Хороший мальчик

      У них начинается что-то вроде демо-версии жизни неблагополучной семьи, и Кай даже создаёт им групповой чат, называя «Хюнини и его пингвины».       Имея, наконец, какой-никакой проработанный концепт, им нужно теперь его реализовать. Они таскаются по локациям, снимая сцены тут и там, на рассвете и на закате, под дождём и в лунном свете, под жарким солнцем и яркими прожекторами.       — Да ты посмотри, как красиво в этой луже отражается фонарь, хён, ну и что, что ты в белых кроссовках, это же искусство!! А ну встал туда быстро, иначе я расскажу Субин-хёну, что ты-       Со стороны они выглядят как клуб любителей поделок: подбирая разный мусор, стёклышки, ветки и тряпки, они играются ими на камеру, создавая свой выдуманный мир.       — Знаешь, куда я тебе эту палку сейчас засуну? Кто приходит на съемки без запасного аккумулятора? Я скажу Тэхёну, и он тебя ей выпорет нахрен. О, нет. Почему ты вдруг так обрадовался? Иди-ка сюда, придурок, тогда я сам-       Ёнджун, как беспокойная наседка, водит их в строительно-мебельные магазины почти каждый день, чтобы докупить недостающий реквизит. Неугомонные дети в лице Бома, Тэхёна и Кая используют шоурумы в качестве театральной сцены и отыгрывают в них импровизированные миниатюры, пока старшие Чхве бродят вокруг: Ёнджун раздаёт команды, тыкает пальцами в то и это, хватает, вертит, подкидывает и кидает куда-то назад Субину, который безропотно плетётся следом и пытается удержать горы барахла в руках.       — Что будем смотреть сегодня? — Бомгю плюхается на широкий раскладной диван и тянет за собой младших. Он подкидывает в руках пластиковое яблоко. — Я взял снэки. Может, Сумерки?       Он распластывается поперёк, утыкаясь головой в Хюку, а ногами — в Тэ. Последний неловко хватает лодыжки Чхве и укладывает их себе на колени, слегка краснея. Они ещё не совсем друг с другом разобрались.       — Но я хотел мультик, — хнычет Кай, ища пульт под их попами. Он нажимает невпопад на кнопки и радостно визжит. — Вот! Тайна Коко, обожаю! Или, может, Моану? Вам не кажется, что Вождь Туи довольно секси?       — У меня морская болезнь, чтоб ты знал, — врёт Гю. Ёнджун заставлял его пересматривать мультфильм раз пятнадцать, и ему точно хватит на ближайшую жизнь.       — И давайте, пожалуйста, про живых, — тихо ворчит Тэхён. Он вообще не хотел идти, но он безотказен, если просит сам Джун, а притворяться, что экран плазмы перед ними не чёрный, если этого хочет Бомгю, — небольшая цена, лишь бы тот больше не сбегал.       — Раньше я мало думала о смерти, — начинает шептать, как мантру, Бомгю, сложив руки в молитвенном жесте. — Но, по-моему, отдать жи…       — Держись крепче, обезьянка, — раздаётся сверху, и на них летит груда разного хлама, от гирлянд до цветного картона. — У меня руки уже просто отнимаются. Посторожите?       Три головы одновременно запрокидываются назад и встречаются глазами с Субином. Он несдержанно хихикает и, окрылённый от освободившихся рук, поддаётся порыву и быстро треплет каждого по макушке. После удивлённо смотрит на свои ладони, словно они и не его вовсе. Это что было вообще?       С каждым разом это всё больше напоминает семейные вылазки.       Когда он оставляет команду детей и возвращается к команде взрослых (Ёнджун уже наверняка заскучал без своего беллбоя), то слышит позади подхваченную тему:       — Туи — это та бабуля, что ли?       — Как ты… Что? Нет! Фу-у-у!!! Ну там такой мужик…       — Кстати, вы слышали, что наш дурак Хондже признался Ёнджуну?       Пытаясь вернуться обратно к хёну, Субин вдруг не может его найти среди мебели и стеллажей с декором. Раздражённый, вымотанный от целого дня скитаний по магазинам, он теряется в бесконечных коридорах моделей нормальной жизни. Покрывается испариной от злости и зависти. Ему уже хочется разворотить выставочный зал, посреди которого он стоит, и смести со столов образцы посуды и ваз с искусственными цветами.       — Субин-а?! — раздаётся глухо за фальшстеной.       И младший, выхватывая ненастоящий букет из декоративного стакана без воды, идёт на голос, на который будет идти всегда.       Он находит Джуна, увлечённо рассматривающего зеркало. Старший ощупывает его по периметру, открывает ящички, тщательно изучает, играется с прозрачной шторкой. Им ничего из этого не надо, и Субин отчаянно думает — не вспоминают ли они оба сейчас об их старом убежище, об их оставленном доме?       Они стоят в имитации ванной комнаты. Белая, пустая, как чистый неисписанный лист, и они вдвоём — два грязных пятна на нём. Ёнджун поворачивается, и в его глазах облегчение, словно он боялся, что его не найдут.       — Тебе так нравится играть со мной?       И в ответ Джун ему лишь улыбается, как раньше, тепло и снисходительно.       — И что тебя расстроило на этот раз, Бини?       — Это ведь похоже на дом? — начинает медленно Субин, надеясь неизвестно на что. — Он искусственный, и здесь нужно собирать всё по инструкции, но ты ведь ненавидишь правила, разве нет? — он делает маленький шаг вперёд с каждым словом. — Ненавидишь, я знаю. Я и себя сломал ради тебя.       — Я тоже умею быть послушным, если нужно, — тихо бубнит Ёнджун, говоря явно про что-то своё.              Но Субин всё слышит и резко вскидывает руку, рыча что-то похожее на «да конечно, бля». И брошенный им букет, невесомый и пластиковый, разваливаясь на лету, медленно рассыпается вокруг старшего. То есть, он не планировал. Но рука сжалась сама, и вот через секунду хён уже прижимает ладонь к скуле, улыбаясь ему ещё шире. Несколько цветков поцарапали ему лицо.       — Ты так изменился, — говорит он, вытирая рот большим пальцем. — Я ещё не решил, нравится ли мне это.       — Не знаю, зачем это я. Больно? — спрашивает Субин, тяжело дыша. Ёнджун мотает головой в разные стороны. — Умоляю, скажи хоть раз прямо, не увиливай.       — Больно.       — Господи, да я не про это! — Субин смотрит в исступлении, когда Ёнджун слизывает выступившую каплю крови с губ. Вина и неожиданная примесь желания смешиваются в дикий коктейль.       — Перестань, — бросает старший, присаживаясь на бортик ванной. — У меня коленки трясутся, когда ты так смотришь.       Он ухмыляется. Забавляется, будто это самая весёлая игра — бесить Субина и водить его по грани. И всё равно любое его слово ощущается не пощёчиной, не ударом, а лишь слабой эфимерной щекоткой — мало, мало, мало.       Ничтожно мало.       — Я точно проиграл, — бубнит Субин, подходя ближе.       Поднимая руку к чужой щеке, он не знает, что хочет сделать. Подыграть ли хёну? Или броситься вперёд, сгрести его в охапку, наплевав на всё? Проводя тыльной стороной ладони по его скуле и невесомо целуя в уголок губ, стараясь не задеть рану, он мечтает, чтобы Ёнджун решил всё за него. А тот выдыхает ему в рот, но Субин отстраняется также быстро, как прикоснулся.       — Может, один вопрос? — предлагает Джун лукаво. — Спроси что-нибудь одно. Обещаю, — он поднимает руки, капитулируя. — Я отвечу честно.       Что Субину важно сейчас знать? На чём он хочет сфокусироваться — на прошлом или же том, что происходит сейчас?       — Почему ты постоянно оказываешься рядом? Нет, не так, — он отмахивается и легко трясёт головой, сосредотачиваясь. — Почему ты меня не отпускаешь? Я имею в виду…       — Да я понял.       За стеной кто-то громко обсуждает преимущества стальных моек перед керамическими. Ёнджун думает долго, смотря ему в глаза, словно снова решая — обмануть или всё-таки сказать правду.       — Только с тобой рядом я полноценный и могу нормально дышать, — он еле шепчет и отводит глаза, будто ему стыдно, и Субину приходится подходить почти вплотную, чтобы расслышать. — Моя творческая сторона мыслит ясно только тогда, когда ты рядом. Когда я знаю, что ты в безопасности.       