Глава 9. Воздаяние и удача
27 мая 2026 г., 01:22
Бродяги и цыгане нескончаемой чередой приходили в дом Эсмеральды, чтобы посмотреть на её новообретённую мать. Мало того, что вся история казалась одним большим чудом, так ещё и богатство, которое упало на голову матери и дочери, будоражило воображение. Эсмеральда понимала, что долго находиться во Дворе чудес ей нельзя, преувеличенное слухами богатство могло соблазнить кого-нибудь из головорезов. Немного успокаивало то, что рядом находился архидьякон, который привёл своего горбуна. Помимо Клода, сидевшего с угрюмым выражением лица на сундуке Гренгуара, по и так небольшой комнате лихо прыгал какой-то белокурый школяр. Эсмеральда следила за тем, как юноша время от времени подбегает к Клоду и о чём-то с ним шепчется. Лишь появление Клопена Труйльфу положило конец нездоровому любопытству.
— Чего набились сюда, как сельди в бочке? — завопил король Алтынный, прогоняя пинком женщину, кормившую ребёнка. — А ну, кыш!
Бродяги и проститутки с ворчанием начали выходить из дома, цыганки подходили и целовали Эсмеральду в лоб, их герцог невозмутимо остался. Как только последний бродяга вышел за дверь, пришёл черёд настоящего торга. Клопен и Матиас Хунгади Спикали утверждали, что за содержание Эсмеральды им требуются солидные отступные.
— Давно бы умерла, бедняжка, без нашей заботы, — фальцетом сетовал цыганский герцог.
— Да она своими танцами приносит больше, чем пять шлюх вместе взятых! — бил по столу Клопен.
Эсмеральда с Пакеттой спрятались в спальне, а торг в основном вёлся между королями и архидьяконом. Двое пройдох потребовали за Эсмеральду сначала сто ливров.
— Помилуйте, — удивился архидьякон. — Да весь правый берег вряд ли платит талью в такую сумму.
— Хорошо, поп, погорячились, — после некоторого раздумья сказал король Алтынный. — Но малютка стоит явно не меньше пятидесяти ливров.
— Мэтр Пати жил в доме настолько старом и скверном, что, продав его, они вряд ли выручат больше двух ливров, — парировал Клод. — Вы можете попросить ваших людей навести справки, как вы это делали в поисках Гренгуара.
— Эсмеральда наша сестра, — с достоинством произнёс Матиас Хунгади Спикали. — Она бесценна!
— Вы берёте за своих женщин выкуп? — Клод Фролло пристально посмотрел на цыгана.
— За таких красивых да, — спокойно согласился герцог.
Они ещё долго спорили, сбивая и поднимая цену, как будто речь шла о бочке хорошего вина, а не о жизни двух женщин. Жеан Фролло, до этого с насмешливым видом тыкавший пальцем в горб Квазимодо, заскучал.
— Матерь Божья! Здесь ведь короли и духовенство, а шум стоит, словно на торжище!
— Помолчи, друг Жеан, — попробовал осадить его Клопен.
— Это пожалуйста, это я всегда рад! Молчание — золото! — лукаво усмехнулся Жеан и подошёл ближе к столу, на котором горели восковые свечи и где собрались переговорщики. — Только в городе много разговоров об этих двух! Люди плачут, клянутся, что стали свидетелями чуда, а вдруг их расстроит, что чуду перерезали глотки?
— Что ты несёшь, прощелыга? — вскричал Клопен.
Жеан поднял руки, как будто сдаётся в плен.
— О том, что лучше вам этих баб миром отпустить, иначе вздумается набожному сиру Роберу сыграть в рыцаря и наведается он сюда с ордонансной ротой.
— Ты что, нам угрожаешь? — недобро прищурился Клопен.
— Мой младший брат не знает, когда следует закрыть свой рот, — холодно отчеканил Клод Фролло. — Я соберу десять ливров и передам их вам у собора Нотр-Дам, но вы нас отпустите сегодня. Каким бы лентяем и вралём ни был мой младший брат, но есть в его словах и зерно истины, такие истории нравятся народу и рыцарям, а мессир д’Эстутвиль один из лучших их образцов.
Оба монарха для приличия ещё поспорили, но потом дали себя уговорить. На самом деле они действительно любили и сочувствовали Эсмеральде, но всё следовало делать по законам Двора чудес. Жеан в споры больше не встревал, вернувшись к несчастному Квазимодо. Под покровом ночи небольшая компания выдвинулась со Двора чудес. На время Агнесса с матерью нашли приют в странноприимной келье собора Нотр-Дам.
