Хороший мальчик

      Почти полторы недели они только и делают, что провоцируют друг друга, словно соревнуясь в игру «как достать сокомандника и заебать этим всех остальных». Копивший обиду Субин намеренно играется с техникой на тренировках, раздражая Ёнджуна, а потом они, держа друг друга за горловины футболок, обмениваются колкостями так долго, пока не заканчиваются силы препираться. Старший же в свою очередь придирается к навыкам тонсена всё изощрённее, всеми силами выводя его из себя. Наверное, он ждёт, что Субин в один момент просто разрыдается.       Что ж, он уже близок.       Преследует нервное, липкое ощущение, что все вокруг видели, что между ними произошло на площадке. Команда, студенты, преподаватели и просто прохожие смотрят так, будто точно знают, что тогда за кулисами Ёнджун не отпустил, наоборот — силой прижал вырывающегося Субина к себе. И Субин клянётся: он хотел сбежать, он пытался, честно.       Но собственные ноги пригвоздили к земле и чуть не уронили на колени, когда Ён нетерпеливо дёрнул его к себе за затылок и толкнулся языком в рот.       — Блять, я делаю только хуже, — разгорячённо шептал Ёнджун, взволнованно облизывая и сминая чужие губы. — Прости меня. Прости. Дай мне только одну минутку.       Он влажно целовал ему лицо и подбородок, прислонялся тесно и даже больно, водил, глубоко дыша, носом по щекам и волосам, стискивая в объятиях. Казалось, сломает ему шею руками — так крепко он её держал.       — Я тоже себя ненавижу и никогда не прощу, — хрипел старший, запыхавшись. Он смотрел так проникновенно и мучительно знакомо, ловя мягкое лицо Бина в ладони и нежно оглаживая ему щёки. — Всё стало таким сложным. Я не знаю, что мне делать. Я нихуя не знаю.       Субин почти ничего не запомнил, проснувшись на следующий день с жуткой лихорадкой, и до сих пор не уверен, что ему это всё просто-напросто не приснилось. Кай выхаживал его несколько дней, ругая за беспечность.       И теперь они оба очень усердно пытаются скрыть произошедшее, перекрываясь потасовками и стычками. Пытаются доказать, что этого не было или, что хуже, это ничего не значило.       И солнце светит так, словно ничего не произошло. В оправдание ему можно сказать, что оно тогда всё пропустило, не найдя их за шторами.       — Гю мен… иг… т, — ворчит под нос Тэ, агрессивно запихивая в рот салат, будто это он виноват во всех его бедах. Он так недовольно кривит лицо, будто боится, что еда случайно узнает о том, что вкусная.       — Чего..? — спрашивает Субин, ловя скользкий тофу палочками всю последнюю минуту.       Обед совсем не задался. Бомгю подозрительно исчез, Кая тошнит от того, что он напихал себе в рот несколько кимпабов за раз, а Тэхён ещё мрачнее и злее обычного. Ёнджун всё ещё топчется у линии раздачи, громко возмущаясь на какого-то студента за то, что тот забрал последний кусок торта. Кажется, бедняга почти готов самолично скормить его с ложки Чхве, лишь бы тот заткнулся.       — Тэхён-хён говорит, что Бомгю-хён его игнорит, — переводит Кай на человеческий. Он, кажется, единственный, кто находится ровно там, где хочет.       — Ка-ай, — шепчет Субин, наклоняясь к нему и прикрывая рот ладонью. — А почему Тэхён вообще здесь сидит?       Но только глухой не услышал бы его.       — Ты проявляешь неуважение, — притворно злится Тэ. — Думаешь, я не знаю, сколько времени ты проводишь с Бомгю? Чем же я хуже?       — Не то чтобы я больно этого хотел, сонбэним, — Чхве привстаёт, собираясь сделать самый издевательский поклон, на который способен, но его толкают в бок, оставляя на месте.       — Не называй его так. Эти двое оборванцев совсем зазнались, — Ёнджун возвышается сверху, взявшись из ниоткуда, а его лицо не выражает никакого негатива. Удивительно. — Они оба младше тебя, ты разве не знал?       — Подождите, — начинает перекрикивать нарастающий субинов гогот Кай. — Неужели вы, типа, не замечаете, насколько мы сдружились?! — Тэхён выглядит крайне оскорблённым. — Да мы же прям как айдол-группа. Тренируемся, учимся. Может, дебютируем после выпуска? Осталось только записать альбом и начать спать вместе.       У Субина суп идёт носом.       — Ну, в смысле, жить вместе, — Хюка, размахиваясь, бьёт его по спине, а потом тянется к центру стола. — На салфеточку. Держись, пожалуйста.       — Так что ты сделал? — за стол наконец плюхается Ён, отпихивая поднос Субина на край. Последний привстает, всё ещё красный от кашля, начинает задирать рукава для драки, но Кай прижимает его плечо в успокаивающем жесте.       — Ничего.       — Мелкий придурок просто зависим от мобилы, так что он либо где-то сдох, либо боится с тобой разговаривать.       — Только старики говорят моби-       — Заткнись, — Ёнджун угрожающе поднимает палочки. — Что ты ему наплёл?       — Ничего критичного, хён.       — О нет, — Кай складывает губы в форме «о», хватаясь за сердце. — Это точно было что-то очень критичное.       — Может, я и признался кое в чём?       — Блять, уже? — Ёнджун разочарованно отстукивает ритм по тарелке. — Я же просил тебя помалкивать хотя бы до открытия студии. Гю и так сам не свой.       Субин колупает свой обед и анализирует их жизнь. Пытается понять, когда Кай стал так близок с остальными, и отыскать в себе ростки ревности к кому-то из присутствующих. Но, возможно, ему слишком сильно нравится делить еду вместе и обсуждать простые бытовые вещи.       — Хён, я эксперт в отношениях, доверься мне! — вскакивает Кай, активируя свою альтруистскую фазу хлопком в грудь, как Энчантикс.       — Дорамы не считаются, малыш. Не смотри так на меня, Гю мне всё про тебя рассказывает, — беззлобно бросает Ёнджун. — Он тот ещё болтун, когда дело касается тех, кто ему симпатичен, — старший обводит их стол глазами, останавливая взгляд на Тэхёне.       — Так студии-то нет и не предвидится, хён! — Кантэ измученно роняет голову на ладони. — Я бы сейчас и сам заперся со стыда там лет на четыреста, если бы ты не передумал её открывать, Джуни. И, Кай, я согласился бы даже на группу.       — Главное, не на группову-       — Бом-бом говорит, ты поёшь в ду́ше. Тэхён, бро, да ты был бы самым классным твинком, — Джун кладёт ему руку на спину и легонько хлопает. — Чёртов угодник. Я запру вас в комнате, и вам придётся поговорить. Я его сам найду. Вы в последнее время постоянно рушите мои планы, будто они ничего не стоят.       Ёнджун отставляет еду и уходит. Может, им тоже запереться и всё решить? У Субина, в голове которого всё это время происходили сложные умственные субиновы расчёты, наконец открывается рот:       — Что ещё за студия? — да почему он обо всём узнает самый последний? — И, погодите, блять, Бомгю что, младше меня!?       — Я хочу снять пару кадров со своими детьми, — заявляет Ёнджун перед всеми в тот же день.       — Прости, ты хочешь чт-       — Дети, которых я тренирую. У них в головах, — он неопределённо ведёт руками вокруг своей оси. — Всё совсем по-другому. Эти малыши меня постоянно вдохновляют. Вот и почему я не подумал об этом сразу? Нам просто нужно, поверьте мне. Уже завтра мы добьём нахер нашу идею. Я в хорошем смысле.       Дети бегают вокруг, мешают, притаптывая траву, но Ёнджуну не мешает ничего — он зарывается в их щёки, словно они мягкие щеночки, подкидывает их и легко крутит, потому что они совсем ещё невесомые малыши. Субин всё это снимает на старую камеру Бомгю, потому что она круто преломляет и рассеивает свет, делая кадр мягким, солнечным и домашним, и думает о том, что рассказал ему Тэхён. Сам Гю, выбравшись на свежий воздух, потерял весь запал работать и слился с детишками, тоже купаясь в любви старшего, которая ему сегодня очень нужна.       Ён хотел открыть студию и копил на неё деньги последние полтора года. Когда они были втроём с Кантэ и Гю в Америке, местный воздух что-то в нём поменял или возродил, и он больше не стремился завладеть двумя столпами корейской науки: академичностью и послушностью. Он наконец разрешил себе быть другим, а потом — захотел собрать всех других рядом. Купить какой-нибудь обшарпанный склад, облепить стены домашними пледами и коврами и звать туда друзей проводить творческие встречи: от танцев до джем-сейшнов. Будучи открытым к любому искусству, он был бы рад, даже если бы соседские дети приходили после школы крутить оригами прямо на полу.       Субин знал только одного Ёнджуна. Того, кто плачет над грязными бездомными щенками, но никогда — того, который дарит миру вокруг столько любви, и Субину вдруг кажется, что он к старшему несправедлив. Он совсем всё перепутал. У Джуна взгляд глубокий и выискивающий, он ищет в каждом встречном ответ на вопрос «ты в этом мире как? в порядке?», и это у Бина — щенячий и злой, и весь взгляд его устремлен в одного него и всё.       