьи пытаются разнять, но Илья уже не сопротивляется. Он стоит ровно, глядя прямо перед собой в пустоту, и только разбитые костяшки, с которых капает кровь на белый лёд, выдают, что только что произошло. На табло горит повтор: удар Роя в спину Шейна, его падение, и стремительный бросок Ильи через всю площадку. Толпа замирает, глядя на экран. Трибуны взрываются. Кто-то освистывает, кто-то аплодирует, кто-то орёт оскорбления, но всё это смешивается в один неразборчивый гул. На скамейке «Оттавы» тренер Вибе закрывает лицо рукой. — Боже, — выдыхает он. — Это ж теперь дисквалификация. Рядом Уайетт Хейс сжимает плечо тренера, не в силах оторвать взгляд ото льда. — Он защищал мужа, — тихо говорит он. — Я бы на его месте сделал то же самое. На льду Илью уводят судьи. Пять минут штрафа до конца игры, плюс автоматическая одноматчевая дисквалификация за драку в последние пять минут матча. Но всем понятно: это могло быть гораздо хуже. Он мог бы убить его. Когда Илья проезжает мимо скамейки штрафников, он ловит взгляд Шейна. Шейн стоит у борта, прижимая руку к ушибленным рёбрам, и смотрит на него. В его глазах — боль, благодарность, страх и такая бездна любви, что у Ильи перехватывает дыхание. Илья чуть заметно кивает ему. Я в порядке. Он этого заслужил. Шайбу вбрасывают. Игра продолжается. «Отава» выигрывает тот матч — 3:2 в овертайме. Но в раздевалке гостей нет радости. Тишина стоит такая, что слышно, как капает вода из душа. Илья молча снимает амуницию, не глядя ни на кого. Товарищи по команде обходят его стороной, только Уайетт подходит, хлопает по плечу и говорит: «Молоток». Илья даже не поворачивается. Шейн заходит в раздевалку «Оттавы» после осмотра медицинских работников, все уже разошлись. Илья сидит на скамейке, уронив голову на руки. Амуниция валяется рядом в куче. В воздухе пахнет потом, кровью и чем-то ещё — остатками ярости. — Илья. Тот поднимает голову. В глазах — усталость, но не раскаяние. Ни капли. — Ты зря это сделал, — тихо говорит Шейн, опускаясь рядом. — Не зря. — Он стоит того, чтобы рисковать карьерой? — Он тронул тебя. — Илья встаёт, подходит вплотную, берёт лицо Шейна в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Четыре раза. Я считал. Я терпел. Я ждал, что судья остановит. Что кто-то другой сможет заступиться. Что он сам остановится. Но никто не смог защитить тебя, а судьи закрывали на это глаза, потому что для них ты - «предатель» . — Его голос дрожит, срывается. — Я не мог больше терпеть. Понимаешь? Я не мог. Шейн смотрит на него долгим взглядом. В этом взгляде — всё: одиннадцать лет тайн, страхи, победы, поражения, этот проклятый вечер. Потом он шагает вперёд и утыкается лицом ему в плечо, вдыхая знакомый запах пота, крови и чего-то родного. — Я люблю тебя, — шепчет он в свитер. — Я знаю. — Илья обнимает его в ответ, прижимая к себе так крепко, будто боится, что тот исчезнет. Они стоят так в пустой раздевалке, вдвоём, и гул пустых трибун за стенами кажется им музыкой. — Что теперь будет? — тихо спросил Шейн, не поднимая головы. Илья пожал плечами, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс Шейна. — До конца игры я был в штрафном боксе. Завтра дисквалификация на один матч. Автомат за драку в последние пять минут. — Только один? — А ты хотел пять? — Илья усмехнулся, и в этой усмешке впервые за вечер появилось что-то живое. — Это хоккей, Холландер. Подрались — и дальше играем. — Но он первый начал. Четыре раза. — Судья видел, но драку начал я. Значит, матч пропущу. — Илья пожал плечами, и это движение вышло усталым, почти обречённым. — Переживу. Шейн