***
Архидьякону не пришлось обращаться к собственному кошельку. Нотариус, который отвечал за завещание престарелого советника, обрадовал женщин. Покойный Пати оказался человеком предусмотрительным, он почти ничего не тратил, а всё заработанное бережно собирал. В том числе и жалование в качестве президента Парламента — должность, которую занимал совсем недолго. По скромным подсчётам в ценных векселях Пакетте передавалось почти две сотни ливров, дом в Париже и забота о старой служанке Клодине. Остальное было распределено между богоугодными заведениями Парижа с наказом, чтобы их обитатели молились за душу покойного. Это сказочное богатство чуть не свело с ума Пакетту, но с помощью дочери она быстро пришла в себя, хотя и выразила явное желание покинуть Париж. — Мы вернёмся в Реймс! — с блестящими от счастья глазами говорила она, целуя руки дочери. — У нас есть земля и надо будет на неё заявить права. Мы будем сдавать её внаём и получать от этого дела выгоду, и купим несколько домов, которые тоже можно будет сдавать, и справим тебе королевское приданое! Эсмеральда целовала мать в ответ и просила остаться в Париже. — Нет, нет! Здесь тебя знали, как цыганку, здесь ты не сможешь выйти замуж. А в Реймсе, пусть я когда-то и была гулящей девкой, но это не распространится на тебя, дитя моё! Твой отец дворянин, виконт Кормонтрей, он был моим первым и последним любовником, ему известно, что я родила тебя! Он поможет устроить твою судьбу! Но девушку совсем не волновал отец, которого она никогда не видела, да и в словах матери она не находила ничего соблазнительного. Пусть ей приходилось танцевать, но никогда Эсмеральда не занималась любовным ремеслом. Здесь ей нравилось, в конце концов, здесь она ещё не нашла Гренгуара и свою дорогую Джали. И… с волнением Эсмеральда призналась себе в том, что не хочет уезжать из-за Клода. Так получилось, что за последнее время Эсмеральда, которая теперь должна была отзываться на имя Агнесса, успела привязаться к священнику. Ей стали нравиться их совместные вечера и то, что она почти научилась читать и писать, и разговоры на разные темы, и его спокойствие, внушающее доверие. Наедине с собой Эсмеральда успела много раз обдумать сложившуюся ситуацию. Он священник, она цыганка, это было не столько неправильно, сколько смешно. Иногда она воображала Клода рядом с Фебом, и архидьякон неизменно проигрывал в сравнении. Но… Эсмеральде было уже всё равно. Теперь суровое лицо с преждевременными морщинами стало казаться ей одухотворённым и даже красивым. Девушку охватывала сладкая внутренняя дрожь, стоило их рукам соприкоснуться, когда он учил её выводить капризные буквы. И первый их поцелуй, случившийся здесь же, в соборе, теперь вызывал тёплое чувство. Зачем уезжать, если она может остаться в этом городе, рядом с ним? Но голос разума твердил, что матушка права. Что ждёт её в Париже? Участь любовницы священника? А как же будущие дети, которые родятся в таком беззаконном союзе? И сплетни! Вездесущие сплетни о том, что она когда-то развлекала толпу, тряся юбками, и жила среди цыган в самом злачном месте Парижа! Это могло навредить не столько ей, сколько Клоду. В последнее время с такой лёгкостью судили людей за колдовство, а про него и так шла слава чернокнижника, что же будет, когда люди узнают про связь с цыганкой? А вдруг она вовсе и не нужна ему? Он, преодолевший в поразительно короткие сроки путь от враждебности к дружбе в отношении неё, мог делать это лишь потому, что Эсмеральда была женой его ученика? Но тогда что значили те взгляды, которые она на себе ловила, и его вздохи, такие горестные и тоскливые? Эсмеральда мучилась сомнениями, которые усиливались ещё и тем, что теперь она не могла видеться с Клодом наедине. Когда он приходил, матушка принималась горячо благодарить его, умильно заглядывая в глаза, но при этом она ни разу не вышла из комнаты, чтобы дочь и священник могли поговорить с глазу на глаз. Более того, Пакетта даже принялась просить Клода уговорить дочь уехать вместе с ней в Реймс, но тот пока хранил молчание. Дела с завещанием уладили в течение недели, помимо этого Пакетта разыскала свою старую знакомую из Реймса, Майетту, которая гостила с сыном у