Возможно, раньше глаза у Субина тоже были добрые и заботливые. Он был мягким и теплым, светлым и открытым, но его измотали, сломали, и теперь он лишь орёт в глубине своей истерзанной души «ты опять выбираешь других?» или «на кой черт сдалась тебе эта псина?». Он кричит, потому что не может не кричать, а потом — воет, стучит себе кулаком в грудь и просит у выдуманного тявкающего комочка прощение. Может, ему вырвать себе сердце и отдать Ёнджуну или его любимцам, чтобы он был доволен?       И Субину кажется, что он ненавидит этих детей, ненавидит всех, кто хотел бы хоть пяткой ступить в эту несуществующую студию, которой не существует из-за одного него. Но он забывает всё, когда маленькая детская ладонь мягко ложится в его руку и ведёт в толпу.       Ёнджун не может, он больше не умеет быть настоящим, но кто тогда сейчас так широко ему улыбается? Разбегается и прыгает, падает и раскидывает руки на траве, в которых сразу утопают счастливые дети. Любая тьма боится его такого, поэтому тени нерешительно тормозят, боясь его тревожить.       «Ён-хён столько вкалывал, чтобы собрать на аренду, а теперь говорит, что планы изменились. Может, ты знаешь, что случилось?»       Субин стоит отрешённо, чувствуя себя этой самой тьмой и тенью, и видит перед собой калейдоскоп из всех улыбок Ёнджуна, которые он только может вспомнить. Воспоминания накладываются поверх, и он вдруг знает, точно теперь знает, что их команде нужно делать. В груди становится так больно, словно там растёт цветок. Субину за себя и за него грустно — не повезло ему вырасти в таком уродливом месте, как его душа.       Когда дети устают и отвлекаются от взрослых, собираются пошептаться в кучку, а потом и вовсе расходятся по домам, а команда разбредается по округе в поисках отдыха и еды, Ёнджун остаётся один валяться на траве. Он утомлённый, счастливый и абсолютно безобидный. Отличная возможность для нападения. Субин встаёт возле него, собирая технику. Он чувствует себя сегодня в большей степени родителем для хёна и Бомгю, чем ответственным за энергичных десятилеток.       — Итак, студия, — начинает Субин и зачем-то пытается звучать так, словно это не он похерил чужую мечту.       — Иди сюда, полежи со мной, я так устал, — Ёнджун разомлевший от игр, и Субину не хочется его обижать. Но в последнее время жизнь идёт вразрез с его желаниями.       — Ты поступил очень глупо, — напирает Бин, наматывая на руку провод от камеры. — Просто по-идиотски.       Он хочет, чтобы Ёнджун с ним сейчас согласился? Или что?       И старший приподнимается на локтях, кивает, подзывая к себе. А потом дёргает склонившегося Субина, валя на себя. Они немного ворочаются, прежде чем Ёнджун оказывается сверху.       — Ты никогда меня не слушаешь, — хнычет старший. Как можно быть таким спокойным и даже игривым?       — Ты натворил какой-то нелогичной херни, а теперь ведёшь себя, как беспечный ребёнок, — Субину хочется рычать и драться, и он грубо хватается за чужие бёдра. — Я просто хочу знать, почему.       — Ты никогда, — повторяет Ёнджун уже скорее устало, чем весело. — Никогда меня не слушаешь.       — Да я тебе в рот смотрю, как полоумный.       У Ёнджуна взгляд глубокий и выискивающий. Он точно хочет спросить у Субина, в порядке ли тот в этом мире. Даже сейчас, уже отдав ему всё.       — Занимайся учёбой, Бини. Проектом. Этим своим горячим секси-бегом или что там у тебя. Чем угодно. В чём твоя проблема?       — Ты и есть моя проблема. Ты делаешь только хуже.       Ёнджун всё смотрит и смотрит, и они молчат какое-то время. Уличная свежесть блестит в его глазах, и морщинки собираются вокруг глаз, когда отросшая чёлка щекочет веки. И у него точно затекли руки — он уже долго упирается ими в очень-очень напряжённый живот Субина.       — Нравится то, что видишь?       Субин не краснеет — скорее зеленеет. Ему хочется назвать Ёнджуна бессердечной сукой и заявить, что такого, как он, больше никто другой не стерпит, но он — всего лишь его верная собака и готов всю жизнь подыгрывать, пока не сдохнет.       Субин переворачивает его одной рукой, подминая под себя, и шепчет спешно, прежде чем отстраниться и подняться на ноги:       — На мне ты смотришься лучше всего.       