Глава 8. Обретение
24 мая 2026 г., 12:04
Госпожа Алиса выбивалась из сил, с каждым днём усталость всё больше отражалась на красивом лице. Гренгуару она напоминала ангела или святую, вынужденную принимать мученическую смерть от прихоти престарелого патриция. Она безропотно сносила ругань и дурное настроение супруга, но усталость давала о себе знать. Имени старика никто не сообщил Гренгуару и он привык величать его просто мессир. По мере того, как молодая госпожа угасала, её престарелый супруг, казалось, напротив воскресал к жизни. Теперь он передвигался по комнате, опираясь на палку, которой мог больно огреть Гренгуара по спине. С Джали это чудище продолжало оставаться ласковым, а вот Пьера невзлюбило ещё больше.
— Дурак набитый! Отродье Вельзевула! — ласково обращался мессир к поэту. — Когда уже ты мне раскроешь секрет своего фокуса?
Какого рода секрет требовался от него, Гренгуар не понимал — всё что он знал, давно поведал раздражённому самодуру, а большее ему было неведомо. Как-то поэт попытался приврать, но старик как будто почуял ложь и велел своим помощникам отлупить Гренгуара. К счастью, он тут же отменил приказ, но пригрозил, чтобы Пьер впредь не думал дурачить его.
— Как же, магия, волшебство! — мессир презрительно скривился. — Этой чушью меня не проймёшь! Да, мы же живём рядом с монастырём святого Элуа, никогда не посмеет нечистый здесь показаться! А ты бы больше не рисковал утратить мою благосклонность!
— Больше никогда, мой господин! — Гренгуар стоял на коленях и божился, что подобного не повторится.
Госпожа Алиса отвернулась к окну, наверное, чтобы не смущать поэта. Это было месяц назад и тогда она производила впечатление абсолютно здоровой молодой женщины, но теперь пожелтевшая кожа и осунувшееся лицо с глубокими чёрными кругами под глазами делали её особенно хрупкой.
Гренгуар понял, что госпожа успела занять в его душе некоторое место, ему было одновременно жаль её и накатывала тоска от невозможности как-нибудь помочь несчастной. Теперь он писал всё больше любовных стихов и однажды, сложив самый нежный сонет, спрятал его в рукаве. Гренгуар хотел незаметно передать стихотворение Алисе, но, на его беду, она за всё утро ни разу не приблизилась к нему. Вечером, устыдившись своего намерения, он сжёг стихи на пламени свечи и уснул, обнимая Джали. Есть пропасть между знатной дамой и нищим поэтом и не существовало такого моста, который мог бы их соединить.
С другой стороны, Жакетта тоже стала нравиться поэту. У неё были прелестные белые зубки и перламутровая кожа, к которой так и тянуло прикоснуться. Хромота уже не казалась поэту таким уж недостатком, даже напротив, она придавала шарма походке. По мере того, как проходила обида за то, что девушка заманила его сюда, он стал находить её компанию довольно приятной. Именно Жакетта пеклась о благополучии Гренгуара, Джали и без того любили и баловали, а вот ему приходилось бы несладко без покровительства хромой служанки. Она принесла поэту чистую одежду чёрного цвета, так как только такой одобрил старик-хозяин, потом постирала и починила красно-жёлтое одеяние паяца. Благодаря Жакетте Гренгуар обзавёлся тёплой постелью, потому что она часто меняла одеяла, чтобы те не успевали отсыреть, также девушка принесла ему частый гребешок, чтобы вычёсывать вшей, и каждый день с утра баловала Гренгуара кувшином горячей воды для умывания и бритья. Пожалуй, даже родная мать не заботилась о нём с таким усердием, не говоря уже о жене! Может быть, в благодарность он писал чувствительные стихи и про полнотелую Помону, кормившую его от своих щедрот.