родственников. Женщина пообещала свидетельствовать в пользу Пакетты, подтвердив её личность. Так что с возвращением в родной город не должно было возникнуть проблем. И вот в одно сияющее утро их с матерью навестил архидьякон. Он передал Эсмеральде на хранение бумаги, в которых подтверждал историю воссоединения матери и дочери. — Я также написал письмо его преосвященству, монсеньору архиепископу, он в ссоре со своей паствой, но, думаю, если возникнет необходимость, сможет помочь вам, — произнёс он бесстрастно. Также Эсмеральда узнала, что, оказывается, по просьбе Пакетты он распорядился подготовить крытую повозку и охрану, отбывали они все утром на рассвете. Мать тут же принялась рассыпаться в благодарностях, архидьякон сдержанно принял их и, даже не взглянув на Эсмеральду, вскоре покинул келью. — Девочка моя! — в восторге воскликнула Пакетта. — Какая жизнь нас с тобой ожидает! Мы не нищенки! У нас есть деньги, земля и покровительство отца Клода, а через него и монсеньора архиепископа! Мы найдём тебе хорошему мужа и ты будешь жить в довольстве и счастье! — из глаз растроганной женщины полились слёзы, она обняла оцепеневшую дочь. — Мы и Майетту с собой возьмём, и ту добрую женщину, которая служила покойному Жильберу Пати, да благословит его небо! Будет весело! Вот увидишь, как мы заживём! Эсмеральда не была в этом так уверена, сердце её как-то странно ныло и она не представляла, что за жизнь её ждёт вдали от этого города и от человека, к которому успела привязаться. Около полудня, пока Пакетта в который раз привязывала к телу мешочек со сложенными векселями, девушка не выдержала. — Мне нужно исповедаться отцу Клоду, — сказала она твёрдо и направилась к двери. — Постой, я с тобой! — Пакеттой тут же завладело беспокойство. — Нет, мама, — Эсмеральда впервые нахмурилась и мать взяла оторопь. — Я должна ему исповедаться наедине. — Дочка… — тихо сказала бывшая вретишница, погладив девушку по плечу. — Он и сам хочет, чтобы мы уехали. И ты ведь знаешь, он священник… и не из таких, которые будут рады нарушенным обетам. Я много повидала мужчин, отец Клод никогда не смирится с тем, что его заставили упасть с той высоты, на которой он находится… Понимаешь? — голос звучал ласково и с сочувствием. Эсмеральда повернулась и обняла мать за шею, оказывается, та видела и понимала намного больше, чем можно было подумать. Но больше Пакетта её не пыталась удержать, и Эсмеральда выскользнула из странноприимной кельи, чтобы дойти до алхимической кельи.***
Когда дверь отворилась и в келью вошла Эсмеральда, Клод Фролло не удивился. Он ждал, что она придёт попрощаться перед отъездом. Но то, как торопливо она закрыла дверь, и её взгляд затравленной серны смутили его. За последние месяцы он о многом успел передумать, то, что девушка оказалась не цыганкой, странным образом разочаровало его в начале их своеобразной дружбы. Но потом, узнавая её лучше, проводя рядом с ней самые лучшие вечера в своей жизни, Клод понял, что только сейчас полюбил Эсмеральду по-настоящему. Первое чувство было сродни наваждению, в ту пору архидьякона одолевала гордыня и он полагал, будто обычной женщине не под силу было подчинить его своей воле. Только женщина, сочетавшая в себе ангельскую красоту и дьявольский соблазн, могла покорить его. И он нашёл такую женщину в прелестной танцовщице, влюбившись в саму идею о собственном падении, а не в живую девушку из плоти и крови. При ближайшем рассмотрении стали очевидны его заблуждения и Клод посчитал себя разом исцелённым, не подозревая, что на самом деле только теперь научится любить. Но по мере того, как ему становилось хорошо находиться подле неё, как он проникся её печалями и радостями, Клод постиг, какая бездонная пропасть разделяет их. Эсмеральда была молода и прекрасна, её ум сиял живостью и свежестью впечатлений, а Клод не только внешне казался старше своего времени, но и носил зиму внутри себя. Разгоревшийся под снегом вулкан грозил сжечь всё на своём пути, и такое славное, прелестное и беззаботное создание, как Эсмеральда, не вынесла бы его обжигающей силы. Страсть вновь начала напоминать о себе, то трепетом, когда он брал её руку в свою, чтобы выписывать буквы, то снами сладкими и