Вдохновлённый их небольшим пляжным эпизодом с детьми, Субин проводит дни и ночи на сцене, работая за пультом. Он монотонно фиксирует сцены на dmx-контроллере, записывая партитуры, пока команда занимается своими делами или просто отдыхает в центре поворотного круга и на зрительских местах. Субину нужно его время, чтобы проверить свою теорию, и никто, на удивление, в этот раз этому не противится.       Перещёлкивая свет, иногда отвлекаясь и смотря из своего уголка сквозь драпировку, ему кажется, будто он крутит плёнку с воспоминаниями.       Вот Ёнджун репетирует в глубине сцены в наушниках, запинаясь в реквизите и обиженно раскидывая его в разные стороны. Он начинает собирать его, обтирать от пыли собственной майкой и расставлять по местам в следующую же секунду.       Вот он уже подставляет голову Каю, который опять принёс цветные мелки для волос. Они лежат всей толпой на сцене, корча друг другу рожицы каждый раз, когда Субин меняет освещение.       Вот Бомгю и Тэхён шепчутся в разных углах, думая, что их не замечают. Тэ — недовольный и обеспокоенный, потом — трепетный и мягкий. Гю — сначала испуганный и хрупкий, после — трогательный и нежный. Они то ругаются и пинаются на креслах, то путаются друг в друге за кулисами, касаясь лбами и ластясь.       И Субин, окружённый этой чужой жизнью, в которую он и сам вдруг стал вхож, смелеет. Он знает, что в зале никого, кроме старшего, нет, когда выключает свет на всей площадке.       — Эй, я почти собрался. Да включи ты на секунду, я ни черта не вижу!       — Я иду к тебе, — предупреждает Субин. Он задумчивый и отважный, потому что ему пришла в голову красивая мысль, которую он точно сможет реализовать, и ему важно ею поделиться.       Они ищут друг друга на ощупь, двигаясь через всю сцену. Сначала совсем ничего не видно, и они подвигаются вплотную, еле различая очертания.       — Что ты делаешь? — спрашивает Ёнджун, когда чужие руки начинают очерчивать его тело.       — Тебя ищу. Мне надо тебе кое-что показать, — шепчет Субин, сцепляя их пальцы в темноте.       Когда в коридоре вдалеке включается свет, и их, тесно прислоняющихся, окутывает лёгкий ореол, они устремляют друг на друга ясный взгляд. Субин чувствует влагу на глазах, но смаргивает волнение. У него тут вообще-то миссия.       — Давай используем тему двойников. Тень, отражение — свет есть везде. Я хочу использовать технику запаздывающей тени. Потому что за тобой… ничего не поспевает. Потому что я…       Всё это время Субин ведет его руки своими, обхватив запястья. Словно показывает, какой тяжелой и ведущей может быть тень.       — Потому что я за тобой никогда не успеваю.       Он прижимает их ладони к сердцу Джуна и мягко постукивает.       — Два мира. Должно быть два мира. Первый — твой, где ты всегда такой тихий и вдумчивый, и тень у тебя чёрная и тяжёлая. Может, ты от неё убегаешь или с ней борешься. Может, когда-нибудь вы снова станете одним целым, — И Ёнджун смотрит так, будто понимает, кого Субин имеет в виду. — И второй мир. Друзья, близкие, дети эти твои — свет там мягкий и рассеивающийся, потому что он — общий, и делить его с кем-то намного легче.       — Так и сделаем, — произносит одними губами Ёнджун. Он горд и доволен, словно Субин выполнил его самую сложную команду. — Но, Бини, знаешь? Второй мир ничего не значит.       Он говорит это так легко, будто ему ничего не стоит — смять и выбросить эти три года, перечеркнуть, нарисовать поверх какое-нибудь непотребство и пойти строить новую, третью жизнь. А потом четвёртую, пятую, шестую…       — Тогда почему ты променял меня на него?       — Ничего я не менял. Это, по-твоему, вообще жизнь? Да ты понятия не имеешь, — он дёргается, пытаясь вырвать руки. Субин сжимает крепко и тесно. Чувствует, как бьётся пульс Ёнджуна под пальцами — бешено, как у испуганного зверька.       — Откуда я могу знать? Снизойди же до меня, расскажи хоть каплю! — ноги Субина подкашиваются, и он на автомате тянет Ёнджуна на себя, ища опору.       — Отпусти меня. Я больше не могу. Мы раньше никогда не ссорились вне дома. Я устал ругаться вот так.       — Нет у нас больше дома, Ёнджун.       И ему тут же хочется его успокоить и забрать свои слова назад.