Жизнь Субина сейчас напоминает ему низкокачественную дораму, где он проигрывает сам себе, потому что бюджета на третьего лишнего просто не хватило, и приходится играть за двоих. Он явно что-то не улавливает, не понимает, чем заслужил эти слова. Может, пропустил серию или две? Неужели в какой-то момент его мозг просто стёр часть недавних воспоминаний, оставив только те, где Ёнджун пытается его морально уничтожить своими выходками, а забрав — те, где у них всё постепенно становится неплохо?       Он завидует тому себе, который мог бы разобраться.       — И как ты тогда справлялся эти три года? — Бин издевательски хмыкает. — Ты же столько достиг и всё такое. Америка там. Друзья, — и он обиженно хмурится, складывая руки на груди.       И Ёнджун лишь смеётся — беззвучно, одними глазами. Субин понимает только одно — он точно опять старшего совсем, совсем не так понял.       Ему хочется написать жалобу на магазин. «Шипы на ваших искусственных цветах слишком острые, есть риск травм в ссорах с бывшим». Но в руках Чхве Субина всё становится оружием, и это начинает его пугать.       Окончание съёмок выпадает на день рождения Кая, очередной «День Дня» студенческого совета, а ещё на день, когда Ёнджун нехотя выдавливает из себя:       — Что-то я заебался. Давайте закончим на этом.       Остальные заебались сильно раньше, но стараются не подавать виду. Смотрят осуждающе, всем видом показывая разочарование в лидере. Мог бы продержаться и больше (блять, только не это, пожалуйста)       — А теперь… — заговорщически сообщает он, закидывая руки на плечи тонсенов. — Нам срочно нужно напиться.       — Технически, нам нужно ещё отсмотреть материал, смонти… — Тэхён освобождается из хватки, встречается взглядом с недовольным Бомгю и замолкает. — Конечно, начать нужно с вечеринки. С остальным потом разберёмся. Хён, идея просто класс. Гений. Вау. Я впечатлён.       Хюке сегодня двадцать один, и он выклянчил с боем и слезами у старших себе следующие условия: именинник выбирает место (сомнительно), компанию (велика задача — посчитать пятерых, включая его самого), еду (ок, сегодня еще и день чипсов) и алкоголь (им конец).       Это будет очень, очень длинный вечер — вот, о чём думает Субин, заходя в душный студенческий бар в квартале от их общаги. Неприятное открытие после двух курсов дружбы — у Кая абсолютно нет вкуса.       Играет дебильная музыка, и всё вокруг тоже дебильно: утомлённые учёбой студенты ластятся к алкоголю, друг другу и липкому танцполу. Иногда настолько, что целуют его лицом. С брезгливостью, но без особого удивления Субин обнаруживает Бомгю на коленях Тэхёна на диване в углу. Все втроём (включая обшарпанный диван) выглядят потрепано, но двое из них — премерзко довольные. Чхве пытается съесть Тёна целиком, кусая его губы и шею, а второй покорно и с удовольствием принимает ласки, подставляя лицо и держа неугомонного и энергичного Бомгю широкими ладонями за бёдра.       Бин даже зависает на миг, потому что вспоминает о своём таком же неутомимом и пробивном человеке. Или даже представляет их вот так. И машет головой, прогоняя мысли. Ему хотелось бы назвать Ёнджуна своим, но он устал быть постоянно таким жалким у себя же в голове.       Субин пришёл позже всех, потому что готовил Каю его блядские любимые кексы (проигрыш духовке), а потом ждал курьера с ними же (выигрыш у приложения доставки), заплатив втридорога. Героя дня не видно, и Субин почти не испытывает жалости, кидая пакет с подарками под бок Тэхёна. Тот даже не замечает, смеясь в губы Бомгю.       Что ж, кто-то должен быть антигероем.       Огромный, жирный минус, помимо всего очевидного — в студенческом клубе полно знакомых студентов. Очевидно, никакой тесной компании им сегодня не видать. Субин отметает собственный порыв организоваться в тимлида и поискать Кая и Ёнджуна, поэтому двигается по прямой, не сворачивая, до бара. Сами разберутся. В конце концов день рождения Кая можно праздновать хоть каждый день. Это всегда будут Хюнини и его пингвины, или они вчетвером и их маленький пингвин. Они живут в матрице, созданной ради младшенького.       