К исходу второго месяца плена Гренгуар стал свыкаться со своим положением. Бежать он ни разу не пытался, так как понимал, что с Джали сделать это было бы невозможно, а оставлять любимицу здесь Гренгуар не собирался.
***
Клод Фролло подошёл к решётке Роландовой башни, в час, когда колокольни города стали созывать всех к вечерне. Народ, обычно толпившийся на Гревской площади в поисках работы или глазевший на повешенных преступников, постепенно разошёлся. Архидьякон заглянул в пахнущую сыростью и нечистотами внутренность башни. — Сестра Гудула, — позвал он. В темноте что-то заворочалось и от дальнего угла башни отделилась взлохмаченная фигура, которая медленно приблизилась к окну. — Кто там? Бледное лицо в обрамлении седых косм показалось у решётки. Архидьякон пытливо вгляделся в него, стараясь отыскать в преждевременно состарившихся чертах те, которые напомнили бы ему Эсмеральду. С тревогой Клод Фролло не мог не отметить, что формы глаз и носа были грубы, но несомненно схожи с глазами и носом его красавицы. Рот с иссохшими губами ничем не напоминал полные алые губы Эсмеральды, разве что был также невелик. Овал лица, линия роста волос… всё отдалённо напоминало плясунью. Неужели предсмертный бред советника Пати оказался правдой? Вретишница между тем молча рассматривала священника, не решаясь ни поприветствовать его, ни обругать. — Сестра Гудула, — заговорил наконец Клод, — как вы оказались здесь? Вретишница посмотрела на него сердито, может быть, она рассчитывала, что архидьякон пришёл благословить её, а он задавал вопрос, успевший набить оскомину. За пятнадцать лет, что она провела в этом каменном мешке, бесчисленное число любопытных пыталось выведать историю несчастной женщины, неизвестно что оплакивающей в глухом нутре каменного мешка. Гудула только раз открыла о себе всю правду, да и то без этого её бы не допустили занять башню Роланда. К чему открывать душу каждому встречному, когда сердце покрылось коркой неизбывного горя? — Это было давно, отец мой, — ответила она с трудом. — Лучше благословите меня! — Успеется, — от Клода не укрылось, что на лице вретишницы появилось выражение, которое ему доводилось видеть у Эсмеральды: забавная гримаска — смесь презрения и пренебрежения. — Вы знаете советника Пати? — Господина Жильбера? — переспросила затворница и тут же, спохватившись, что выдала себя, она пробурчала. — Он вёл дела моего дяди Майе Прадона, а когда тот преставился в прошлом году, то объявил, что я получила в наследство кусок земли, — Гудула хрипло рассмеялась. — Единственный кусок земли, который мне нужен — за кладбищенской оградой! — Мэтр Пати сегодня умер, — Клод в этом не сомневался. Гудула с чувством перекрестилась. — Хороший был человек, единственный, кто по-настоящему был ко мне добр. Прими Господь его душу! — От него я узнал, что у вас был когда-то ребёнок, девочка. Вретишница отскочила от решётки. — Проклятый старикан, не сумел держать язык за зубами, — воскликнула она уже без всякой печали. — Да что с того? Это моё горе! Моя беда, никто не может забрать у меня память о моей девочке! — Что с ней стало? — не сдавался архидьякон. — Мэтр Пати говорил о цыганах… — Молчи, проклятый поп! — взвыла затворница и ударила себя в грудь. — Молчи, не смей напоминать матери о том, как у неё отняли единственное дитя! Моя Агнесса! Мой ангелочек! А эти твари сожрали её, выпили кровь и обсосали косточки! О! Горе мне! Она рухнула на пол и принялась рвать на себе волосы. Клод звал её, но несчастная была глуха в собственном горе. Прохожих привлекли крики, доносящиеся со стороны Роландовой башни, обычно вретишница так кричала при виде цыганки, но сегодня она бесновалась перед священником. Вскоре