Иногда грань между "ненавижу" и "люблю" тоньше лезвия конька

Глава 4 Лина не спала всю ночь. Она ворочалась в кровати, слушая, как за окном воет ветер, и ненавидела себя за то, что в кармане куртки до сих пор лежит чужая нашивка. Несколько раз порывалась выбросить, но рука не поднималась. В конце концов она сунула её в ящик прикроватной тумбочки, задвинула подальше и приказала себе забыть. Не получилось. Утром на тренировке она была сама не своя. Дважды срывала каскад, один раз упала с приземления, чего с ней не случалось месяцами. — Морозова, твою дивизию! — орала Тамара Ивановна с бортика. — Ты где витаешь? У тебя произвольная через три недели, а ты базовые элементы собрать не можешь! — Я в порядке, — процедила Лина, поднимаясь со льда и отряхивая колени. — Ты не в порядке. Ты как зомби. — Тренер подошла ближе, понизила голос. — Это из-за хоккеистов? Я видела, как ты на них смотришь. Особенно на Гордеева. Лина дёрнулась, будто её ударили. — Я ни на кого не смотрю. — Не ври мне, девочка. Я тебя с пяти лет знаю. — Тамара Ивановна вздохнула. — Слушай, у меня к тебе разговор. Есть предложение. — Какое? — Через две недели благотворительный вечер. Спонсоры, меценаты, вся элита нашего спорта. Хоккеисты, фигуристы, лыжники — все в сборе. Нам нужно показать лицо, пообщаться с людьми, которые дают деньги. — Я не хочу. — А кто хочет? — усмехнулась тренер. — Но ты у нас не просто фигуристка, ты лицо возвращения. История надежды. Они любят такие истории. Лина промолчала, растирая замёрзшую ладонь. — И Гордеев там будет, — добавила Тамара Ивановна будто невзначай. — Его агент уже подтвердил участие. Так что если хочешь что-то выяснить — там и выясняй. На людях, под камерами. Он не посмеет послать тебя. — Я не собираюсь ничего выяснять, — отрезала Лина. — Мне плевать на него. — Конечно, плевать. Поэтому ты третью ночь не спишь и элементы срываешь. Тренер развернулась и пошла к выходу, оставив Лину одну посреди льда. Чёрт. --- Благотворительный вечер оказался именно таким, каким Лина его себе представляла: чопорным, душным и бесконечно фальшивым. Огромный зал в отеле «Астория», люстры, изображающие ледяные кристаллы, столы с белыми скатертями и толпы людей в костюмах и вечерних платьях, которые говорили о спорте, не имея ни малейшего понятия, чего этот спорт стоит. Лина чувствовала себя неуютно в длинном тёмно-синем платье, которое мама уговорила её купить специально для этого вечера. Оно было красивым, открывало плечи и лодыжки, но Лина всё время ловила себя на том, что одёргивает подол, пытаясь спрятать шрам. — Расслабься, — шепнула ей Алиса, подруга по сборной, которая тоже припёрлась на эту пытку ради спонсорских контрактов. — Ты выглядишь шикарно. И шрама твоего никто не видит, если ты сама не будешь на него показывать. — Я не показываю. — Ты закатываешь глаза каждый раз, когда кто-то смотрит в твою сторону. Это хуже, чем показывать. Лина хмыкнула, но промолчала. Алиса была права. Как обычно. Они лавировали между столиками, улыбаясь нужным людям и делая вид, что им ужасно интересно обсуждать, кто сколько пожертвовал на строительство новой ледовой арены. Лина уже собралась сбежать в туалет и просидеть там до конца, когда увидела ЕГО. Гордеев стоял у дальнего столика в компании каких-то важных дядек в пиджаках. На нём был тёмный костюм, который сидел так, будто сшит специально на него — подчёркивал широкие плечи и узкую талию, делая его похожим не на хоккеиста, а на модель с обложки. Он что-то говорил, улыбался, но улыбка не доходила до глаз. А потом он поднял голову и встретился с ней взглядом. Лина застыла на месте. Алиса что-то говорила рядом, но слова пролетали мимо. Был только он. И это дурацкое чувство в груди, которое она отказывалась признавать. Гордеев извинился перед собеседниками и направился прямо к ней. — Лина, — сказал он, подходя. — Ты пришла. — Меня заставили, — ответила она ровно. — А ты, я смотрю, в своей стихии. Спонсоров охмуряешь? — Работа, — он пожал плечами, но в глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. — Терпеть не могу эту мишуру, но без денег никуда. — Вот мы и нашли общий язык, — усмехнулась Лина. — Оба терпеть не можем этот вечер. Гордеев улыбнулся — впервые по-настоящему за всё время их разговора. — Это уже прогресс. Раньше ты меня просто ненавидела, теперь мы вместе ненавидим одно и то же. — Не наглей. Алиса с интересом переводила взгляд с одного на другого, но вмешиваться не рискнула. Вместо этого она тактично сделала вид, что заметила подругу в другом конце зала, и испарилась. — Потанцуем? — вдруг спросил Гордеев. Лина опешила. — Что? — Танец. Медленный. Видишь, оркестр играет? — он кивнул в сторону сцены, где музыканты настраивали инструменты. — Это благотворительный вечер, тут принято танцевать. А ты выглядишь так, будто готова сбежать. Я