Хороший мальчик

      Если бы их не поставили в один проект на факультативе Синтеза искусств, Субин бы и не узнал, что Ёнджун на него ходит. Казалось, ему вообще нет нужды появляться на лекциях, чтобы быть лучшим.       Что бы он ни делал, все вокруг в него немного влюблены.       Старший легко спорит с преподавателями. Кричит, вскочив на скамью, «академический танец — мёртв, живое — вот здесь!», грубо тыча себе в сердце, а потом жмёт им руки, по-свойски хлопает по плечу, смеясь и справляясь о здоровье семьи, и ведёт пить чай в учительскую.       Ёнджун ехидничает, крутит носом, не стесняется вступать в споры, танцует в коридорах, не боясь, что кто-то увидит, орёт на это «вы, лошки, всё равно так не повторите!» и громко поёт придуманные песни Тэхёну и Бомгю в перерывах, прыгая по скамейке в парке за столовой. Они его потом ловят на руки и крутят, тискают за щёки, да и вообще обращаются с ним, как с любимым ребёнком, хоть сами и младше.       А единственное, что всё ещё делает ему честь, это отказ сниматься в тик-токах Гю для студсовета. Бомгю этим фактом до глубины души оскорблён. И именно он пересказывает Субину за обедом чужой лор, потому что по жизни ему крайне тяжело заткнуться.       — Кстати, ты видел сегодня Кантэ или Ёни-хёна? — спрашивает Бомгю, подозрительно оглядывая окрестности улицы. Он вытащил Субина есть обеденные сэндвичи на свежий воздух, где-то раздобыв страшное дырявое покрывало им под попу. — Они опять это сделали! — Он смешно топает ногами и отбегает к скамейке, чтобы пнуть её, чуть не споткнувшись.       — Сделали что?       — Бедняга, — сочувственно бросает ему Гю, когда возвращается, хлопая его по голове несколько раз. — Они пожертвовали тебя. Мне!       На последних словах он разрождается дьявольским самодовольным хохотом и начинает прыгать вокруг. Субин фиксирует его на одном месте, держа за плечи.       — Гю-щи, скажи мне честно, пожалуйста, — шепчет Бин, подтаскивая его к себе поближе. — А что стало с другими, раз я остался один?       Бомгю бесстыдно соприкасается с ним лбами и шепчет в ответ свою тайну:       — Они умерли со стыда.       В качестве первого взноса за рассказ о Джуне он требует, чтобы Субин поучаствовал в съемках какого-то дебильного тренда. И эта плата его вполне устраивает. После совместного гавканья на камеру под странную песню Cat & dog (немного хочется спросить у Бомгю, почему тот его так хорошо понимает) они заваливаются на траву в изнеможении.       — Он никогда не отказывает в помощи младшекурсникам, — Кроме одного конкретного, конечно. — Ведёт бесплатные уроки для детей во дворе, — Бомгю загибает пальцы, вспоминая. — Мы втроём сблизились на стажировке. Не смотри так на меня, я так-то офигеть какой умный! И вообще зови меня хён, — Он вжимается затылком в субинов живот и перекатывается туда-сюда, как довольная собака, жмурясь от солнца и напрочь отказываясь от предложенных очков.       Субин-то в целом понял: Ёнджун очень любит людей. Он любит, кажется, всё на свете, блять, больше, чем Субина.       Бомгю переворачивается на живот, опираясь на локти, и подползает поближе: — А ещё, — хитро скалится и подмигивает. — Это он попросил добавить тебя в проект. Сказал, потому что ты лучший.       Бомгю опять начинает ёрзать, словно у него какое-то расстройство, пока у Субина в голове бегают Субины поменьше и, врезаясь друг в друга, запускают фейерверки из своих маленьких взрывающихся головёшек.       — …Лучший студент, конечно. Осветлитель? Охренитель? Ну как вас там, короче, — Гю хихикает и зарывает Субина в их расстеленный плед, пытаясь его то ли привести в чувства, то ли добить.       — Бро, — Субин горячо жмёт Каю руки. — Мне правда надо. Позарез. У меня там… — он неопределённо машет куда-то назад. — Скажи ему, что потом отведу его покушать. Поснимай с ним что-нибудь, вы же любите всякое зумерское, — и отпихивает Хюку куда-то в сторону Бомгю, хитро потирающего ладони. — Ну, давай? Люблю вас?       Дальше приходится жертвовать Каем. Колесо сансары всё равно вернёт Бомгю обратно, но сейчас Субину никак не разорваться. У него в расписании только Ёнджун. Который его игнорирует всячески после их небольшого танцевального происшествия.       Если быть точнее, лучший танцор потока просто ведёт себя очень профессионально. Забив на все старания Субина — или просто убогие плачевные попытки, как называет это Кай — сократить дистанцию между ними, упорно сосредотачивается только на учёбе и общем проекте. Раздаёт указания, координирует процессы группы, в общем, пытается вовлекаться максимально, лишь бы они коллективно не проебались на сдаче. Он такой упорный, словно тоже кому-то должен.       — Да сукин сын он, короче! Я скоро сдохну от этих эмоциональных качелей, — жалуется Каю по ночам Субин. У Хюки уже начались проблемы со сном.       У них смешанная команда разногодок, куда затесались и знакомые лица: видеограф Гю, а ещё бесячий Хондже с танцевального — это он повредил ногу и не мог тренироваться со старшим в паре, и это он тогда был в столовой и давал никому ненужные комментарии. Все безоговорочно вкладывают бразды правления в уверенные джуновы руки. Он бы и сам их выхватил, если вдруг что, и ими отхлестал недовольных.       И Субин сейчас мог бы хоть голым перед ним ходить, Ёнджун скажет разве что «ты набрал вес, Бини, как ты собираешься тренироваться со мной, когда я не выдержу и убью Хона?», потому что только и делает, что говорит что-то вроде «хватит жрать чипсы с Каем. Да, конечно, я знаю, кто такой Кай. Подойди сюда, пожалуйста, мне вдруг захотелось тебя побить».       У них становится очень много дел, и они наконец чувствуют себя обычными студентами. Им надо снять короткий метр и написать сопроводительный доклад. Они ещё совсем ничего не придумали, а времени на всё — не больше двух месяцев.       — Я тебе сейчас второе колено нахрен сломаю! — орёт Ёнджун на Хондже, когда тот опять не может угнаться за старшим в связке. Чхве всё чаще тренируется один.       Он отчитывает парня после каждого движения, потом — самого себя, после — Субина, который наблюдает за их тренировками, придумывая, как можно перенести их на световой холст.       — А? Ты чего там бормочешь? — безразлично тянет Бомгю, листая ленту, когда хён безрезультатно повышает голос и на него.       Джун в конце всегда рвётся наругать за компанию и Кая за звукарским пультом. Но маленький трудолюбивый пингвинчик так умиляет его, что ему достаются только объятия и вкусняшки.       — Хюка, почему они такие тупы-ы-ые, — стонет он, ища поддержки.       Ёнджун заставляет их ходить в театр, на выставки, экспериментальные постановки. Гоняет всех (типа, вообще всех, и беднягу Субина тоже) танцевать в батутный центр и на площадку скейт-парка после закрытия. Они пробуют, исследуют, сидят в библиотеке и пытаются набраться вдохновения. Работа должна быть лучшей. Идеальной. Нет. Иной. Особенной.       — Вам нужно отвлечься от рутины. Посмотрите на мир по-новому. Он новый каждый день, но вы, паршивцы, не видите дальше своего носа, — Ёнджун по-профессорски расхаживает по залу, пока не останавливается перед тонсеном, складывающим вещи. — Субин, если ты собираешься идти на вечернюю подработку, я возьму Кая в заложники и применю насилие.       — У тебя какая-то истеричная фаза, хён? Хюнини плевать, с кем тусить, он тебе и сам заплатит. Я пошёл, — Субин уходит, потому что у него дела. У него работа, которую он обещал проектной команде не брать. Они, может, просто не в курсе, но у него всё ещё есть дурацкий долг его дурацкому бывшему парню.       Хотя любые разговоры на эту тему сводятся на нет, а денежные конверты Джун уже готов рвать и жечь, дабы сэкономить время на пререканиях. И все купюры, засаленные и измятые от бесконечного стискивания в пальцах, просто копятся в рюкзаке.       — Они как две псины, которые обнюхивают друг друга и никак не определятся, драться им или спариваться, — жалуется Гю Тэхёну, заваливаясь на него, но тот в ответ лишь пихается и, вдруг раздражённый, тоже покидает зал.       Странно и запутанно всё это сочетается с тем, как рьяно и азартно старший хочет узнать побольше о чужом искусстве. О свете.       Они торчат в библиотеке бесконечную кучу времени. Там тихо, и можно украдкой смотреть на Ёнджуна, пока он пыхтит и фыркает над конспектами или на носочках плавает между стеллажами. Команда прописывает последовательность сцен, световые партитуры, накидывают список локаций и реквизита, и только больше и больше раздражается от того, что нужные идеи не приходят в голову.       Старший даже не дёргается, когда Субин зажимает его между дальними полками. Они часто учатся допоздна, поэтому опускающееся солнце уже начинает плавно щекотать обложки книг и подсвечивать пыль на них.       — Зачем ты добавил меня в проект?       — Ты глупый? Или, по-твоему, это я совсем тупой? Мне нужен лучший балл. Отпусти, мне нужно в другой ряд.       — Это ты меня не отпускаешь.       — Слушай, Бини…       — Не называй меня так. Мы не в тех отношениях, — Субину хочется врезать себе по лицу за весь мусор, что так легко вылетает из его рта.       Ёнджун хмыкает и мягко толкает его в солнечные лучи, прижимая спиной к стеллажу напротив. Смотрит на него долго. Глубоко. Крутит головой, рассматривая с разных углов. Субина немного слепит, и он жмурится.       — Нашёл, — Ёнджун всё ещё не отводит взгляд. Привстаёт на цыпочки и тянется к книге над головой Субина, слегка наваливаясь на него. — Я мало знаю про твоё направление, но я думаю, это будет…       — Сложно? Нет, нет, не то. Скучно, да?       — Весело, — Старший пихает томик ему в руки. — Вернись к остальным, пожалуйста. Я найду всё необходимое сам. Хватит за мной ходить.       Они сидят уже битый час.       — Что? Эволюция сценического света в совреме… Что за дрянь? Нет, этот вариант не подходит, — Джун отмахивается от очередного унылого предложения. — Хондже, ты вообще не стараешься. Что ж, выше головы не прыгнешь.       — Ён-хён, это уже перебо…       — Нужно что-то другое, — начинает самозабвенно бормотать себе под нос Субин, кусая ручку, смотря прямо на старшего. — Не академическое. Не стандартное и привычное.       — Скорее, совсем наоборот, — подхватывает Ёнджун задумчиво.       — Можно сделать сложно, но оно должно быть простым в понимании, в отождествлении с собой. С ясным итогом.       Субин роняет ручку на стол, и она катится в сторону Ёнджуна, который уже нетерпеливо подпрыгивает на стуле. Он вскакивает и влепляет ладонью по биновому плечу.       — Да! Да! Вы хоть понимаете, о чём он говорит? Ох, Суби единственный, кто меня… — но Ёнджун не заканчивает фразу, возвращая себе собранность. — Эмоции — это сложно, но открытая чувственность — революционная идея нашего поколения жить свободнее, чем наши старики.       — Да ты сам — закрытый дед, — ворчит Бомгю. — Но идея ничего. А дальше что? На что акцент?       — На свет, — Ёнджун смотрит на кого угодно, кроме Субина. — Свет как усилитель.       — Почему свет? — Хондже выглядит очень, очень недовольным. — Нудятина.       — Это красиво. Он преломляет, и мир…       — Может, о восприятии? Благодаря свету, — Бомгю, наконец, вливается в обсуждение.       — Нет, не совсем, — Джун массирует переносицу. — Об искажении. Вопреки свету.       Но дальше идея пока не идёт. Ей нужно настояться и обрасти смыслом. Они отвлекаются от обсуждения, чтобы полистать тематическую литературу, которую с запасом набрал Ёнджун. Когда книги заканчиваются, старший хватает за шкирку задремавшего Бомгю и тащит с собой.       Конечно, Субин идёт следом, потому что не может найти в груде книг нужный второй том. Он видит растрепанные волосы Джуна между полок, и его руки, которыми он машет. Со стороны кажется, что он пытается сжать их вокруг шеи Гю, но слышно лишь:       — Что мне ещё сделать? Я скоро с ума сойду. Это невозможно.       — Ты сам виноват, хён, — Бомгю тычет ему в грудь, отчитывая, как ребёнка. — Ты его провоцируешь. Да он скоро тебя разложит прямо на столе при всех.       — Я не могу мыслить здраво. Этот старик… Но если он его тронет… Я убью его. А потом себя.       Субин недолго прижимается к стенке соседнего шкафа, боясь быть обнаруженным, а потом тихо плетётся на место. О ком он говорил?       Когда все возвращаются за стол, Бин аккуратно перебирается к Ёнджуну поближе и дёргает, пытаясь сказать хоть слово. Субиновый мозг опять перегрет и сломан, и только хён знает, как его починить. Но тот лишь грубо шикает и затыкает его, вчитываясь в первую страницу учебника с содержанием последние десять минут.       Младший идёт на крайние меры и чиркает в углу тетрадки кривое «давай куда-нибудь сходим», надеясь хотя бы покормить того за свой счёт, а по возможности даже стандартно перекинуться пререканиями, потому что Субин уже начинает находить в этом странное утешение.       Жёсткая чужая рука резко разрезает воздух между их плечами, которые почти соприкасаются. Хондже переваливается через них, пробегает глазами по надписи и заходится криком:       — Сходи наху…       Ёнджун с хлопком накрывает ладонью лист.       Когда дружеская команда с потока делится с Ёнджуном неприятной новостью о потере танцора из-за его внезапного академа, старший благосклонно отдаёт им Хондже. Удивительное наложение обстоятельств: Чхве никогда не отказывает в помощи другим, да и Хону сейчас будет безопаснее быть от старшего подальше.       Субин вздыхает с облегчением. Из-за второго танцора, не желающего быть вторым и по важности, отношения в команде лишь накалялись. Ёнджун постоянно сталкивал их двоих, заставлял тонсена смотреть на их тренировки. Может, не хотел оставаться с ним наедине (с кем именно — непонятно), может, хотел порисоваться сразу перед двумя, а может ему вообще было плевать, как всегда, и он мыслил исключительно стратегически.       Король помойки. Недосягаемый, нереальный и неуязвимый. Даже если мир будет разрушен, Ёнджун возглавит его и сохранит лицо. Криво нацепит корону на голову и не заметит среди подданных Субина, сбивающего перед ним колени в почтении. Они почти всё время рядом, но ослепляющий свет Ёнджуна, пусть он освещает хоть весь мир, неуловимо бьёт насквозь и летит дальше, не останавливаясь.       — Перестань, Субини, — обманчиво спокойный, но безапелляционно твёрдый голос вырывает его из душных, лишенных кислорода, но таких привычных облаков. — Не возьмёшь себя в руки, и я тебе пальцы пополам сломаю. Я и так на взводе. Ни черта не получается.       