Иногда грань между "ненавижу" и "люблю" тоньше лезвия конька

Глава 3 Неделя пролетела как один бесконечный день. Лина гоняла себя на тренировках так, что тренер дважды просила сбавить темп. Но остановиться было невозможно. Каждый раз, выходя на лёд, она чувствовала чужое присутствие. «Юбилейный» был общим дворцом — фигуристы и хоккеисты делили его пополам, и хотя их тренировки редко пересекались по времени, воздух, казалось, до сих пор хранил отголоски той встречи в медкабинете. — Морозова, соберись! — крикнула тренер Тамара Ивановна, стуча клюшкой о борт. — Ты четвертой оборот делаешь, а думаешь о чём? — Ни о чём, — соврала Лина, отталкиваясь ото льда. Она вкручивалась в тройной тулуп, когда краем глаза уловила движение на трибунах. Там, в самом верху, в полумраке пустых кресел, кто-то сидел. Одинокий силуэт, слишком большой для фигуриста. Лина сбилась с оси и приземлилась на две ноги, едва удержав равновесие. — Твою ж... — выдохнула она, бросив взгляд на трибуны. Силуэт исчез. Или ей показалось? — Всё, хватит на сегодня, — Тамара Ивановна подошла к бортику. — Иди остывай. Завтра с утра прогон произвольной, чтобы была как стеклышко. Лина кивнула, но со льда выходила, кожей чувствуя, что за ней наблюдают. Она обернулась у выхода. Трибуны были пусты. Час спустя, выходя из раздевалки с мокрыми после душа волосами, она нос к носу столкнулась с ним. Буквально. Гордеев стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и явно кого-то ждал. Увидев её, он выпрямился. — Ты следишь за мной? — спросила Лина вместо приветствия. Голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Я ждал, когда освободится тренажёрный зал, — кивнул он в сторону двери с табличкой. — Но да, я знал, что ты тут. — Честно хотя бы. — Я всегда был честным, Лина. Кроме той ситуации. Она усмехнулась, поправляя лямку сумки на плече. — Кроме той ситуации. Звучит так, будто ты опоздал на свидание, а не покалечил человека. Гордеев сделал шаг к ней, и Лина непроизвольно отступила. Это движение не укрылось от него. В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты знала: я не жил спокойно все эти годы. — О, я знаю, — кивнула Лина. — Я читала про твои победы. Смотрела награждения. Ты прямо светился от счастья. — Это работа, — жёстко сказал он. — Ты же не думаешь, что я выхожу на лёд и думаю о чём-то, кроме игры? У меня контракт, команда, родители, которые вложили в меня всё. Я не имею права на слабость. — А я имела? — голос Лины дрогнул, и она возненавидела себя за эту дрожь. — Я имела право лежать в больнице и думать, что моя жизнь кончена, потому что какому-то малолетнему идиоту взбрело в голову поиграть в крутого? Тишина повисла между ними тяжёлая, как намокший снег. — Прости, — сказал Гордеев тихо. — Я понимаю, что слова ничего не меняют. Но я правда... Если бы я мог вернуть время назад... — Время не вернуть, — отрезала Лина. — И прощение не даётся просто так. Ты должен его заслужить. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя его взгляд спиной. На этот раз она не остановилась. --- В пятницу вечером Лина сидела в кафе через дорогу от дворца, дожидаясь, пока закончится вечерняя ледовая дискотека, чтобы забрать забытые в раздевалке наушники. За окном моросил противный ноябрьский дождь, смешанный с мокрым снегом. Дверь звякнула, впуская холод и шум улицы. — Можно? Гордеев стоял у её столика с двумя стаканами кофе. Он выглядел уставшим — под глазами тени, на скуле свежая царапина. — Ты преследуешь меня? — устало спросила Лина. — Я видел, как ты зашла. Решил, что кофе тебе нужнее, чем мне. — Он поставил стакан перед ней. — Латте с сиропом. Я помню, ты в детстве такое любила. Лина замерла. Она действительно любила латте с карамельным сиропом в девять лет. Откуда он... Хотя чему удивляться. Она тоже помнила, что он ненавидел кашу и всегда просил у неё жвачку после тренировок, когда их группы ещё пересекались в столовой. — Ты не обязан, — сказала она, не притрагиваясь к стакану. — Знаю. — Он сел напротив, не спрашивая разрешения. — Но я хочу поговорить. Нормально, без криков. — А кто кричал? Я никогда не кричу. Я говорю тихо, чтобы люди слышали каждое слово. Гордеев усмехнулся уголком губ. — Это да. Ты всегда умела словами бить больнее, чем кулаками. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это констатация факта. Он отпил свой американо, поморщился — видимо, остыл уже — и поставил стакан обратно. — Расскажи мне, — попросил он вдруг. — Как это было. Я знаю только то, что видел тогда на льду. И то, что говорили взрослые. Я хочу услышать от тебя. Лина смотрела на него долго, изучая каждую черту. Искала подвох, насмешку, желание оправдаться. Не находила. — Зачем? — Затем, что я должен знать. Я должен понимать, что именно сделал. Она молчала так долго, что он уже решил — не ответит. Но потом Лина заговорила. Голос её был ровным, почти безэмоциональным, только пальцы теребили край бумажного стакана. — Первая операция была через три часа. Меня увезли прямо со льда, даже родителям не дали попрощаться. Очнулась я через сутки — вся в трубках, нога в гипсе до самого бедра. Врач сказал маме при мне: «Повреждены связки, раздроблена лодыжка, задет нерв. Если повезёт — будет хромать, но ходить сможет. О спорте речи не идёт». Мне было девять. Девять, Саша. Я не знала, кто я без льда. Гордеев сидел неподвижно, сжимая стакан так, что бумага проминалась под пальцами. — Вторая операция — через полгода. Пытались восстановить подвижность. Было больно, очень больно. Я орала так, что медсёстры сбегались. А потом реабилитация. Месяцы, когда я училась заново сгибать ногу. Месяцы, когда я смотрела в окно на детей, которые бегают, и ненавидела тебя так, что хотелось выть. — Лина... — Не перебивай. — Она подняла на него глаза, и в них было что-то такое, от чего ему захотелось провалиться сквозь землю. — Третья операция, когда мне было одиннадцать. Решили рискнуть, сделать чистку сустава, убрать спайки. Если бы не получилось — я бы навсегда осталась с тростью. Получилось. Чудом, везением или потому что я упёртая, как баран. Врачи сказали: «Можешь пробовать кататься, но осторожно». Я вышла на лёд через месяц. Упала двадцать семь раз за первую тренировку. Нога не держала. Я плакала прямо на льду, а потом вставала и снова падала. И так каждый день, пока не смогла стоять. В кафе было шумно — играла музыка, за соседним столиком смеялись девушки, пахло выпечкой и кофе. Но для них двоих будто выключили звук. — Я не знал, — хрипло сказал Гордеев. — Я думал... мне говорили, что всё обошлось. Что тебя прооперировали и всё хорошо. — Тебе врали, — просто сказала Лина. — Потому что ты был ребёнком, подающим надежды. А я была просто девочкой, которая могла не пойти. Кому какое дело? Он молчал долго. Опустил голову, сжимая переносицу пальцами. — Я бы пришёл, — сказал он наконец. — Если бы знал. Я бы пришёл каждый день. — Не пришёл бы. Мы были детьми. Дети не ходят в больницы к тем, кого случайно покалечили. Они боятся. — Я боялся, — признался он. — Я тогда убежал с арены и не мог остановиться. Меня рвало в раздевалке от страха. Я думал, что убил тебя. Лина смотрела на него и видела мальчишку, который стоял на коленях на окровавленном льду. Тот мальчишка был напуган по-настоящему. Не за карьеру, не за наказание — за неё. — Ты не убил, — тихо сказала она. — Но что-то во мне умерло тогда. Он поднял на неё глаза. В них блестело что-то, чему Лина отказалась верить. — Я верну это, — сказал он твёрдо. — Всё, что забрал. Я не знаю как, но я верну. — Не надо, — покачала головой Лина. — Ты ничего не должен. Просто... оставь меня в покое. — Не могу. — Почему? Гордеев посмотрел на неё в упор. — Потому что ты единственная, кто смотрит на меня не как на хоккеиста. Ты видишь того придурка, который всё испортил. И пока ты меня не простишь, я не смогу жить дальше. Лина встала, забрала свой так и не тронутый кофе. — Прощение — это не то, что можно потребовать. И не то, что даётся просто так. Докажи, что ты изменился. Тогда поговорим. Она ушла, оставив его сидеть за столиком с двумя остывшими стаканами. На улице снег с дождём усилился, но Лина шла медленно, чувствуя, как внутри что-то трескается. Тонкая корка льда, которой она окружила сердце восемь лет назад. Она не хотела замечать, что трещины эти появились не от ненависти. --- Гордеев смотрел, как её фигура исчезает в снежной круговерти за окном. Достал телефон, нашёл в контактах номер своего агента. — Слушай, у нас есть какие-нибудь пересечения по медийке с фигурным катанием? Благотворительные вечера, совместные проекты? Мне нужно... — он запнулся. — Мне нужно попасть в одно место. — Ты заболел? — удивился агент. — Ты же терпеть не можешь светские мероприятия. — Заболел, — согласился Гордеев. — И лечение только одно. Он отключился и посмотрел на стакан, к которому Лина так и не притронулась. Она не выпила кофе. Но она говорила с ним. Впервые за восемь лет — говорила, а не кричала. Это было начало. Хрупкое, почти незаметное, как первая трещина во льду. Он не знал, что Лина, уже сидя в такси по дороге домой, сжимала в руках забытую кем-то на столике хоккейную нашивку. С эмблемой его клуба. Должно быть, обронил, когда садился. Она хотела выбросить её в окно. Вместо этого спрятала в карман куртки. Иногда грань между «ненавижу» и «люблю» тоньше лезвия конька. Она начинала это понимать.