Хотя забавно, как каждый лидерствует по-своему в их небольшой самообразовавшейся коммуне. Бездействует, кажется, только Субин.       — Почему ты такой ласковый, Бини? Почему такой послушный?       Субину не нравится, каким он станет, хоть он ещё ничего и не знает. Субину нравилось быть мягким и нежным, но нравилось ли это Ёнджуну? Он всё спрашивает «почему, почему, почему». Почему он такой, а не другой?       Был ли Субин когда-нибудь в центре его мира, как всегда был Ёнджун — центром его?       Ёнджун изменится тоже, а может — он всегда таким и был. И трепетный и хрупкий Субин станет злым и колючим, пробьёт шипами землю и собственные ладони, и, пытаясь себя успокоить и погладить, будет только ранить и ковырять кожу, пуская чёрную грязную кровь.       — Почему я такой? Разве ты не знаешь, хён? Я стану кем угодно ради тебя. Я стану кем угодно.       Это будет сложный, очень сложный вечер, ну и похер — проносится в полупустой голове Субина, наполовину алкогольной, наполовину — уже немного безмятежной. И там становится совсем тихо, когда он видит Ёнджуна. Старший бросает очередное звонкое ругательство какой-то компании и отделяется от них в сторону бара.       — Уебаны тупые!       На нём гетры. Типа, как чулки. До колен. Его костюм с короткими шортами и пиджаком похож на школьный, но тело в этом костюме — взрослое, сухое и рельефное, и Субину срочно пора собирать челюсть с пола или где он её там в спешке оставил, потому что собственные ноги начинают передвигаться самостоятельно, приближая к старшему. Он замечает у Ёнджуна в ушах несколько больших и тяжёлых серебряных колец. Глаза ярко подведены чёрной подводкой, волосы растрепались, как рожки. А губы… опухшие, блестящие и однозначно, сука, кем-то зацелованные.       Он смотрится просто до стекающих слюней горячо, он похож на чертёнка, в его случае — на суккуба, и Субин собирается ему об этом смело сообщить.       — Ты выглядишь, как… — раскрывает он рот и сразу ощущает горечь пива на языке, — Дьявол, да за что!?       Исчадие ада. Сын Люцифера. Сатанинский ублюдок.       Ёнджун только что выплеснул ему в лицо полный стакан выпивки, и Субин теперь весь мокрый. Он приоткрывает рот в удивлении, и капли стекают на губы. Облизывается, усмехаясь. Интересно.       — Молчи. Я просто не выдержу, если ещё и ты назовёшь меня шлюхой сегодня.       Субин проводит ладонями по лицу снизу вверх, словно умываясь, и зачёсывает липкими пальцами волосы. Наверное, он выглядит просто по-дурацки, но старший лишь нервно сглатывает, следя за его движениями.       — Даже за воротник попало, — делится наблюдениями Ёнджун, словно всё это произошло само по себе.       — Я вообще-то тебе хотел сделать комплимент.       — Чёрт.       — Угу, он. Что-то случилось?       — Я на взводе. И эти тупицы… — Ёнджун машет куда-то за себя и устало облокачивается на барную стойку. Он выпил слишком много. — Где носит Кая? Мы уходим отсюда сразу, как он попадётся мне на глаза, — он устало потирает переносицу. — Нет. Пожалуй, ему не стоит приближаться ко мне. Я придушу его, и он останется навсегда двадцатиоднолетним идиотом.       — Ладно, — Субин хватает Ёна за запястье, прерывая его бормотание, и тянет к себе. — Я прощу тебя, если ты потанцуешь со мной.       Он не знает, хорошая ли идея — вот так быть рядом при всех. Не понимает, почему старший всё время опасается его и шугается, но помнит, как Ёнджун ещё несколько месяцев назад умолял перестать его искать.       «Я прошу тебя, хватит. Давай я дам тебе свой телефон. Пиши мне, но не ищи. Скоро промежуточные экзамены, и ты так похудел… Пожалуйста, ты ставишь меня в неловкое положение…»       Субин тогда ему написывал по одной букве, как тринадцатилетка, и присылал странные стикеры каждый день. Иногда звонил и спрашивал всякие глупости.       