Задумавшись, Субин последние десять минут занятия невпопад перещёлкивает освещение, неосознанно мешая танцу Ёнджуна. Они остались вдвоём на маленькой театральной сцене.       Загипнотизированный всё это время видом старшего, двигающегося в разном свете, и калейдоскопом грузных мыслей поверх, он вдруг будто видит что-то ещё. Он околдован, и в голове начинают появляться новые образы, но Субин пока не может их в полной мере ухватить.       — Подожди, я пытаюсь думать. Ёнджун, а что если… — он поднимает руку к голове, пытаясь собраться с мыслями. Сейчас, сейчас, он почти знает ответ.       — Для тебя я хён, — рявкает старший, подходя ближе. — Почему ты не можешь просто делать свою работу?       Призрачный образ рассеивается перед глазами Субина, когда Ёнджун вступает в его пространство, размахивая руками и разгоняя ими дымку чужих мыслей.       — Пропало, — шепчет Субин. — Я почти увидел.       Субин начинает злиться. Как хорошо было бы помочь Ёнджуну и придумать эту сраную идею, которая так важна для него. Зачем он всё испортил? Раньше он всегда давал ему необходимое время.       — Зачем стараться? — взрывается Джун. — Ничего всё равно не выходит! У меня не выходит.       Они оба уставшие и измученные, и стена между ними не стеклянная, а кирпичная.       — Мне показалось на секунду, — в полутрансе отвечает Субин. — Что я почти увидел что-то важное. И тебе бы это понр… Нам бы это…       Не хочется признаваться, что вся его жизнь раньше была одинаковой, одноцветной, если не сказать — бесцветной вообще, и только сейчас, со всей вернувшейся усиленной болью, цвета снова стали проявляться лёгким сиянием. Ореолом вокруг Ёнджуна. Он готов подыгрывать и себе, и ему и дальше, если сияние будет становиться ярче.       — Ты, короче, даже это забрал. Я не удивлён. Иди тренируйся дальше, я уже отошёл. Прошу прощения.       — О чём ты, мать твою, говоришь? — рыкает Ёнджун, подвигаясь почти вплотную. Он кажется виноватым, но быстро приходит в себя. — Не прыгай выше головы, Субини. Ты сделал достаточно. Я придумаю остальное сам, и мне не нужна твоя помощь. Я должен справиться хоть с чем-то.       Нет, это уже слишком. Младший сильно хватает его за футболку и тянет к себе.       — Да пошёл ты, — Субин поднимает вторую руку, и, думая совсем недолго (не думая вообще), сжимает пальцами подбородок Джуна. Ему стоит уйти прямо сейчас, но он двигается ближе. — Ты меня просто достал. Ты ведёшь себя неадекватно, но самое — самое — худшее, так это то, что я и себя больше не узнаю.       — Я… — несмело начинает Ёнджун, становясь тише обычного. — Я просто немного устал. Не бери в голову.       — Я знаю! Блять, я знаю, вот в чём дело, — шепчет Субин, перемещая ладонь на джунов затылок. Он начинает перебирать ему волосы, сжимая и расчесывая, словно пытается удержать себя на месте, а старшего — успокоить. — Они просто не понимают тебя. Это ничего, ведь я понимаю.       Субин усмехается, убирая Джуну влажные пряди со лба, продолжает:       — Вот как я думал раньше. Но теперь… Меня это жутко бесит. Ты теперь со мной такой же, как с остальными. Я тебя такого совсем не знаю. Сука, я снова делаю всё неправильно.       Субин подходит совсем близко, не оставляя расстояния между их лицами. Ему кажется, что Ёнджун тоже немного двигается навстречу, но он ничего не видит из-за подступивших слёз.       — Ты — моя грусть, которую я не могу преодолеть. Мне кажется, я ненавижу тебя. И себя тоже.       Он не помнит, действительно ли быстро прикоснулся губами куда-то в лицо Ёнджуна перед тем, как снова сбежать, или ему просто очень хотелось.       Он на пределе.