постыдными, омрачавшими предутренние часы. Но теперь он лучше владел собой, Клод постиг, что душа Эсмеральды кристально чиста, как и её помыслы. Он доверял ей, восхищался ею и оттого не мог не взглянуть на самого себя с суровостью безукоризненного судьи. Немолодой священник, посмевший возмечтать об ангеле! За одни эти мысли его должны были испепелить громы и молнии божественного гнева. И тем не менее до того, как он нашёл связь между затворницей Роландовой башни и Эсмеральдой, Клода посещали мысли о том, что счастье, быть может, ему ещё доступно. Она могла стать его любовницей, участь не столь уж ужасная для девушки, живущей во Дворе чудес. Он бы смог позаботиться о ней и об их возможных детях! Но обретение матери и богатства отдалило Эсмеральду от него многократно. Теперь она вольна была сама избрать себе мужа, войти в христианское общество и прожить достойную жизнь. А он просто не мог этому помешать. Только не после совместных вечеров, музыки, её смеха и доверчивой руки, чутким зверьком застывшей в его ладони. Клод понял, что любить не равно алкать, а значит, он сам себе подписал приговор. По некоторым признакам он сделал выводы, что чувства его взаимны и позови он, Эсмеральда отринула бы и богатство, и честь. Но то, ради чего ещё три месяца назад Клод был готов отдать свою жизнь, теперь потеряло свою привлекательность. — Я пришла, — очень тихо, почти шёпотом произнесла Эсмеральда, от её честного взгляда хотелось провалиться сквозь землю. — Я рад тебя увидеть ещё раз, — он старался говорить спокойно и строго. — Завтра у меня возникли срочные дела и я не смогу вас с матерью проводить. Так что самое время попрощаться сейчас. Эсмеральда издала какой-то полу-всхлип и порывисто подбежала к нему, через мгновение она уже сидела у него на коленях и покрывала поцелуями его лицо. Клод не сопротивлялся, сокрушённый натиском и бурным желанием, возникшим, стоило ему сжать красавицу в объятиях. — Попроси меня остаться, — шептала Эсмеральда в промежутках между поцелуями. — Попроси, я никуда не уеду, я буду с тобой, я отдамся тебе! И они целовались. Его руки зарылись в тёплые упругие локоны распустившихся кос, а нос с жадностью вдыхал аромат шеи. — Ты ведь любишь меня? Я это знаю, можешь не говорить, — лихорадочный шёпот опалял его ухо. — Возьми меня! Мы будем вместе! — Я люблю тебя! — признание вырвалось из сдавленного слезами горла. — Я полюбил тебя ещё в тот день, когда увидел из окна, как ты танцуешь на площади! Вот он уже целует гибкую шею и высокую молодую грудь, в ушах стучало, глаза застилала дымка желания. Но тут раздался колокольный звон. Чистые высокие звуки пронзили воздух, а вместе с ним и слух архидьякона. Он сумел оторваться от гибельно-прекрасной плоти Эсмеральды и, посмотрев в её затуманенные глаза, внезапно понял, что чуть не совершил. — Агнесса! От резкости тона девушка вздрогнула, её руки всё ещё обвивали его шею, дыхание сбилось. Он и сам дышал так, как будто переплыл Сену в самом широком месте. — Агнесса! — повторил Клод, одновременно с этим его сильные руки приподняли её, заставив опуститься на землю. Он сам встал и поспешил отойти от неё. — Прости, я чуть не совершил непоправимого, — произнёс Клод глухо, избегая смотреть на девушку. — Ты теперь не цыганка, у тебя есть мать и приданое, ты выйдешь замуж и проживёшь счастливую жизнь. В Реймсе, — последнее слово он произнёс, закрыв глаза. — А я стану молиться за тебя! — Но ты ведь сказал, что любишь? — голос Эсмеральды дрожал, она встала за его спиной. — Нет, нет, это говорило во мне желание, не более того, — он подошёл к двери и раскрыл её. — Уходи, дай мне запомнить о тебе только лучшее, я не могу даже посмотреть на тебя от чувства стыда, — он продолжал держать веки закрытыми. — Но ты должна посмотреть на меня во всей моей низости! Почти старик, сатир, в священническом одеянии, запомни меня таким: жалким, уродливым, недостойным. Эсмеральда громко всхлипнула и пронеслась мимо него, увлекаемая всё дальше стыдом и разочарованием. Клод захлопнул дверь, виски сдавило болью, перед глазами поплыли багровые круги. Он подумал, что пережить расставание даже больнее, чем лишиться части тела, ибо плоть умеет заживать в отличие от души.