И старший, искусно читая его мысли, как и всегда, опьянённо лепечет:       — Не знаю, могу ли я вот так брать тебя за руку. Стоит ли мне? — говорит, а сам перехватывает длинные биновы пальцы, сжимая их поочерёдно и разминая. От толпы их отделяет деревянная стойка, и есть ещё шанс спрятаться от остальных. — Но мне так хочется на всё наплевать. Ты даже не представляешь себе, — он подтягивает ладонь к своему лицу, прижимая её ко лбу. — Может, притворимся на один вечер?       Они будут притворяться столько, сколько потребуется.       Субин кивает и снова тянет за собой, беря в замок его руку и немного впиваясь ногтями в чужую кожу. Ведёт сам, потому что он — настоящий мастер лицемерия и двуличия. Но сравниться ли ему когда-нибудь с сотнями масок человека, шатко плетущегося за ним? Субин перехватывет его руку другой и сжимает крепче. И в ответ тоже сжимают крепко. Почти до боли.       Субин Ёнджуна неуклюже разворачивает, когда начинает играть новая песня, и облокачивает спиной на свою грудь, покачиваясь в такт. Музыка энергичная, но они никуда не спешат. Плотное облако медленно окутывает их, отделяя от остального мира.              Ёнджун елейничает, тает и липнет к рукам, как клубничное мороженое на жаре, стекая по пальцам, которые хочется облизать. И Субин наклоняется, дышит Джуну в затылок, прислоняясь губами, ведёт пальцами по его бедру, цепляя шорты. Поддевает рубашку, скользя под неё, и прячет ладонь где-то на голой груди, прижимая его к себе. Щекочет кожу.       Электрические заряды пробегают по телу, и Субину кажется, что они пробиваются сквозь его кожу, разливаясь волнами по полу вокруг них. Из него очень давно не выходил свет, и теперь он рвётся наружу, неспособный удержаться внутри.       Ёнджун насаживается ему на бёдра, прислоняясь ещё теснее, запрокидывая голову ему на ключицы, и у Субина всё его естество сжимается в крепкий узел. Он бы его прям здесь трахнул. Хён же любит зрителей…       Но старший отталкивается от Субина, продолжая наслаждаться танцем. Разворачивается, скользит взглядом, но внимание не задерживает — снова только провоцирует. Ёнджун его медленно обходит, ведя пальцами по плечам и спине. Обнимает сзади, мягко прижимаясь щекой. Он вообще к нему много прислоняется, и Субину горько от промелькнувшей мысли: может, он всё-таки тоже скучал?       — Хён, — зовёт его Субин, но Ёнджун ничего не слышит, лишь гладит ему спину и считает рёбра. Водит носом по плечам и даже кусает сквозь ткань, и младший готов хоть сейчас скинуть с себя проклятую рубашку, лишь бы ощутить всё кожей. — Хё-ён.       — Хёны! — пелена вокруг рассеивается, когда Кай взбивает воздух вокруг своим присутствием. — Вы принесли мои подарки?       Когда Ёнджун хватает малыша за шкирку и ведёт отчитывать к стене за множество неправильно принятых решений за сегодня, Субин ретируется к туалету. Ему нужно привести себя в порядок, умыться ледяной водой, сделать что-то непотребное с собой в кабинке, а может просто сбежать через чёрный ход.       Возле умывальников он натыкается на Бомгю и Тэхёна, не поделивших одноразовые полотенца. Кажется, Субин перестаёт за всеми успевать и скучает по времени, когда его единственной проблемой был Кай.       — Тебе не хватает терпения, Тэ.       Он застаёт их ухватившимися в гневе друг за друга.       — А тебе — мозговых клеток. Мы сейчас будем обсуждать наши недостатки, или ты дашь мне нормально вытереться после того, как заблевал мне рубашку?       А потом видит, что ошибся. Бомгю отряхивает повидавшую некоторое дерьмо одежду Тэхёна, а тот — удерживает Чхве от того, чтобы тот не упал и не разбил себе голову.       — Боже, да где твоя эмпатия? — Гю хнычет и забавно трясёт плечами, вырываясь из чужих рук. — Тебе просто нужно было её снять, я бы застирал её прямо здесь, это же так романтич-       — Да ты еле на ногах стоишь, — Бомгю был неправ. Тэхён, по мнению Субина, обладает просто ангельским терпением. — Просто скажи, что хочешь видеть меня голым.       — Это тоже, любимый.       — Что?! Повтори-ка?       — Что? Я сказал, что ты — мой любимый.       