люди встали полукругом за спиной у Клода, переговариваясь и показывая пальцами то на архидьякона, то на решётку окна. — Дочь моя! Дочь! — выла затворница. Священник стоял, скрестив руки на груди, и, казалось, о чём-то думал. Все ахнули, когда у решётки появилось страшное заплаканное лицо затворницы. Она просунула руку между скрещённых прутьев и показала священнику какой-то потемневший от времени предмет. — Вот, полюбуйся, жестокий поп! Это всё, что осталось от моей дочери! Толпа стала напирать, чтобы лучше рассмотреть таинственный предмет, но вретишница тут же убрала руку. Тогда священник обернулся и, найдя взглядом человека, одетого, как королевский стрелок, сделал ему знак подойти ближе, тот послушался. — Оттесните людей, — приказал ему Клод Фролло. — Мне следует поговорить с сестрой Гудулой, а они только пугают её. Стрелок, получивший законную возможность показать, кто здесь главный, беззастенчиво стал отпихивать особо наглых горожан. К нему присоединились товарищи по оружию, которые недосчитались его в кабаке и догадались поискать на Гревской площади. Завязалась перебранка, но разве пойдёшь против хорошо вооружённых ребят, облечённых властью, данной королём, да ещё и подкреплённой приказанием архидьякона. Толпа отхлынула, предоставив Клоду Фролло возможность крикнуть Гудуле. — Твоя дочь жива! Я знаю, где она, есть доказательства, что именно она твоя дочь! — Что? — вретишница вновь показалась у решётки, её бешено вращающиеся глаза уставились на священника. — Что ты говоришь? — То, что дочь твоя жива! — Клод нагнулся ближе к лицу женщины. — Цыгане не стали есть малютку, они вырастили её, как одну из своего племени, но это точно твоя дочь, тому есть доказательства. Гудула резким рывком просунула руку сквозь решётку и неожиданно вцепилась Клоду Фролло в место, не предназначенное для посторонних прикосновений. — Клянусь, если ты меня обманываешь, если смеёшься над горем матери, то я выйду из этой башни и оторву тебе срамной уд и ятра! Пусть ты священник, но в первую очередь мужчина, а на вашу породу я нагляделась сполна! Архидьякон онемел не столько от боли, сколько от изумления, потому что вретишница хоть и держала его за тестикулы, но делала это безболезненно, очевидно, показывая большой опыт в подобного рода делах. Он нашёл в себе силы кивнуть и коварная рука с опасно длинными ногтями опять, словно змея, скрылась в темноте башни. Никто из толпы не уследил за этим молниеносным броском вретишницы, ссора с королевскими стрелками занимала всё внимание непостоянной толпы. Слышались всевозможные оскорбления и обещания выпустить кому-то кишки. Клод Фролло поправил одеяние, затем обратился к вретишнице. — Я приведу твою дочь, но ты должна будешь сначала выслушать её, а не бросаться сразу с проклятьями. — С чего я брошусь с проклятиями на собственное дитя? — насмешливо спросила затворница. — Тебя может удивить встреча с дочерью, — коротко ответил архидьякон. Затем, не обращая внимания на стрелков и горожан, протолкнулся через толпу и быстрым шагом стал удаляться от Гревской площади по направлению к Большому мосту.***
Эсмеральда как раз закончила собирать плату, когда архидьякон быстро подошёл к ней и взял за локоть. — Что случилось? — она заметила, что лицо его чрезвычайно серьёзно. — Что? Неужели Гренгуар нашёлся? — Нет, я вместо него нашёл твою мать, — быстро произнёс он и, не давая ей возразить, потянул в сторону моста. — А коврик? — Эсмеральда с беспокойством оглянулась на оставленные вещи. — Скорее, неужели ты не хочешь увидеть свою мать? — Клод не замедлял шага. — Моя мать? Но кто она? — Эсмеральда приноровилась к быстроте. — Вретишница Роландовой башни, — выпалил