выдохнул. Напряжение последних минут начало понемногу отпускать, оставляя после себя только пустоту и боль в рёбрах. — Я пойду с тобой завтра к тренеру. — Не надо. — Пойду. — Шейн поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Я твой муж. Илья улыбнулся той самой кривой улыбкой, от которой у Шейна до сих пор, после стольких лет, подкашивались колени. — Мой муж. Звучит странно. — Привыкай. В дверях показался тренер Вибе. Он посмотрел на них — обнявшихся, усталых, чужих в этой раздевалке — вздохнул и покачал головой. — Роз, ты вообще понимаешь, что устроил? — Понимаю, тренер. — Этот урод Рой заслужил, я не спорю. Но теперь нам придётся играть без тебя следующий матч. И пресса нас съест. — Вибе провёл рукой по лицу, стирая усталость. — Завтра с утра уже начнут трезвонить. — Я всё равно сделал бы это снова, — твёрдо сказал Илья, глядя тренеру прямо в глаза. Вибе посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл взгляд на Шейна. — Ты как? — Нормально, — ответил Шейн. — Рёбра болят, но жить буду. — Хорошо. — Вибе вздохнул, принимая неизбежное. — Ладно, идите в отель. Завтра разбираться будем. И Роз... — он замялся, подбирая слова. — Я бы на твоём месте тоже не сдержался. Но ты этого не слышал. Илья кивнул, чувствуя, как внутри что-то отпускает — тренер не отвернулся, не предал. Они вышли из раздевалки и направились к служебному выходу. По пути им встретился Хейден — он стоял у входа, прислонившись к стене, прячась в тени. — Эй, — сказал он, когда они поравнялись, и его голос звучал устало, но тепло. — Я видел повтор. Ты был прав. Этот козёл давно напрашивался. — Спасибо, Хейден, — ответил Шейн, чувствуя благодарность к другу, который всегда был рядом. — Ты как? — Жить буду. Хейден кивнул, оторвался от стены и хлопнул Илью по плечу. — Береги его. — Всегда. В такси они молчали, держась за руки. Шейн смотрел в окно на огни ночного Монреаля — города, который был ему домом столько лет, а теперь стал чужим. Города, где его освистывали, где его бывшие товарищи били исподтишка, где он больше не был своим. Огни расплывались за стеклом, и Шейн не был уверен — то ли от дождя, то ли от слёз. Но рядом был Илья. Его тёплая ладонь, его плечо, к которому можно прижаться, его дыхание, ровное и спокойное. В номере отеля Шейн долго стоял под душем, смывая с себя боль, усталость и чужую кровь. Вода обжигала, но он не двигался, давая ей стекать по лицу, смешиваясь с тем, что не мог смыть. Когда он вышел, Илья сидел на кровати, рассматривая свои разбитые костяшки. В свете ночника они выглядели особенно страшно — опухшие, багровые. — Дай посмотрю, — сказал Шейн, садясь рядом. — Пустяки. — Дай. Он взял руку Ильи и осторожно коснулся пальцами опухших суставов. Илья вздрогнул, но не отдёрнул. — Больно? — Терпимо. — Дурак. — Знаю. Шейн поднёс его руку к губам и поцеловал разбитую кожу, чувствуя на губах привкус крови и металла. — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не дал ему меня добить. За то, что заступился. Илья посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах больше не было ярости — только усталость, боль и безграничная, пугающая своей глубиной нежность. — Я всегда буду тебя защищать, Холландер. Всегда. Что бы ни случилось. Шейн кивнул и прижался к его плечу, чувствуя, как медленно успокаивается сердцебиение. — Я знаю. Они легли, и Шейн заснул, слушая ровное биение сердца Ильи. Снаружи шумел ночной Монреаль, но здесь, в этой комнате, было тихо и безопасно. Завтра будет новый день. Новая игра. Новые вызовы. Но они справятся. Потому что они вместе.