Субину остаётся только снова сбежать. Есть ли для него в этом мире спокойное место? Он протискивается обратно в зал, не зная, куда себя деть.       Ещё до момента, когда его мутный взгляд выцепляет Ёнджуна в толпе, он его слышит.       — Я не хочу говорить, Чонсок. Тебе крайне важно сейчас от меня отъебаться. Ты сделал кое-что непоправимое.       Обзор загораживают другие студенты, и Субин не может разглядеть говорящих целиком.       — Ты не даёшь мне объясниться, Ёнджун. Ты несправедлив. Наши отцы дружат, и ты не можешь просто…       В следующие же секунды Ёнджун свирепеет и переходит на визг. Он кричит и пихается, ищет под боком любую тяжелую вещь для атаки. Субин думает про него бешеная истеричная пьяная сука, пока сокращает расстояние до них широкими шагами. Только и может, что продолжать позориться — быстро мелькает в голове перед тем, как Субин поворачивает к себе этого Чонсока за плечо и валит на пол одним толчком.       — О, и главная его проблема тоже здесь, — успевает сказать парень, прежде чем у Субина скашивается мир, а в лицо вбиваются металлические шоры. Он садится сверху и начинает вымещать ударами весь накопившийся стресс.       — Почему ты такой добрый? Почему ты такой хрупкий? Почему ты такой глупый? Почему, почему, почемупочемупочему…       Почему я ни на что не способен?       — Я стану лучше. Я перестану тебя беспокоить. Не уходи.       Они все меня бросят.       — Я чувствую утешение, смотря на тебя.       Я не чувствую больше ничего.       Костяшки уже саднят, и стоит бы остановиться, но кулаки не разжимаются, а ноги отказываются слушаться. Не решаясь и не желая причинить ещё боли, он неестественно замирает над чужим лицом.       Кажется, проходит вечность, в которую он не знает, что ему делать, но у его ног вырастает тень, обнимая родной темнотой, а на шею ложатся холодные пальцы, слегка сжимая. Они зовут его, поэтому с кротостью военного пса Субин послушно сползает на пол, поднимаясь рядом с Ёнджуном.       — Мы не договорили, — раздаётся слабо спереди. Чонсок вытирает взмокшие щёки и сплёвывает прямо на пол. И всё же его волнует не Субин и его выходка, о которой он собирается жалеть ближайшую жизнь, а молчаливый Ёнджун, который стоит между ними. И кого из них он загораживает и защищает?       — Я тебе позвоню, друг, — говорит Ёнджун, а потом разворачивается и кивает Субину, зовя за собой. И тонсену хочется сломать челюсти им обоим.       Им действительно придётся перенести праздник. Возможно, праздники — вообще не для них. Возможно, счастье — вообще не для…       Они плетутся до общежития дольше нужного, потому что Субина выворачивает в куст прямо возле универа. Он выпрашивает себе двадцать минут, чтобы поваляться в соседней клумбе и успокоить тошноту и сердце. Тупо пялится на яркие звёзды, и они закручиваются в молочные вихри, падая ему в глаза. Его укачивает только сильнее.       — Ты там жив? — наклоняется над ним Ёнджун, сливаясь с планетами в небе.       — Неблагодарный говнюк, — зовёт его Субин и тянет в цветы. Мой любимый — зовёт он его про себя. Стебли неприятно впиваются старшему в кожу, и Субину кажется, что он приносит в этот мир слишком много боли.       — Ай, отряхни меня, убери их, убери! — Ёнджун ворочается и наваливается на Бина, прячась от растений.       — Ты — неблагодарный говнюк, — обиженно повторяет он, выдёргивая цветы из земли и складывая их у хёна на груди. — Я для тебя слишком скучный? Что мне еще сделать, чтобы завоевать хоть каплю твоего внимания? Почему всегда не я?       Ёнджун зарывается в пыльцу, и в свете луны кажется, что на лепестки падают слёзы.       — Я знаю, что плох для тебя и делаю всё не так, но, умоляю, хватит меня наказывать. Я больше не выдержу. Мне так больно.       Это я. Это я делаю всё не так. Пожалуйста, моя ядовитая тень, прекрати.       Пожалуйста…       — Пожалуйста, — скулит Субин, поворачиваясь на бок и сталкиваясь с Ёнджуном лбами. — Пожалуйста, — обнимает ладонями его щёки и вытирает их. — Пожалуйста, пойдём домой.