архидьякон. — Эта вредная старуха? — возмутилась Эсмеральда и захотела остановиться, но священник не позволил ей. — Родителей не выбирают, к тому же у неё была тяжёлая жизнь, она считала, что тебя съели цыгане, и ненавидела их! Эсмеральда ничего не понимала, но быстрый шаг не давал возможности хорошенько всё обдумать. Она поступила так, как привыкла поступать в последнее время: доверилась Клоду Фролло. Возле Роландовой башни продолжалась свара, к кровопролитию так и не приступили, но обе стороны демонстрировали неистощимый запас проклятий и сквернословия. Однако появление священника, да ещё и в компании красавицы-цыганки, заставило почти всех замолчать и уставиться на них. Эсмеральда, ведомая священником, неохотно приблизилась к окну башни. — Кого ты мне привёл, проклятый священник?! — возопила вретишница, стоило только ей разглядеть девушку. — Я ненавижу эту маленькую ведьму сильнее, чем кого-либо! — Очень зря! — сурово ответил архидьякон. — Это и есть твоя дочь, которую ты оплакивала все эти годы! Девушка моя духовная дочь и она доверила мне тайну, которую хранит её ладанка. Клод показал пальцем на грудь Эсмеральды. Горожане и горожанки, давно опоздавшие к ужину, встали плечо к плечу со стрелками. Все, не отрываясь, смотрели, предчувствуя нечто чудесное. — Покажи этой женщине то, что ты хранишь в ладанке! — велел архидьякон. Эсмеральда, оглушённая неожиданными новостями и требованиями, совсем сникла, но под силой взгляда Клода послушно достала из-за пазухи свой амулет и раскрыла его. Когда на смуглой ладони появился крохотный розовый башмачок, вретишница издала воистину нечеловеческий крик. А потом высунула из-за решётки руку с точно таким же башмачком, но только более грязным и потемневшим от времени. — Дочь моя! — воскликнула затворница. — Мать моя! — тут же отозвалась Эсмеральда. Оба башмачка упали в пыль, а мать и дочь исступлённо обнимали и целовали друг друга настолько, насколько позволяла решётка. Толпа взревела, отовсюду послышались крики: «Слава! Слава!» Клод Фролло быстро подобрал оба башмачка и спрятал их в свой кошель. Стрелки уже ломали решётку, чтобы мать и дочь смогли по-настоящему обняться. Но тут внезапно к башне подошёл какой-то человек в чёрном, его сопровождали двое рослых ребят, одетых как слуги из хорошего дома. — Что здесь за светопреставление? — недовольным тоном произнёс человек, затем его глаза округлились, когда он увидел, что вретишница вылезает из башни. — Откуда вы знаете? Его не услышали, женщины, молодая и старая, с силой обнимали друг друга, обе плакали, послышались всхлипывания и среди зевак. Один архидьякон заметил человека и подошёл к нему. — Что здесь происходит, отец мой? — изумился тот. — Воссоединение семьи, вретишница нашла дочь, — невозмутимо объяснил священник. — Вот это да! — искренне изумился человек, но затем овладел собой и произнёс громко, так, что даже перекрыл крики толпы: — Пакетта из Реймса, племянница покойного жестянщика Майе Прадона, больше известная как сестра Гудула! В очередной раз сделалось очень тихо. В толпе уже ни у кого не осталось сожалений по поводу пропущенного ужина. В самом деле, этот вечер был полон таких приятных сюрпризов, что ещё внукам останется возможность их обсуждать. — Что вам угодно? — Пакетта, она же Гудула, крепко прижимала к себе дочь. — Умер советник Парламента Жильбер Пати и он оставил тебе в наследство всё своё имущество! В толпе послышались крики, одной торговке рыбой стало плохо от зависти. Эсмеральда растерянным взглядом отыскала Клода и, поскольку тот едва заметно улыбнулся ей, она почувствовала облегчение. Если он, её друг, спокоен — и ей не следует переживать. Девушка с улыбкой прижалась к матери.