предлагаю альтернативу. — С тобой танцевать? — Лина подняла бровь. — Ты головой ударился на тренировке? — Нет. Просто подумал, что если уж мы оба здесь мучаемся, то почему бы не скрасить друг другу вечер. — Он помолчал. — Или ты боишься? Детский приём. Самый глупый и самый действенный. — Я ничего не боюсь, — процедила Лина. — Тогда пошли. Он протянул руку. Лина смотрела на его ладонь — широкую, с мозолями от клюшки, и думала о том, что восемь лет назад эта рука держала ту самую клюшку. Которая порвала ей ногу. Но сейчас в этой руке не было клюшки. Только приглашение. Она вложила свою ладонь в его. --- Музыка лилась тягучая, медленная, как карамель. Гордеев вёл уверенно, хотя было заметно, что на льду ему привычнее, чем в танце. Лина чувствовала его руку на своей талии — осторожную, будто он боялся сжать сильнее и снова что-то сломать. — Ты не дышишь, — тихо сказал он. — Дышу, — выдохнула она. — Расслабься. Я не укушу. — Я не боюсь, что укусишь. — А чего ты боишься? Лина подняла голову. Они были так близко, что она видела свои отражения в его зрачках. Видела себя — растерянную, злую, но почему-то не убирающую руку с его плеча. — Себя, — честно ответила она. — Я боюсь себя рядом с тобой. Гордеев замер на секунду, потом продолжил движение, увлекая её в плавный поворот. — Почему? — Потому что я должна тебя ненавидеть. Я имею право тебя ненавидеть. Но когда ты рядом... — Что? — Я забываю, за что. Он остановился. Прямо посреди танцпола, среди кружащихся пар. Взял её лицо в ладони — осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла. — Ты имеешь право ненавидеть меня, — сказал он тихо, только для неё. — Имеешь право злиться, кричать, требовать всё, что захочешь. Но если ты забудешь ненавидеть — я буду самым счастливым человеком на земле. — Саша... — Я не прошу прощения, — перебил он. — Потому что слова ничего не значат. Я прошу шанс. Один шанс доказать, что я не тот мальчишка, который сломал тебе жизнь. Что я вырос. Что я могу быть... другим. Лина смотрела в его глаза и тонула. Тонула в серо-голубой глубине, в отчаянной искренности, в надежде, которую она видела там впервые. — Один, — сказала она хрипло. — Один шанс. Если ты снова сделаешь больно — я уйду навсегда. И не ищи меня. Он улыбнулся — светло и немного растерянно, будто не верил своему счастью. — Я не подведу. Они снова закружились в танце, и Лина впервые за долгие годы позволила себе не контролировать каждое движение. Просто плыть по течению, чувствуя тепло его рук и бешеный стук собственного сердца. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Что я делаю? Он же враг. Он сломал мне ногу, он украл у меня три года жизни». Но другая мысль, более сильная, перебивала первую: «Он держит тебя так, будто ты самое ценное, что у него есть. Когда тебя держали так в последний раз?» Никогда. Ответ пришёл сам собой. Никто и никогда не смотрел на неё так, как Гордеев смотрел сейчас. Музыка стихла. Они остановились, но он не убрал руки. — Спасибо, — сказал он просто. — За что? — За то, что поверила. Хотя бы на три минуты. Лина хотела ответить что-то колкое, вернуть привычную броню, но не успела. — Гордеев! — раздалось откуда-то сбоку. — Ты чего тут прохлаждаешься? Там спонсоры тебя потеряли! К ним подходил высокий мужчина в дорогом костюме — судя по виду, агент или менеджер. Гордеев поморщился, но руку с талии Лины убрал. — Иду, — бросил он. Потом повернулся к Лине. — Я позвоню. — Ты не знаешь мой номер. — Узнаю. — Он улыбнулся на прощание и ушёл, растворившись в толпе важных людей. Лина осталась стоять посреди пустеющего танцпола, чувствуя, как на губах против воли расползается улыбка. Она ненавидела его. Правда. Но когда он смотрел на неё так... ненавидеть становилось невозможно. --- Домой она вернулась заполночь. Мама уже спала, в квартире было тихо и темно. Лина прошла в свою комнату, села на кровать и долго смотрела в одну точку. Потом открыла ящик тумбочки, достала хоккейную нашивку, которую так и не выбросила. Повертела в пальцах. Телефон завибрировал. Незнакомый номер. «Привет. Это Саша. Если захочешь поговорить — я здесь. Если нет — тоже пойму. Спокойной ночи, Лина.» Она перечитала сообщение три раза. Палец завис над экраном, не решаясь написать ответ. В конце концов она набрала одно слово: «Привет.» И выключила телефон, чтобы не видеть его ответа. Чтобы не сорваться. Чтобы не признаться самой себе, что эти дурацкие три точки на экране, означающие, что он печатает, заставили её сердце биться быстрее. За окном падал снег. Первый настоящий снег в этом году. Лина смотрела на него и думала о том, что лёд бывает разным. Твёрдым, как её ненависть. Хрупким, как её доверие. И тающим, как снежинки на тёплой ладони. Её ладонь всё ещё хранила тепло его руки. Она ненавидела себя за это. Но ничего не могла с собой поделать.